Часть 61

      Боль была старым знакомым — глухой, упрямой пульсацией в боку, острым жжением под рёбрами и общей разлитой ломотой, наградой за то, что выжал из себя всё до последней капли. Она не мешала, а просто была, как шум дождя за окном, фоном для более важных процессов. Я лежал на спине, чувствуя под собой холодную влажную землю, и сквозь полуприкрытые веки видел серое небо и фигуру Шисуи, который стоял неподвижно, а его взгляд был тяжёлым и прицельным, как натянутая тетива.       Итачи лежал в трёх шагах, погружённый в сон, который ему подарила она — Нана Шимура, моя бабушка. Мысль об этом всё ещё вызывала странный, почти неловкий сбой в привычном течении мыслей, но это было не недоверие, потому что факт был налицо, вонзившись в сознание кристально ясными осколками чужого знания. Абсурдность ситуации отступала перед практической ценностью полученного.       В голове, поверх боли, тихо перестраивалась карта мира. Левитация — это слово было лишь ярлыком для чего-то более глубокого: не полёт, а иной способ быть в пространстве, отказ от самой идеи «верха» и «низа», если того хотела воля. И второй принцип, тот, что лежал в основе «Одного За Всех», — не грубое насилие над телом, как мой Импульс, а идеальный, бесконечно воспроизводящийся цикл, элегантная математика силы, где каждое усилие прибавляет. Мой метод был кувалдой, а этот — точным, самозатачивающимся резцом, и чтобы его освоить, нужно было сначала выжить.       Шисуи молчал, оценивая ситуацию. Он видел мои раны и моё истощение, видел беспомощного Итачи рядом, и его прагматичный ум взвешивал риски: броситься в атаку, оставив напарника уязвимым, или обеспечить его безопасность, позволив мне уйти. Он был хорошим солдатом и, что важнее, хорошим другом, так что я знал, что он выберет.       С видимым усилием, заставив тело подчиниться через волю, я приподнялся на локте и сымитировал приступ кашля — мне не было необходимости притворяться, потому что кровь на губах была настоящей. Шисуи не дрогнул, но его поза, и без того собранная, стала ещё плотнее, готовой к мгновенному рывку.       — Ты не станешь атаковать меня, — мой голос прозвучал хрипло, но ровно, — ведь иначе у тебя станет на одного друга меньше. А бессознательный Итачи будет держать тебя здесь, и ты будешь защищать его вместо того, чтобы преследовать меня.       Он не ответил словами, но ответом послужили молчание и взгляд, в котором читалось ледяное признание правоты. Он понял игру и то, что я не смогу погнаться за ним при таких обстоятельствах.       Я медленно, будто преодолевая невыносимую тяжесть, поднялся на ноги. Земля плыла подо мной, но это была лишь иллюзия, которую я игнорировал. Я развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, в сторону густой стены тумана, поднимавшегося из расщелин. Шаг был неровным, тело покачивалось — идеальная картина истощённого беглеца, и я чувствовал, как его взгляд прожигает мне спину, как в нём борются долг и ярость. Но прагматизм победил, и никаких шагов сзади не последовало.       Туман принял меня в свою белесую, слепую пустоту. Я прошёл несколько десятков шагов, слушая лишь собственное дыхание и отдалённый шум воды, и только тогда остановился, потому что пришло время проверить теорию на практике.       Я закрыл глаза, отсекая всё лишнее: боль, остаточную дрожь в мышцах, память о пронзительном взгляде Шисуи. Внутри, в самой глубине, где обитала холодная, безэмоциональная суть, ждала сила Инь — тонкая, всепроникающая субстанция воли. Я сосредоточился на том, чтобы перестать признавать притяжение, и это было похоже на то, как перестаёшь замечать фоновый шум, только шумом была тяжесть собственного тела. И она отступила — не резко, не с толчком, а просто вес ушёл, и я больше не чувствовал давления подошв о грунт. Я парил в сантиметре от земли, абсолютно неподвижно, без звука и всплеска чакры, лишь с одним странным, непривычным ощущением невесомости, будто я стал воздушным шариком, который забыли привязать.       Внутри что-то отозвалось тихим, беззвучным щелчком удовлетворения — гипотеза подтвердилась. Я мысленно «наклонился» вперёд, и тело плавно, без малейшего усилия, поплыло вперёд, скользя над самыми камнями. Движение было не быстрым, напоминая перемещение в густой воде, но абсолютно бесшумным и не требующим затрат сил. Я плыл по воздуху, медленно набирая высоту и огибая стволы деревьев, и это был не полёт птицы, а парение призрака, не связанного законами тверди.

      ***

      Четыре дня пути стали монотонной процедурой выживания и незаметного движения. Теперь я не карабкался по скалам, а поднимался вдоль них, как пузырёк в толще воды, не оставляя следов. Ночью я плыл над самыми труднопроходимыми тропами, а днём замирал на узких карнизах или прямо под сводами пещер, недоступных для пешего подъёма. Пищей мне служили коренья, случайные ягоды и одна невезучая птица, пойманная и съеденная безо всякого удовольствия. Раны потихоньку затягивались, а чакра, капля за каплей, возвращалась в опустошённые резервуары. Мысли текли плавно, возвращаясь к новым принципам, обкатывая их, как гладкие камни в руке. Левитация переставала быть трюком, становясь новым способом восприятия пространства, где вертикаль и горизонталь теряли былой смысл.       Когда я пересёк границу Страны Дождя, усталость стала привычным состоянием, почти комфортным, а до Амегакуре оставалось меньше суток. Я скользил над дном узкого каньона, где даже вечный здешний дождь был лишь тяжёлыми, редкими каплями, сочившимися со скал, и тишина стояла почти абсолютной. Именно поэтому я почувствовал их раньше, чем увидел: не всплеск, а скорее затаённость, мгновенное искусственное подавление присутствия. Я замер в воздухе, зависнув в тени у стены каньона, и Хаге под плащом насторожился. Его маленькое тело стало каменным. Я угодил в засаду, и кто-то просчитал мой маршрут, ожидая моего прибытия.       Из-за поворота, будто вырастая из самой каменной пыли, возникла первая фигура в безликой белой маске АНБУ. Затем вторая появилась сверху, на уступе, третья и четвёртая — по флангам, из-за глыб. Пятую я не видел, но чувствовал её холодное, выжидающее присутствие где-то на кромке обрыва, прикрывающей выход. Мне достаточно было лишь одного взгляда на противников, чтобы понять, с кем я столкнулся: Корень. Данзо не забыл и прислал мясорубку.       Они не произнесли ни слова. Их атака была безупречным смертельным балетом. Земля подо мной взорвалась стальными шипами, сверху обрушился град кунаев, летящих по перекрывающим траекториям, а с двух сторон ринулись бойцы с короткими мечами, чьи движения дополняли друг друга, не оставляя ни щели, ни надежды. Будь я на земле, полагайся на остатки чакры или грубую силу, мне бы пришлось очень худо, но я уже не был привязан к земле.       Я просто отплыл в сторону и вверх, как лист, подхваченный внезапным дуновением. Шипы впились в пустоту там, где я только что парил, кунаи просвистели мимо, потому что их траектории были рассчитаны на уклонение по земле, а не на парящую мишень, а двое мечников, уже начавшие доворот для добивания, на мгновение застыли в неестественной позе — их мишень ускользнула в третье измерение, в воздух.       Этого мига хватило. Я не стал отлетать далеко, а позволил себе чуть «спуститься», сместив центр тяжести, и оказался за спиной левого нападавшего, всё ещё находясь в воздухе, в полуметре от него. Чакры для мощного удара не было, но в руке у меня был зажатый обломок камня, и я помнил, как именно устроен человеческий череп в месте соединения с позвоночником. Удар получился отключающим. Тихий хруст дошел до моих ушей. Тело обмякло и рухнуло, а я уже не смотрел на него, потому что лёгким движением воли оттолкнулся от воздуха, скользя боком и уходя из зоны удара второго мечника и тонкой струи огня, пущенной сверху с уступа.       Пятеро. Один нейтрализован внизу. Один противник был на уступе. По всей видимости это мастер ниндзюцу и букидзюцу. Еще один занял позицию у входа, блокируя самый простой путь отступления. Еще одного я ощущал где-то наверху. Вероятнее всего, это был командир группы, которому требовалась полная картина боя, чтобы отдавать приказы.       Тактика отряда стандартна: они ждали, что я попытаюсь вырваться вперёд или вверх по склону, но они явно не учли, что «вверх» для меня теперь не значит «карабкаться». Я поплыл глубже в каньон, к шиноби на уступе. Моё движение было похоже на полёт совы — бесшумное, плавное, но с резкими изменениями направления. Я поднимался вдоль стены, то ускоряясь, то зависая на месте. Для противника это было чистое безумие: цель двигалась не по земле и не по предсказуемой дуге прыжка, а как хаотичная муха, не подчиняющаяся гравитации.       С уступа ударил поток огня — упрощённое, но от того не менее опасное «Драконье пламя». Я не стал уворачиваться вбок, а резко взмыл вверх, описав дугу над струёй пламени, и оказался прямо над уступом, позади врага. Его маска резко задралась вверх, руки судорожно складывали новую печать, но я не стал давать ему шанса, а просто отключил левитацию на долю секунды. Гравитация, как верный пёс, мгновенно вцепилась в меня, и я рухнул на него всем весом с высоты нескольких метров. Мы свалились с уступа, но за мгновение до удара о камни я снова включил левитацию, погасив скорость, и отплыл в сторону, на маленький выступ, а он рухнул на камни, не успев сгруппироваться. Звук падения был глухим и окончательным.       Оставшиеся поняли, что игра изменилась. Они отступили, сузив кольцо, и обменивались быстрыми, почти невидимыми жестами. Тот, что у входа, начал плести сложную, многосоставную печать, готовя что-то масштабное. Он явно собирался использовать какой-то барьер или другое фуиндзюцу, которое должно было сковать всё пространство каньона, включая воздух. Идеально — значит, он на время обездвижен и полностью сконцентрирован на технике.       Я поднялся к тому, что был наверху, на кромке каньона, поднимался по вертикальной стене, как паук, но без всяких усилий, просто плывя вдоль камня. Он встретил меня веером сюрикенов. Он был готов к моему появлению. Сенсор, видимо. Сюрикены пролетали ниже, выше, левее — он целился в того, кто должен был пригибаться или отпрыгивать, а я просто висел неподвижно в воздухе там, где ударов не ожидалось. Он отпрыгнул от края, рука потянулась к свитку за спиной, и я поплыл к нему по воздуху коротким, зигзагообразным путём. Его клинок блеснул, быстрый и точный выпад устремился мне прямо в горло, но я резко опустился вниз на полметра, позволив клинку пройти над головой, и, продолжая движение вперёд, оказался у него под боевой стойкой. Моя собственная рука ударила ему в основание горла с минимальным давлением, за которым последовали хрип и падение.       И в этот момент каньон взревел. Техника того, что у входа, сработала: стены содрогнулись, и из камня выросли гигантские лапы, сплетённые из глыб и пыли, которые должны были заполнить собой всё пространство, раздавить и захоронить. Каменные пальцы смыкались даже в воздухе, пытаясь создать непроходимую решётку, но это означало, что его защита теперь равна нулю — вся его чакра ушла в этот грохочущий хаос.       Я не стал прорываться сквозь смыкающиеся каменные клешни, а поплыл вверх, к самому своду каньона, где скалы сходились, оставляя лишь узкую щель. Для любого другого это была бы ловушка, но для меня это оказался коридором. Я вплыл в эту щель, скользя над самой поверхностью камня, и оказался над полем боя. Небольшой крюк и вот я уже нахожусь за спиной того, кто всё ещё концентрировался на поддержании техники. Он стоял, уставившись на своё творение. Его маска была повёрнута к центру бури, поэтому он не увидел, как я бесшумно спустился сзади, коснувшись земли без звука. Каким-то шестым чувством он все же почувствовал мое присутствие, но успел лишь дёрнуться — в его позе читалось чистое, профессиональное недоумение.       Я не стал тратить время и вложил в пальцы последние крохи чакры, собрав их в точку размером с горошину. Миниатюрная, смертельная сфера Распада была поднесена к маске бедного шиноби. Белый фарфор и часть того, что было под ним, перестали существовать, оставив после себя идеально гладкий, обожжённый срез, и тело рухнуло. Каменные лапы замерли, заколебались и с грохотом рассыпались в груду булыжников.       Тишина, наступившая после, была оглушительной, и её нарушал лишь свист ветра в расщелинах да моё собственное хриплое дыхание. Я стоял на земле, опираясь о груду камней, и чувствовал, как адреналин отступает, обнажая пустоту и новую, костную усталость, но под ней холодное, ясное пламя удовлетворения горело ровно и негромко. Пять профессионалов «Корня», высший эшелон — двое убиты, трое выведены из строя, и сделано это было почти без чакры, почти одной лишь новой, странной геометрией движения. Теория выдержала проверку боем, и левитация оказалась не просто уловкой для бегства, а в узком пространстве, против дисциплинированных бойцов, ошеломляющим тактическим преимуществом, ломающим все их шаблоны.       Я сделал шаг, чтобы подойти к ближайшему телу, сорвать маску и провести обычный, безличный досмотр, однако в этот миг шестое чувство, отточенное в «Корне» и отшлифованное в Акацуки, взревело тихой, чистой сиреной. Движение пришло сзади, с той мёртвой зоны, которую, казалось, я только что очистил. Оно было бесшумным, напоминая скольжение тени, но при этом незнакомец обладал, знакомой до боли, подавленной агрессией «Корня». Времени разворачиваться не было, и не было чакры для резкого манёвра. Оставалось только положиться на рефлексы, вбитые в плоть и кости.       Я резко, почти падая, рванул корпус влево, позволяя лезвию, просвистевшему у самого горла, рассекая воздух, и, используя инерцию от этого же движения, я развернулся на кончиках пальцев. Моя правая рука, всё ещё сжимавшая обломок камня, описала короткую, жёсткую дугу назад, через плечо, наотмашь, и удар пришёлся точно в центр белой, безликой маски. Раздался сухой, звонкий треск керамики, и маска разлетелась на осколки, осыпавшись с лица нападавшего.       И в этот миг, прежде чем мой мозг успел обработать увиденное, тело уже действовало по протоколу нейтрализации: я оттолкнулся от земли лёгким всплытием, зависнув в метре над землёй, и занёс для удара кулак, на этот раз целясь точно в висок, но замер, потому что теперь, без маски, я видел лицо. Грязь, царапина от осколка на щеке, короткие, небрежно подстриженные каштановые волосы, слипшиеся от пота, и широко распахнутые, полные ярости, боли и того самого, знакомого до тошноты глаза, выжженного пустотой отчаяния, которое я видел в зеркале в первые месяцы «Корня».       Это была Хиси. Не «Сорок два» и не агент. Хиси — та самая девочка, которая вместе со мной и Онсэем пережила ад тренировок, которая плакала над его телом в том лесу, которая прошептала мне «помни» на похоронах и исчезла в недрах организации.       Время будто сжалось, стало тягучим и плотным. Мой кулак, заряженный остатком дикой, рефлекторной силы, застыл в сантиметре от её виска. Я парил над ней, а она, отшатнувшись от удара, смотрела вверх сначала невидящим, яростным взглядом солдата, готового умереть, а потом в её глазах что-то дрогнуло, и ярость сменилась шоком, затем медленным, леденящим узнаванием. Она смотрела на высокую, худую фигуру в чёрно-красном плаще Акацуки, с бледным, иссечённым шрамами лицом, парившую в воздухе, как неземное видение, на того, кто только что бесшумно разобрал на части пятерых её напарников.       Её рука, всё ещё сжимавшая танто, опустилась, и губы приоткрылись, но не издали ни звука — только короткий, сдавленный выдох, в котором было всё: и «ты», и «как», и «почему». Я медленно опустил кулак, левитация удерживала меня на месте, и я смотрел на неё сверху вниз, а она — снизу вверх. Между нами висели осколки её маски, годы, приказы Данзо и тяжёлое, невысказанное знание о том, что обратной дороги для нас обоих больше не существует.       Ветер в каньоне завыл чуть громче, принося запах крови, камня и далёкого дождя, а я всё ещё не находил слов. Внутри не было паники, не было ностальгии — лишь холодный, стремительный пересчёт всех переменных.