Часть 15

             Она проснулась от того, как тишина переломилась. Не от звука — от перемены в самом воздухе: он вдруг стал слишком плотным, слишком живым для этого дома, где даже стены привыкли молчать.       В спальне царил серый, остывший полумрак. Жаровня выдохлась ещё затемно, оставив после себя лишь пепел — сухой, мёртвый. Утро пробивалось сквозь щели ставен жёлтыми кинжалами, ложилось на пол рубцами света. Холод заползал под плащ, щипал кожу, но Иасо не шевелилась. Она боялась спугнуть это зыбкое состояние, в котором воздух ещё не успел остыть до пустоты.       Посейдон сидел напротив — на сбившейся шкуре, прислонившись спиной к стене. Он не спал. Она знала это ещё до того, как распахнула веки. Но сейчас он не смотрел на неё. Его лицо было опущено к собственной руке.       На его пальце сидел голубь.       Иасо моргнула. Птица топталась, похлопывала крыльями, косила круглым чёрным глазом-бусиной. К лапке был привязан крошечный свиток.       Посейдон будто забыл о её существовании — всё его естество растворилось в голубе. Он пытался — осторожно, чтобы не спугнуть, — пересадить птицу с пальца на колено. Движение вышло текучим, почти невесомым: он опустил кисть, подставляя колено, замер, давая голубю время привыкнуть. Птица не послушалась. Вспорхнула — и вернулась на прежнее место. Коготки царапнули кожу, оставив белые борозды.       Он выдохнул сдавленно, беззлобно, будто огрызнулся на самого себя. Потёр место, где впились когти. И снова попытался. Снова — голубь остался на руке.       Иасо молчала. В груди, где последние дни простиралось лишь выжженное поле, что-то шевельнулось — слабо, как первый росток после пожара. Краем глаза она заметила на краю шкуры гребень — тот самый, из слоновой кости, из сундука Акесо. А на плечах Посейдона — шнурок. Собирался перевязать волосы, да так и не закончил.       Птица была не простой. Таких не посылают с вестями чужие — таких приручают друзья.       Она села на ложе, откинула спутанные пряди с лица и протянула руку к голубю.       — Лети ко мне, солнышко, — сказала она хрипло, но в голосе прорезалась та особенная, тёплая нота, с которой разговаривают лишь со старыми друзьями.       Голубь встрепенулся, повертел головой, глянул на неё — и перелетел. Легко, привычно, будто только этого и ждал. Устроился на её плече, прижался тёплым боком к шее. Коготки вцепились в ткань хитона. Посейдон проводил птицу взглядом. И только потом повернулся к Иасо. Она ничего не сказала. Просто подняла руки, взяла голубя в ладони — бережно, пальцы сомкнулись вокруг живого, трепещущего тепла — и начала развязывать узел на его лапке.       Свиток освободился, Иасо развернула его. По торопливым закорючкам и жирным кляксам она узнала почерк Гермеса.       «Иасо, солнышко моё» — прочитала она и невольно улыбнулась.       Дальше шла зачёркнутая строка. Потом снова — «и тебе привет, я знаю — ты смотришь поверх её плеча.       Как вы там? Я бы сам прилетел проведать, но — Зевс меня раздери — Арес в бешенстве, разносит всё, до чего дотягивается, а мне разгребай. Так что пишу на ходу, голубь уже устал ждать, пока я соберусь с мыслями.»       Иасо представила: он сидит на краю стола, болтает ногой, перо в одной руке, голубь в другой — и тот клюёт его за палец.       «У нас тут столько всего произошло… начну с самого главного. Дионис прошёл этот дурацкий урок! Первый, представляешь? И прошёл его хитростью — я в восторге! Такую историю при встрече расскажу — эпичнее не придумаешь!»       Иасо задержалась на этой строчке. Перечитала дважды. И почему-то посмотрела на Посейдона.       «Афродита… я не знаю, что с ней делать. То злая ходит, то днями в саду. Розами уже весь Олимп засадила, колючки везде. Я иду по коридору и сначала смотрю под ноги, а потом вперёд. Если так дальше пойдёт, мы все заживо зарастём.»       Она нахмурилась. Не её это забота — Олимп. Но Гермес пишет не просто так.       «Аполлон, ты не поверишь, всё ещё пытается добиться той нимфы. Всё ещё страдает. Я уже предлагал ему отвлечься — нет, только вздыхает и берёт новую струну. Сдам я его тебе, честное слово. Отпаивай своими травами, у тебя хорошо получается.»       Она покачала головой. Аполлон. Вечный страдалец.       «Заходил я, кстати, в царство дяди. Хоть там все спокойно. Тритон славный парень. Сразу, правда, чуть трезубцем меня не зашиб, когда я в первый раз появился. Но мы поладили. Амфитрита мудрая, держит всё под контролем.       Держитесь там. Я постараюсь вырваться к вам, как только разгребу этого Ареса. Может, и Аполлона с собой прихвачу — пусть хоть отвлечётся от своей Дафны. Хотя, боюсь, он по дороге начнёт петь о любви к ней, и я выпрыгну из колесницы. Так что, может, без него.       Мне вас не хватает. Не говорите никому, что я это сказал — репутация пострадает.              Иасо, береги его, он без тебя пропадёт. А ты — не дай ей пропасть. Договорились?»       Она дочитала до конца. В самом низу, уже совсем мелко:       «P.S. Голубя зовут Пирр. Не обижайте его. И не съешьте. Он хороший.»       Иасо усмехнулась. Погладила птицу по головке, та довольно заурчала. Потом сложила свиток, бережно провела пальцами по сгибу, словно запоминая каждую складку. Письмо пахло Гермесом — дорогой, ветром и чем-то сладким, как мёд.       — Прочти, — сказала она, протягивая письмо Посейдону.       Он взял свиток. Читал долго. Дважды. Вернулся к строчке о Тритоне. Перечитал. Потом — к строчке о Дионисе. Замер.       «Хитростью.»              Пальцы, державшие бумагу, сжались — рефлекторно, почти незаметно. Мысль впилась под кожу: «Если Дионис обошёл правила, значит, в них есть щель. Не ломиться в закрытые ворота — найти лазейку. Или сделать вид, что ворот не существует.»       Он читал не буквы, а видел цепь. Невидимую, холодную, давящую на плечи.       Иасо не спрашивала. Только смотрела на его лицо — на то, как дрогнули желваки, как пальцы сжали свиток, как взгляд ушёл куда-то внутрь, туда, куда она не могла за ним последовать.       Он медленно сложил бумагу. Спрятал в складках хитона, у самого сердца, туда, где вода не достанет даже в самую лютую бурю. Потом перевёл глаза на голубя. Тот нагло топтался на плече Иасо, косился чёрным глазом.       — Твой хозяин — болтун, — сказал Посейдон птице. — Но иногда говорит полезные вещи.       Иасо усмехнулась краем губ — устало, но тепло. Она поднялась, и трость привычно стукнула о пол — раз, другой. Ритм был ровным, без вчерашней дрожи, и Посейдон, не сказав ни слова, не предложив помощи, всё же проводил её взглядом: скользнул по ногам, проверяя, стоят ли ровно, по руке, сжимающей трость, и задержался на секунду дольше, чем требовалось. Он помнил вчерашнее: как она осела на пол в коридоре, как тело не слушалось, как она не позвала — просто упала. Сегодня она стояла сама. Значит, не лезть, не подходить, не делать из неё беспомощную — она это ненавидит. Но видеть он не перестанет.       — Пирра надо покормить, — сказала Иасо, и птица, услышав своё имя, встрепенулась на её плече, клюнула воздух. — Отдохнёт и полетит обратно.       Она не спрашивала, хочет ли он что-то передать, просто направилась к двери, и трость отбивала шаг ровно, без напряжения. Посейдон поднялся следом — не сразу, с заминкой, будто собирал себя по частям, и волосы его так и остались распущенными: шнурок висел на плечах ненужным напоминанием о том, что он так и не закончил.       На пороге кладовой Пирр вдруг вспорхнул и перелетел на его левое плечо. Посейдон замер. Утром он пытался усадить эту птицу — уговаривал, подставлял колено, — но она не слушалась. А теперь — сама.       «Наглая, как её хозяин.» — Мелькнуло в голове. Но под иронией проступило нечто тяжёлое — «Она не боится. Не подчиняется. Просто… села.» — Посейдон стоял не шевелясь. Он не знал, что делать с этим доверием, которого не просил.       Иасо остановилась, посмотрела на птицу на его плече, потом на его лицо.В её глазах мелькнуло удивление, но она ничего не сказала — только уголок губ дрогнул, и она отвернулась, открывая дверь кладовой.       Птица постояла секунду, наклонила голову, посмотрела ему в лицо — круглым чёрным глазом, блестящим, как галька на дне ручья. Иасо шагнула внутрь, достала с полки мешочек с зерном. Пирр перевёл взгляд на неё, затем на Посейдона. Потом вспорхнул и перелетел на её плечо. Он медленно потёр плечо — там, где были коготки. Осталось тепло. Или показалось.       В кладовой пахло сухими травами и деревом — горьковато, плотно, по-домашнему. Иасо поёжилась, но не от холода: Пирр на её плече переступил коготками, замер, и она насыпала на ладонь горсть зерна, птица спрыгнула на руку, склонила голову, застучала клювом — сухо, часто, как капли дождя по глине.       Она следила за Пирром. Посейдон стоял у двери, привалившись к косяку.       — Гермес намекнул, — сказала она, не поднимая глаз. — Все сейчас заняты своими уроками. Им не до нас. Значит, у нас есть время.       — Нет. — Он ответил ровно, почти безразлично. — Это значит, что завтра они могут вспомнить. Сегодня им плевать, а завтра Зевс спросит, как идет мой урок.       Иасо подняла глаза от Пирра и встретилась с ним взглядом. Пальцы, сжимавшие трость, замерли.       — Я не могу больше ждать, — сказал он.       — А я не собираюсь умирать по дороге. — Она помолчала, собираясь с силами. — Если пойдём сейчас — я не дойду. Мне нужно три дня. Не меньше.       Он стиснул зубы, скользнул взглядом по её ногам, по трости, и в голосе его появилась глухота, которой она не слышала раньше:       — Три дня. В прошлый раз ты говорила: "Я оценю твоё тело, выдержит ли нагрузку, сниму швы — и пойдём". Я ждал. Я лежал. Я делал всё, что ты сказала. А потом пришла стража, и твой план рассыпался. Теперь ты снова говоришь "три дня". А что через три дня? Придут соседи? Слух разойдётся? Или ты просто перенесёшь срок?       — Это не одно и то же. — сказала она. — Тогда я не знала...       — Не знала? — Он шагнул ближе. — Тогда кто меня удерживает, Иасо? Не Зевс — он далеко. Цепи приковали меня к тебе. Ты. Ты встаёшь между мной и водой. Каждый раз. И я не знаю, как тебя обойти.       Иасо не проронила ни звука. Пирр на её плече прижался к шее, будто чувствовал напряжение. И когда она заговорила, голос её был тихим, беззащитным в своей честности:       — Потому что ты рассыпешься по дороге. И тогда никакое море тебе не поможет.       Он замер. Дышал тяжело, прерывисто. Она ждала взрыва, но он посмотрел на пустой правый рукав, и в его глазах появилась не злость, а пустота.       — Ты не понимаешь. — Голос сорвался. — Я здесь месяц. Три недели из них я был без сознания, не чувствовал ничего: ни стен, ни цепей, ни того, что я не в море. А теперь я в сознании, и я не был в море уже неделю. Всего неделю. А кажется — вечность.       Иасо встретилась с ним взглядом, и внутри неё что-то растворилось — будто исчезла последняя опора, и теперь она держалась только на силе воли. Она хотела сказать что-то, но слова застряли.       «Он не преувеличивает. Без воды он не бог.»       — Три дня. — Повторил он тихо, с такой горечью, что она почувствовала её кожей. — Три дня, говоришь.       Он развернулся и вышел, не оглянувшись. В спине его читалась не злость, а усталость. Такая, когда уже всё равно.       Иасо осталась одна в кладовой, с Пирром на плече и с пустым дверным проёмом перед глазами. Она смотрела туда, где он только что стоял, и не могла заставить себя пошевелиться.       «Он не спорит. Он просто ушёл.»       Пирр клюнул её в ухо резко, требовательно. Она моргнула.       «Его надо догнать.» — Подумала она. Не чтобы спорить — просто чтобы он не остался с этой пустотой один.       Иасо оперлась на трость, оттолкнулась от стеллажа и шагнула к выходу, не давая себе времени передумать.       Она догнала его в кабинете. Он стоял у окна, спиной к ней, глядя в серое утреннее небо, которое всё ещё не хотело светлеть. Плечи напряжены, волосы распущены. Посейдон слышал, как она идёт — трость стучит: раз, два, пауза, три, — но не обернулся.       Иасо остановилась у порога, прислонилась к косяку. Выдохнула и сказала в спину:       — Ты не договорил. И я не договорила.       Он молчал. Не оборачивался.       — Ты сказал, что я — препятствие. — Она сказала ровно, устало. — Я не вставала между тобой и морем. Я вытаскивала тебя из того кошмара, куда ты провалился после стражей. Да, я довела себя до того, что теперь не могу идти. Но если бы я берегла себя, то растягивала бы твое лечение на месяц, и ты бы сейчас лежал в бреду. Я выбрала твоё быстрое восстановление вместо своего. И ты встал в ту же ночь. Мы идём к морю через три дня! Не через месяц!       Она помолчала. Пальцы на трости сжались так, что побелели костяшки.       — Я не препятствие. Я — причина того, что ты вообще можешь идти.       Он чуть наклонил голову — в её сторону. Не обернулся, но дал знать, что слышит.       — И если ты снова сорвёшься, — сказала она тише, но твёрже, — я сделаю то же самое. Снова вытащу. Даже если для этого мне снова придётся лечь на дно.       Он медленно повернулся. Окинул её взглядом — бледную, с тёмными кругами, трость дрожит в пальцах. В его глазах не было ни тепла, ни злости, ни пустоты — только усталость и слабое удивление.       «Сумасшедшая.» — Мысль пришла не как удар. Как волна поднялась откуда-то из груди, накрыла, оставила после себя тишину.       «Она говорит это спокойно. Будто о чём-то обыденном.»       Он задержал дыхание. На секунду. Этого хватило.       «Она действительно это сделает.» — Он знал это так же, как знал, что вода мокрая, а соль остаётся на коже даже после того, как волна уходит. Она уже делала это — сидела над ним в ту ночь, седая, с красными глазами, протягивая к нему ладонь.       Тогда она отвела глаза первой, только на мгновение.       — Я обещала довести тебя до моря. И доведу. Когда мы сможем до него дойти. Не раньше.       Его челюсть сжалась — коротко, беззвучно. Привычный жест, который она уже научилась читать.              — Ты всегда так уверена в своих словах?       — Только когда правдивы.        Посейдон изучал её лицо, искал что-то: сомнение, страх, ложь. Вглядывался долго, тяжело, как смотрят на море перед бурей, пытаясь угадать, что скрывается под тёмной водой. Не нашёл.       — Ты невыносима, — сказал он низко, но без злости.       — Знаю, — ответила она, и губы дрогнули в едва заметной усмешке.       Пирр на её плече прикрыл глаза, то ли дремал, то ли делал вид, что его не касается.       Пауза затянулась. Он всё ещё смотрел на неё, но уже иначе. Не в глаза. Ниже. Туда, где пальцы сжимали трость так, что костяшки побелели, где плечи держали её прямо, хотя каждая минута стояния стоила ей сил.       — Я знаю, что ты не взяла эту цифру с потолка, — сказал он. олос его стал ровным, жёстким. — Что тебе действительно нужно три дня, чтобы встать на ноги.       Посейдон шагнул вперёд, нависая над ней, и косяк впился в спину.       — Как мы идём к морю — решаешь ты. Ты знаешь остров. Я знаю, что делать, когда мы доберёмся. Твоё дело — восстановиться. В это я не лезу. Моё дело — цепи. И чтобы ты через три дня стояла на ногах.       Она вскинула на него глаза, и что-то в её лице изменилось. Не страх. Не усталость. Она привыкла, что он злится, давит, уходит в молчание. Но этот — ровный, жёсткий, берущий управление на себя — такого она ещё не видела.       «Он возвращается.» — мелькнуло под рёбрами, и стало теплее.       — Тогда иди, — сказал он. — Отдыхай.       Иасо кивнула, отошла от косяка, прошла к табурету, опустилась на него, опираясь на трость. Пирр остался на её плече. Посейдон смотрел на птицу секунду, потом уставился в окно.       — Твоя птица, — сказал он. — Не собирается улетать.       — Отдохнёт — полетит.       Он ничего не ответил. Пирр на плече Иасо вдруг встрепенулся, вытянул шею, повертел головой, посмотрел на серое небо за окном.       — Соскучился по дому? — тихо спросила она.       Птица клюнула её в ухо — не больно, скорее ласково. Потом перелетела на оконную раму, прямо перед Посейдоном. Он стоял вполоборота, смотрел куда-то в сторону, не на птицу. Пирр наклонил голову, переступил лапками. Клюнул воздух, привлекая внимание. Посейдон не обернулся. Птица постояла секунду, перевела взгляд на Иасо.       — Лети, — сказала она. — Передай, что мы живы.       Пирр взмахнул крыльями и вылетел в окно. Растворился в утреннем небе. Иасо смотрела ему вслед. Посейдон стоял у окна, не двигаясь. Волосы всё ещё распущены. Шнурок так и висел на плечах.       «Не препятствие.» — Подумал он. — «Причина.» — Пустота внутри не ушла, но стала чуть тише.       Он отошёл от окна, подошёл к очагу. Иасо смотрела с табурета. Он взял левый конец шнурка в зубы, натянул. Правый — в левую руку. Перекинул петлю, затянул, подтянул концы. Пальцы двигались неуверенно — шнурок скользил. Он стиснул зубы, сжал левый конец крепче, затянул узел до конца. Хвост вышел кривоватым. Смещённым влево. Несколько прядей выбились, падали на лицо и плечи. Но держалось. Посейдон выдохнул, Он повёл плечом, поправляя. Иасо молчала. Он повернулся к ней, поймал взгляд.       — Мне не нужна помощь.       — Я знаю.       Он опустился на корточки перед жаровней. Взял кремень и огниво с края очага, прижал кремень коленом к полу. Ударил. Искра. Ещё одна. Щепка занялась — слабо, неуверенно. Он подул, прикрывая ладонью. Пламя лизнуло кору, перекинулось на тонкие ветки. Затрещало. Тепло потянуло в лицо. Он выпрямился, посмотрел на пустой стол, на полку с припасами.       — Чечевица, мука, мёд. Рыбу я достану. Что ещё?       — Лук. Несколько головок, в нижнем ящике.       — Нет. — Он покачал головой. — Последнюю я использовал вчера.       Она моргнула. Не знала.       — Масло?       — На дне. Капли. — Он хмыкнул. — Я проверял. Морковь?       — Не осталось. — Иасо помолчала. — Я использовала её в первые дни.       — Ячмень?       — Есть. Я им птицу кормила.       — Вино?       — Есть. Крепкое. Можно разбавить.       Он кивнул.       — Чеснок? Творог?       — Нет.       — Сыр?       Она поморщилась, вспоминая.       — Не помню. Не проверяла давно.       Посейдон дёрнул плечом.       — Оливки, — сказала она ему. — В верхнем ящике, за горшками с травами. Я их солила ещё осенью.       Он не обернулся. Шагнул к ящику, выдвинул, тот заскрежетал. Заглянул. Помедлил секунду и достал горшок, поставил на стол.       — Орехи. — Продолжила Иасо. — Грецкие. В кладовой, в льняном мешочке.       Он уже шёл к кладовой. Вернулся с горшком оливок и мешочком орехов. Поставил на стол. Мешочек развязал зубами, высыпал несколько орехов.       — Вспомнила, — сказала она. — Сыр в глиняном горшке, в рассоле. Там же, на нижней полке.       Он снова ушёл, вернулся с третьим горшком. Откинул тряпицу — пахнуло солёным, кисловатым, но не гнилью. Сунул пальцы в рассол, достал кусок, понюхал.       — Съедобно.       Посейдон прижал левую ладонь к груди, посмотрел на добычу.       — Чечевица — на две порции. Мука — на несколько лепёшек. Мёд — ложка. Масло — капли. Оливки, орехи, сыр — растянем на несколько дней. — Он поднял на неё взгляд. — А потом будет только рыба, пока не доберёмся до моря       Иасо уставилась в стол. На горшки. На мешочек. На пустые полки за его спиной.       «Месяц.» — Подумала она. — «Я здесь месяц. И не заметила, как мы дошли до края.»       Она подняла глаза на него. В горле запершило.       — Я не была готова, — сказала она тихо. — Ни к тебе. Ни к цепям. Ни к тому, что моя кладовая — это всё, что у нас есть.       Он замер на секунду. Потом развернулся и пошёл к очагу. Взял котелок, поставил на огонь.       — Рыба потом, — сказал он в сторону. — Сначала тесто замесить.       Иасо поднялась, опираясь на трость.       — Я помогу.       Он замер. Не обернулся. Просто стоял, смотрел в огонь. Плечи напряглись — сильнее, чем были. Пальцы левой руки сжались в кулак. Иасо видела эту спину. Знакомое напряжение. Она уже открыла рот, но он опередил её:       — Тесто замеси, — сказал он. Глухо. Отрывисто. Не глядя на неё.       Она моргнула, но он ждал. Она кивнула.       — Хорошо.       И шагнула к столу. Его пальцы разжались — медленно, будто он отпускал что-то, что держал слишком долго. Потом он протянул руку к воде — туда, где за окном текла река. Иасо начала месить тесто за его спиной — пальцы скользили по влажной муке, она не поднимала глаз, но чувствовала, как он замер. Как воздух между ними стал плотнее.       Река была там. Он чувствовал её: холодную, быструю, живую. Но рыба ускользала. Тени скользили мимо, он не мог зацепиться ни за одну. Каждый раз, когда он пытался схватить, она уходила глубже, будто дразнила. Будто вода больше не слушалась его. Он сжал челюсть. Сосредоточился. И снова — пустота.       «Ещё раз.»       Он потянул, чувствуя, как дрогнули пальцы, как напряглось плечо. Он не привык прилагать усилия. Раньше вода приходила сама. Теперь он выуживал каждую рыбу, как будто в первый раз учился. Иасо краем глаза видела его спину. Напряжённые плечи, левую руку, застывшую в воздухе. Она заметила, как он перевёл дыхание глубже, чем нужно. Как пальцы его левой руки на мгновение сжались в кулак, прежде чем он снова потянулся к реке.       «Он стоит прямо.» — Заметила она. — «Не щадит бок. Не дышит прерывисто.»       Она не видела признаков боли. Никаких.       «Но это ничего не значит. Вчера я тоже не сразу заметила.» — Подумала она. — «Он не позволит себе показать, что ему трудно. Даже сейчас. Особенно сейчас.»       Он снова потянулся к реке. Пальцы дрогнули, он сжал их в кулак, разжал. Потянул снова. Он чувствовал, как рыба скользит мимо — и с каждым разом злость становилась глуше, тяжелее. Раньше это было просто. Теперь каждое движение требовало усилия.       А потом — нашёл. Одну, тяжёлую, на дне, под корягой. Его пальцы впились в невидимую плоть воды. Он стиснул зубы. Потянул сильнее. Вода за окном дрогнула, часть реки отделилась: прозрачная, текучая, как живое серебро. Она потекла по траве, огибая камни, поднимаясь к окну. Рыба перевалилась через подоконник, скользнула в его ладонь, он поймал её, зажал пальцами, не давая уйти. Одно короткое движение и рыба замерла. Он бросил её на камень у очага.       Выдохнул. И снова потянулся к реке. Вторая. Крупнее, быстрее. Она билась в воде, уходила глубже, но он держал, сжимал, не отпускал. Вода послушно поднялась, перетекла через окно — он поймал её на лету, оглушил касанием, бросил рядом с первой. Третья. Теперь он знал, где они. Тянул быстрее, вода текла ровно, без рывков — рыба скользнула в его пальцы, он зажал её, сжал, и она замерла. Бросил на камень.       Он опустил руку. И только тогда почувствовал, как она дрожит. Мелко, неуправляемо. Шагнул к столу, взял миску. Но когда он ставил её на камень, чтобы переложить рыбу, миска качнулась. Он не мог её выровнять. Он сжал край стола, пытаясь унять дрожь. Костяшки побелели.       «Ненавижу.» — Мысль пришла тихо. Без крика.       Иасо видела всё. Сделала шаг вперёд.       — Не надо. — Он выдохнул низко, глухо, не оборачиваясь.       Она замерла. Смотрела на его спину секунду. Другую. Потом отступила, вернулась к столу. Он выдохнул — коротко, сквозь зубы. Потом взял рыбу, переложил в миску. Она взяла тесто, разделила на куски, начала раскатывать лепёшки. Руки двигались ровно, привычно — она заставляла их не дрожать. Но в голове прокручивала: как он стоял у окна, как сжимал челюсть, как пальцы дрожали, как он не сдался.       «Всё это — из-за меня.»       Он стоял у окна, глядя на реку. Пламя в очаге трещало.       «Три. Вчера была одна. Сегодня — три.» — Но победа не грела. Рука всё ещё дрожала.       Он шагнул к очагу, опустился на корточки перед жаровней. Пламя уже разгорелось, лениво лизало поленья. Он взял рыбу — одну, вторую, третью — и разложил на плоском камне у огня. Движения были медленными, почти механическими. Он не смотрел ни на неё, ни на огонь. Просто делал то, что нужно.       Иасо раскатывала тесто. Руки двигались ровно, привычно, но каждый жест давался тяжелее, чем должен был. Она чувствовала, как усталость осела в плечах, как пальцы наливались свинцом. Она не останавливалась. Не могла.       В комнате стало тихо — густо, как перед грозой. Он не говорил, она не спрашивала. Только треск огня и шкворчание рыбы, которая начинала подрумяниваться на камне. Иасо поставила лепёшки на горячие угли, присыпала золой, чтобы пропеклись. Простое, древнее движение — она делала его сотни раз. Но сейчас почему-то оно казалось чужим.       Он сидел у очага, вытянув ноги. Левая рука лежала на колене — неподвижно, без напряжения. Она заметила, что он не сжимает её в кулак. Что плечи его опущены. Что он просто сидит и смотрит в огонь. Она перевернула лепёшки. Убрала рыбу на деревянную доску, поставила на стол.       — Готово. — Голос сел, слова дались с трудом.       Он поднялся — медленно, опираясь о край очага. Подошёл к столу, сел на табурет. Она села напротив. Они ели молча. Он — механически, отламывая куски рыбы, почти не жуя. Она — медленно, без аппетита, смотрела в стол. Рыба была горячей, но она почти не чувствовала вкуса.       Посейдон отложил еду, отодвинул доску, положил руки на стол. Он поднял взгляд. Посмотрел на неё. В его глазах не было пустоты. Только вопрос.       — Я не помню тот день, — сказал он ровно, без жалобы. — Когда появились цепи. Ты говорила, что приходил Зевс. — Он замолчал. Не отводил от неё глаз. Ждал. — Расскажи мне всё.       Иасо смотрела на него.       «Он спрашивает об этом. Сейчас. Почему?»       — Что он сказал? — Голос его стал жестче, настойчивее.       Она собралась.       — Вы говорили шепотом. Я стояла к вам спиной, готовила настойку. Слышала не всё.       — Что ты помнишь?       — Обрывки, — сказала она. —"Гордость разрушает". Или "гордость — это гибель" — я не уверена. Потом — "зашёл слишком далеко". Кажется, дальше было слово "охота"? Но я не поняла, к чему оно. И ещё — "милосердию". И — "ты забыл, что я — твой царь".       Иасо уставилась в огонь, не на Посейдона.       — Когда я закончила настойку и повернулась. И в этот момент Зевс сказал последнюю фразу.       Она замолчала, и он увидел, как она перевела дыхание — глубоко, будто готовясь к прыжку.       — "Ты стал похож на отца".       Слова ударили его в грудь. Жилы на шее вздулись и замерли. Он не двигался, не дышал.       Иасо вспомнила его лицо в тот момент — глаза налились кровью, белки покраснели. Ярость. Чистая ненависть. Брат, который смотрит на брата так, будто готов убить. Она моргнула, прогоняя воспоминание.       — А потом он заметил меня, — добавила она. — И заговорил уже со мной.       — Что он сказал тебе?       — Помнишь, я говорила тебе о своём уроке? Что меня наказали не за спасение, а за ослушание?       Он молчал. Ждал.       — Зевс повторил мне это, — сказала она тихо. — Сказал, что я поставила себя выше тех, кто решает. Что я должна научиться отступать и смотреть, как умирают те, кого я могла бы спасти.       Она замолчала, глядя в огонь. Пламя плясало в её глазах, но она не видела его — только ту ночь, только его голос.       — А потом он сказал про цепи, — добавила она. — Что теперь наши судьбы связаны. Что он снимет их, когда посчитает, что мы прошли урок.       Она провела ладонью по столу — туда-обратно, будто смахивая невидимую пыль.       — Я не поняла тогда, что он имел в виду. Думала — угроза. Или метафора.       Она помолчала. Пальцы её правой руки, сжимавшие край стола, чуть дрогнули.       — А потом он исчез. Даже не попрощался.       — Когда ты поняла?       — Не сразу. Я тогда ничего не почувствовала. Думала, что всё обошлось. Но когда я отошла от тебя, чтобы принести воды, словно стена ударила в грудь. Не боль. Натяжение. Как на обычных цепях.       Она посмотрела на свою руку.       — Я высчитала расстояние. Десять шагов — предел. Если пытаться уйти дальше, сначала боль появляется в руке, потом во всем теле. Я не рискнула проверять, что будет, если попытаться порвать.       Она сжала пальцы в кулак, разжала.       — Потом заметила, что цепь находится именно на запястьях. Десять шагов — это для рук. Ногами можно отойти чуть дальше.       Посейдон чуть подался вперёд. Не сказал ни слова, но поза изменилась.       — Ещё я поняла, что цепь проходит сквозь объекты, — продолжила она. — Когда я уходила в коридор, косяк двери не сократил расстояние. Тогда я попыталась намотать её на что-то — и убедилась, что цепи плевать на любые физические преграды.       Она покачала головой — не отрицая, просто вспоминая, как глупо это было.       — Я пробовала разрезать её ножом. Намочить. Ничего не менялось. Ни существование цепей, ни допустимое расстояние.       Она подняла на него глаза и увидела, что он слушает так, как не слушал никого и ничего за последние недели.       — А потом я попыталась нагреть. Поднесла огонь к запястью в момент натяжения.       Она перевела дыхание.       — И появился запах. Горелый миндаль.       Посейдон нахмурился. Поднёс левую руку к лицу — машинально, будто пытался вспомнить этот запах. Потом опустил.       — Ты знаешь, что это значит? — спросил он.       — В моём ремесле так пахнет яд из горького миндаля, — сказала она. — Он даёт этот запах при нагревании. Но откуда в цепи миндаль? Я знаю и другой яд с таким же запахом — он пахнет и без огня. Но эта цепь... она заговорила только в пламени. Это не яд. Это что-то другое.       Она замолчала, чувствуя, как слова повисли в воздухе.       — Я не знаю, что это. И это пугает меня.       Он кивнул. Задумался. Коснулся пальцами подбородка, глядя в огонь.       — Ты что-то ещё проверяла? — спросил он, не оборачиваясь.       — Смотрела, меняется ли цепь в зависимости от нашего состояния. От сна, от эмоций. — Она покачала головой. — Нет. Никак.       Посейдон повернулся к ней. Смотрел долго. В его глазах — не насмешка. Не жалость. Что-то новое.       — Ты не перестаёшь удивлять, — сказал он. Сухо. Почти как констатацию факта.       Она ничего не ответила, только отвела взгляд к огню.       Он не сказал больше ни слова. Сидел неподвижно, разглядывал на неё — не так, как раньше. Не сквозь, не в пустоту. Просто смотрел. Будто видел её впервые. Или в последний раз.       Иасо поднялась первой. Убрала со стола, поставила посуду в таз с водой. Движения были медленными, почти сонными. Она не думала о том, что делает. Просто давала рукам занятие, чтобы не смотреть на него.       Он поднялся следом. Медленно — будто каждое движение требовало усилия. Подошёл к окну, остановился, глядя на серое небо. Левая рука лежала на поясе. Пальцы не сжимались — просто лежали, уставшие, неподвижные. Она вглядывалась в его спину. И ждала. Не знала — чего. Слова? Поворота? Жеста? Или просто того, что он останется стоять там, пока она не перестанет ждать.       Тишина не была тяжёлой. Не была давящей. Она была просто тишиной — той, что остаётся, когда два человека сказали друг другу всё, что могли, и не знают, что делать с этим дальше. Он не обернулся. Она не подошла. Они просто стояли — каждый на своём месте, в одной комнате, в одном доме, на одном острове, зажатом между небом и водой. И этого было достаточно.