Как пляшут тени. Танец четвертый.

Как и любой другой бог, он мало что помнил из своей человеческой жизни; последние мгновения перед вознесением да далекий отзвук имени - вот и все его скудные “пожитки”. Как обладатель Власти Смерти, он одинаково смотрел на всех живых: и на злых, и добрых, и скупых, и щедрых, и смелых, и трусливых - для него не было различий. Оттого и трудно было подобрать “бесячую” манеру речи. Вот такую, чтобы никто, не при каких обстоятельствах, не захотел с ним общаться. И тем более становится Святым. Раз уж боги никого не принуждают, то его задача - склонить к определенному мнению. Пускай о нем думают только в отрицательном ключе. Пускай отмахиваются от него, как от назойливой мухи. Так даже лучше. Никто не захочет быть его Святым. Ведь смерть не может быть доброй и понимающей. А бог не может быть милосердным (человечным). Он вспоминает третью истину. *** Для тех же немногих, кто решит иметь дело с Богом Смерти, нужно было предусмотреть некоторые правила, по которым это взаимодействие будет осуществляться (Законами запрещалось общаться с верующими напрямую, без каких-либо предварительных условий). Пришлось вновь поднимать со дна своих предшественников и упрашивать Анжелику подсобить в написании молитв. От осознания всей абсурдности ситуации, в которую он попал, Смерть подмывало заржать во всю голосину, схватившись руками за голову. Чтобы бог саме себе писал молитвы!.. Ему же не придется еще и храм себе строить, да? Но, как показалось Смерти, Солнце тоже ловила себя на этой мысли. И судя по ее плотно сжатым губах и хмурому взгляду, ей всем естеством было противно слагать дифирамбы. Оба они - бывшие вояки, непонятно как начавшие и прожившие свои жизни. Деревья-исполины без корней. Отчего же так сильно в них чувство неправильности, когда они писали сами себе молитвы? Оттого ли, что бог взывает сам к себе или от нежелания превозносить ничтожного уже-не-человека? Может быть, Древние знают ответ? Тем ни менее, дабы устоять и не потерять контроль, нужно было ввести еще правило, непреложное и абсолютное, но применительное только к нему самому. Так Смерть создает для себя некий принцип, за который будет держаться. Обет Смерти. “Я клянусь, смертные, что всегда буду честен с вами”, - звенит первая строчка в его сознании. Губы плотно сжаты. “Того же я прошу и от вас”, - вторят ему в один голос предшественники, и их замогильный шепот впервые кажется внятным. Смерть давит легкую улыбку. – Я буду гарантом вашей честности и искренности, я буду неподкупным судьей, я стану разящим мгновенно точным клинком, когда слова вашей клятвы отравит обман,” - разлепляет он сухие губы и голос его натянутой струной дрожит где-то под потолком, где клубятся тени. “Да пусть сердца ваши будут спокойны.” - добавляет от себя щепотку сострадательности, которую не дано никому услышать и понять. Его голос давно смолк, но смысл можно было прочесть по расслабленному лицу. И так хочется ему схватить перо и нарисовать в воздухе жирную точку. Все сказано. Dixi.