Часть 3

Обед начался слишком буднично для дня, в который он умер и родился снова. Мать накрывала на стол так, будто всё происходящее — просто немного тяжёлое утро после плохого сна. Тарелки сами скользили по столешнице, занимая привычные места; салфетки складывались ровными треугольниками, как солдаты на перекличке. В кастрюле тихо булькал суп, над которым клубился пар с лёгким запахом лаврового листа и чего то мясного, домашнего. Щёлкнул замок входной двери. Через секунду в коридоре послышались шаги — размеренные, не быстрые, но и не ленивые. Артём уже узнавал их: отец не спешил и не волочил ноги, он просто шёл так, как ходят люди, привыкшие к коридорам с ковролином и кипам дел на столе. — Я дома, — негромко сказал он, появляясь в проёме. Рубашка — та же, что утром, только верхняя пуговица расстёгнута. Пиджак перекинут через руку. На носу — лёгкий след от очков, хотя сейчас он был без них. Взгляд — усталый, но собранный: глаза автоматически пробежались по комнате, по столу, по лицу сына. — Рано, — мать посмотрела на часы на стене — стрелки ползли сами, чуть опережая обычное время. — Или у вас там что-то случилось? — Решили на сегодня хватит, — он бросил короткий взгляд на сына и осёкся на полуслове, что то примеряя в голове. Закончил спокойно: — Перенесли часть дел на завтра. Он сел, положил пиджак на спинку стула. Ложка в его кружке, оставленной с утра, дрогнула и сама подвинулась ближе, словно ждала продолжения. — Ну что, как вы тут? — спросил он, и вопрос был адресован сразу двоим. — Ходили гулять, — ответила мать. — До пекарни. Алекс плохо спал, снились кошмары. Отец перевёл взгляд на Артёма. Не обвиняющий, не тревожный — оценивающий. — Стало лучше? — спросил он. «Нет», — хотел сказать он. — Немного, — произнёс вслух, стараясь попасть в тон «ребёнка, который ещё сам не разобрался, что чувствует». Отец кивнул коротко, как будто поставил галочку в невидимом списке. Они сели. Суп оказался густым, наваристым, с крупными кусками картофеля и моркови. Слишком добротным для его прежней жизни, где обед часто означал «какой-нибудь ролтон» или еду навынос, съеденную над ноутбуком. Здесь еда была… частью ритуала. Частью жизни, в которой его ждали за столом. Он ел медленно, следя, как мать незаметно смотрит на него из под ресниц. Отец развернул свежий номер «Ежедневного пророка» так, что главный заголовок был виден и остальным. «ПОВЫШЕННОЕ ВНИМАНИЕ К НАРУШЕНИЯМ БЫТОВЫХ ЧАР» Фотографии двигались, но лениво — как будто сами устали от новостей. — Опять кто‑то решил, что законы писаны не для него? — мать криво усмехнулась, глядя на заголовок. Отец хмыкнул, сворачивая газету. — Сегодняшнее дело. Пара идиотов наложили на маггловские телевизоры чары вечной работы, — сказал он. — Сидели вчера в пабе, спорили, что «магглы всё равно ничего не замечают», и решили, что будет смешно, если у всех по району сутки подряд будет крутиться «ITV». Мать подняла брови. — И что в результате? — У одного телевизор загорелся, — спокойно ответил он. — У другого выбило пробки в доме. Третий побежал звонить в свою… пожарную службу. — Он произнёс это слово с лёгкой паузой, как чужое, а затем усмехнулся. — В итоге у нас три перепуганных маггла, две совы из Отдела по связям с магглами и толстая папка отчётов о «случайной аномалии». По нему было видно, что смешного он в этом не видит. — Иногда у меня создаётся впечатление, что половина нашего населения уверена: магглы — слепые идиоты, — добавил он уже тише. — Хотя это обычные люди. Просто без магии. И нам приходится за нашими же идиотами всё подчищать. Слово «магглы» кольнуло чем‑то из смутного детского воспоминания. В том старом фильме так называли немагических людей — тех, кто живёт без палочек, заклинаний и живых фотографий. Этими магглами были все, среди кого он прожил прошлую жизнь, в том числе и он сам. Мать поморщилась. — Хорошо, что Алекс этого всего пока лично не видит, — сказала она. — Ему ещё рано понимать, насколько люди могут быть… недальновидными. Она посмотрела на сына — и в этом взгляде на секунду мелькнуло нечто жёстче усталости. Артём сделал вид, что всецело занят супом. — Кстати, — она поставила ложку, повернулась к нему почти официально. — Завтра мы всё‑таки пойдём к колдомедикам. На Оберон‑стрит открыли новую детскую клинику, говорят, там хорошие диагносты. Слово «диагносты» прозвучало слишком профессионально для утешения ребёнка. Отец слегка поморщился. — Ты уверена, что это не излишне? — спросил он. — Ты сама уже проверила. Никаких следов чар. — Я проверила на то, что умею искать, — спокойно ответила она. — А у них — оборудование. Пусть посмотрят. После… — она на секунду запнулась, — после прошлого года я не хочу недоглядеть. Артем слегка напрягся. В прошлом году с этим телом что‑то случилось, но он ничего об этом не знал. Только тревога матери была настоящей. — Хорошо, — отец со вздохом поднял руки в жесте капитуляции. — Колдомедики так колдомедики. Он повернулся к Артёму: — Не бойся. Они не кусаются, — попытка улыбки. — Максимум заставят посидеть под каким‑нибудь шаром, который гудит и светится. «Как МРТ, только с палочками», — машинально подумал он. Улыбнулся краем губ, насколько позволял образ: — Я не боюсь. Это было почти правдой. Он не боялся врачей как таковых. Он боялся того, что кто‑то заглянет слишком глубоко внутрь. Когда поели, мать поднялась, прошла к шкафчику в углу кухни. Дверца сама приоткрылась, впуская её руку. Она достала оттуда небольшой пузырёк из матового стекла, в котором плескалась бледно‑зелёная жидкость. Запах пряностей и трав потянулся даже на расстоянии. — Это просто успокоительный настой для детей, — сказала она, наливая немного в маленькую кружку. — Колдомедики нам самим его выписывают, только покрепче. Ничего сильного. Она говорила это скорее себе, чем ему. Руки у неё были ровные, но по мелким мышцам видно было напряжение — не дрожь, а настороженность, которую полностью она не глушила даже дома. Артём смотрел, как жидкость струйкой льётся в белый фарфор. На миг захотелось просто убрать кружку в сторону. Любые вещества, которые меняли состояние сознания, теперь были для него не просто неприятны — опасны. Раньше он сам, добровольно, отдавал часть контроля. Разрешал тульпе двигать телом. Сидеть за рулём, когда он не мог. Писать, когда его мысли застревали. Настя составляла планы, просчитывала многоходовки, он — исполнял. Свитчинг был добровольным, почти естественным. До той ночи, когда он захлопнул дверь и остался один внутри своей головы. Именно после этого он понял: любая чужая рука на штурвале — даже добрая, даже его же собственное создание — риск потерять себя. И успокоительное теперь было той же самой чужой рукой, только химической. — Настой отнимает память? — спросил он. Вышло слишком спокойно, почти сухо. Мать подняла взгляд, чуть удивилась формулировке. — Нет, — она покачала головой. — Просто… снимает лишнее напряжение. Помогает уснуть. Ты же сам говорил, что у тебя был очень долгий и страшный сон. Он кивнул. Это действительно могло быть логичным шагом для обычного ребёнка. Отец молча наблюдал за сценой, не вмешиваясь. — Пей, — мать придвинула кружку ближе. — Только не залпом, он невкусный. Запах был терпким, с лёгкой горечью и мёдовой ноткой, которая пыталась эту горечь спрятать. Артём взял кружку. Сделал маленький глоток. Вкус оказался хуже, чем запах — трава, еле замаскированная сладостью. Горечь моментально растеклась по языку. Он морщился — не наигранно, по‑настоящему. — Фу, — вырвалось само. Мать улыбнулась краем губ, чуть расслабилась. — Зато помогает, — сказала она. — Допивай. Он допил, стараясь не думать о том, как жидкость проникает внутрь — не в желудок, а будто сразу в кровь. Поставил кружку на стол. Мать забрала её и через секунду та уже скользнула в мойку к остальной посуде. Отец взглянул на часы. — Мне пора вернуться в отдел, — сказал он, поднимаясь. — Если что — пошлю сову. Он накинул пиджак. На прощание легко потрепал сына по голове — жест непривычный, но не неприятный. Мать проводила его взглядом до двери; в этом взгляде было то, чего дети обычно не замечают: усталость от постоянных недосказанностей. Дверь захлопнулась. Дом остался на двоих: мать и мальчик, которого она пыталась вернуть в привычные рамки. Через полчаса он уже чувствовал действие настоя. Не резко. Не как удар по голове. Скорее, как если бы кто‑то мягкой ладонью прижал мысли к черепушке, чтобы они не дергались. Углы ощущений сгладились; звуки стали чуть тише, цвета — на полтона мягче. Не дурман — лёгкое уменьшение присутствия между ним и миром. Артем сидел на кровати Алекса, которая теперь считалась его, и смотрел на рисунок Гарри Поттера, который он неловко сбросил на пол. Линии были кривыми, но уверенными. Мальчик в очках улыбался слишком широко для того, у кого впереди весь тот сюжет, который смутно помнил Артём. «Это его жизнь», — подумал он. «Его комната. Его рисунки. Его кошмары. Его прошлое, которого я не помню». Он поднял взгляд. Комната не изменилась с утра, но теперь в ней было что‑то ещё: ощущение навязанной роли. Как будто его засунули в уже начатый спектакль, не дав четкого сценария. В прошлой жизни он сам создавал себе прикрытия. Сам выбирал легенду. Здесь легенду написали без него — задолго до того, как он появился. Алекс ел этот суп, рисовал этих мальчиков с молнией на лбу, бегал на ту детскую площадку, что видна из окна. И теперь от него ждали, что он просто продолжит: будет тем же ребёнком, только после «страшного сна». Обычный человек, попав в такое, наверное, решил бы, что ему повезло. Волшебный мир из детского фильма, любящая семья, никакого криминала. Новый старт. Он попробовал сформулировать «повезло». Мысль не ложилась. Настой сглаживал страх, но не убирал привычку считать риски. Повезло — это когда тебе дают шанс и не смотрят в упор на каждое твое движение, сверяя с тем, как ты «обычно» себя ведёшь. А тут ему было одиннадцать — официально — и любое отклонение сразу становилось предметом обсуждения. Он перевёл взгляд на окно. Сюда солнце попадало под другим углом, чем в гостиной; лучи скользили по подоконнику, по стеклу, по краю стола. Там, за стеклом, был город. Незнакомый, но уже не враждебный. Маггловский, но в мире магии. И он очень плохо переносил состояние, когда его жизнь была целиком в чужих руках. Сидеть и ждать, пока по нему пройдутся колдомедики возможно означало добровольно дать раскрыть его существование. Но пока другого варианта не было. Впрочем, что они могут обнаружить? Плохой сон? Меньшую эмоциональность? Артем был уверен, что простым маханием палочкой обнаружить смену хозяина тела невозможно. Идея выйти и посмотреть местность вокруг дома не давала особых преимуществ перед завтрашним обследованием. Но хотя бы возвращала знакомое ощущение: «я знаю, где я». Иногда этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя беспомощно. Он опустил ноги на пол. Тёплые доски приняли ступни без малейшего сопротивления. Настой делал движения чуть более плавными, но пока не отнимал силы. «Нужно выйти», — спокойно решил он. «Посмотреть, где я. Хоть немного». Не как побег. Не как вызов. Просто… разведка. Он встал, провёл рукой по лицу. В зеркале мелькнул ребёнок с усталым взрослым взглядом. Как будто тот самый кошмар действительно затянулся слишком надолго. — Пора посмотреть, из чего сделан этот «нормальный мир», — пробормотал он вполголоса, скорее для себя. И спустился вниз. Мать сидела в комнате, которую он уже мысленно назвал её кабинетом. Дверь была приоткрыта; внутри — стол, заваленный бумагами, аккуратными стопками дел, пара перьев в подставке. На стене — часы, стрелки которых слегка поддёргивались, как будто постоянно убегали вперёд на пару секунд. И односпальная кровать в углу, идеально заправленная. Она писала. Перо само двигалось по пергаменту, дергаясь в ритме ее голоса, иногда чуть опережая. При его шаге она подняла голову почти сразу — рефлекс человека, привыкшего слышать тихие звуки. — Алекс? — её голос стал мягче. — Тебе лучше? Он покачал головой. — Да… Лучше, — добавил Артем после короткой паузы. Это соответствовало её ожиданиям. — Я… хотел спросить. Она отложила перо, повернулась к нему всем корпусом. Внимание — полное. — Можно… — он замялся на секунду, подбирая формулировку. — Можно я выйду… на детскую площадку? Там, — он кивнул в сторону окна, — недалеко, через дорогу. Немного посижу. Она смотрела на него пару секунд, не говоря ни да, ни нет. — Ты сегодня уже гулял, — напомнила она мягко. — Не устал? — Сейчас лучше, — честно сказал он. — После настоя… спокойнее. Я ненадолго. Она осторожно улыбнулась. Улыбка не дошла до самых глаз — там по‑прежнему стояла тонкая тень беспокойства. — Только до площадки, — сказала наконец. — Видишь из окна? — Она кивнула в сторону гостиной. — Той самой, через дорогу и чуть‑чуть пройти. Никуда дальше. Не сворачивай. И… если почувствуешь себя плохо или станет страшно — сразу домой. Обещаешь? Он кивнул. — Обещаю. Она встала. Подошла ближе. Одной рукой поправила ворот рубашки, другой — уже с палочкой — легко коснулась его плеча. Касание было быстрым, почти невинным, как жест матери, выправляющей одежду перед выходом. — Это не страшно, — сказала она, заметив, как он чуть напрягся. — Небольшой сигнал. Если с тобой что‑то будет не так, я узнаю об этом сразу. И только я. Пока заклинание молчит — значит, с тобой всё в порядке. Он почувствовал лёгкое покалывание под кожей, словно через ключицу прошёл крошечный электрический разряд. Не боль — скорее отметка. Не навязчиво, но чётко. В прошлой жизни такие штуки означали контроль. Здесь — «заботу». Но ощущение было то же. — Это… как? — спросил он, позволяя в голосе появиться обычной детской тревоге. — Как… звонок, — подбирала слова она. — Если ты упадёшь, потеряешь сознание, если на тебя подействует какая‑то магия… заклинание подаст мне знак. Я не смогу за тобой подглядывать, — она чуть поморщилась, — но буду знать, что всё в порядке. Или что что‑то не так. Он кивнул. — Хорошо, — ответил. — И… — она задержалась на полслова, — не задерживайся. Через час я хочу тебя увидеть. Он снова кивнул. Повернулся к коридору. Пол под босыми ступнями оставался тёплым и ровным, пока он шёл к двери. На пороге воздух снова чуть дрогнул, как и утром, когда они возвращались. Дом будто отмечал его уход. Дверь открылась мягко, впуская в щель летний городской шум. Он обулся и вышел. Улица встретила его смесью тепла и шума. Асфальт ещё хранил остатки дневного солнца, воздух пах пылью, сырой травой из ближайшего сквера и чем‑то жареным — откуда‑то тянуло маслом и картошкой. Машины проезжали неровным потоком, не спеша, но и не ползком. Где‑то дальше прогудел автобус — тяжёлый, двухэтажный, красный, как в классических фото Лондона Детская площадка была видна прямо от дома: через дорогу, минуя небольшой сквер с кустами, похожими на подстриженные зелёные шары. Слева — кирпичные дома в два‑три этажа, с одинаковыми дверями и узкими ступеньками к подъездам. Справа — маленький магазинчик, вывеска с выцветшими буквами, возле него — стойка с журналами и газетами в пластиковых карманах. Он остановился на краю тротуара, прежде чем перейти. Машины шли нечасто, но инерция прошлой жизни требовала: сначала посмотреть направо, налево, ещё раз направо. Кожа под рубашкой в том месте, куда мать коснулась палочкой, чуть зудела — не физически, а как память о прикосновении. Заклинание молчало. Значит, всё «в порядке». Артем перешёл дорогу, двигаясь чуть медленнее, чем мог бы. Для внешнего наблюдателя он сейчас был обычным мальчиком: худым, в кроссовках, с настороженным взглядом. Только внутри в каждом шаге сидела привычка к оценке обстановки: расстояние, ориентиры, пути отступления Детская площадка оказалась типичной и чужой одновременно. Металлические качели с облезлой краской, горка, песочница, пара покосившихся лавок. Дети кричали так, как умеют только дети — не опасаясь, что привлекут лишнее внимание. Кто‑то носился за мячом, кто‑то карабкался на горку, кто‑то ревел возле порванного шарика. Пара взрослых сидела чуть в стороне: молодая женщина с коляской, пожилой мужчина с газетой, которую он больше держал, чем читал. Артём сел на край свободной лавки, ближе к кустам, где тень была плотнее. Из этого угла он видел и площадку, и дорогу, и свой дом. Если мать встанет у окна гостиной, теоретически тоже сможет его заметить. Её это бы наверняка успокоило. Его — не особенно. Какое‑то время он просто сидел, слушая. Шум города здесь был другим, чем в его прежнем мире. Там каждый крик мог означать начало драки, каждое резкое торможение — чужую ошибку, которой можно воспользоваться или которой лучше избегать. Здесь звуки несли меньше угрозы и больше фона. Люди жили, а не выживали. Пока. На лавке кто‑то оставил сложенную пополам газету. Не волшебную — обычную. Серо‑чёрные буквы, фотография политика, который ругался в парламенте на кого‑то невидимого. «The Times». Дата в углу: 17 Июля 1991. Цифры легли в голове как щёлкнувший пазл. Конкретный год, конкретный месяц. До поезда на Хогвартс у Поттера — чуть больше месяца, если фильм не врал совсем уж нагло. Он вернул газету на место. Ничего принципиально нового она пока дать не могла. Локальные новости Артема не интересовали. Всё главное сейчас происходило на другом уровне. Он какое‑то время просто сидел, глядя, как дети носятся по площадке, визжат, падают, снова вскакивают. Шум был плотным, но беззаботным — редкий для прошлого мира фон, в котором не нужно искать угрозу. А потом он перевел внимание на девушку. # ИСПРАВЛЕННАЯ ВЕРСИЯ — ФИНАЛ --- Детская площадка оказалась типичной и чужой одновременно. Металлические качели с облезлой краской, горка, песочница, пара покосившихся лавок. Дети кричали так, как умеют только дети — не опасаясь, что привлекут лишнее внимание. Кто-то носился за мячом, кто-то карабкался на горку, кто-то ревел возле порванного шарика. Пара взрослых сидела чуть в стороне: молодая женщина с коляской, пожилой мужчина с газетой, которую он больше держал, чем читал. Артём сел на край свободной лавки, ближе к кустам, где тень была плотнее. Из этого угла он видел и площадку, и дорогу, и свой дом. Если мать встанет у окна гостиной, теоретически тоже сможет его заметить. Какое-то время он просто сидел, слушая. Визг детей на горке — не крик о помощи, просто игра. Хлопок двери — не выстрел, просто сосед вышел. Резкий смех женщины у коляски — не истерика, просто что-то смешное. В его прежнем мире каждый звук требовал оценки: угроза или нет, бежать или замереть. Здесь звуки просто существовали фоном. Жизнь, а не выживание. Пока. Он услышал характерное сухое шуршание целлофана. Повернул голову. На другом конце лавки девушка снимала обёртку с пачки сигарет. Лет восемнадцать. Джинсы, тёмная футболка с выцветшим рисунком, лёгкая куртка, на запястье дешёвые часы с поцарапанным стеклом. Волосы стянуты в хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она сидела боком, поджав в кедах ноги на сиденье, будто устроилась не на детской площадке, а у себя дома на диване. Пачка новая — целлофан ещё не порван, она мяла его пальцами, стягивала с угла. Достала сигарету. Щёлкнула зажигалкой. Затянулась. И закашлялась — резко, с хрипом, зажмурив глаза. Рука дёрнулась к лицу, утирая выступившие слёзы. Сигарета дымилась между пальцами, забытая на пару секунд. Артём поморщился. Он видел это раньше. Не у неё — у окружения, у тех, кто был вокруг него. Курить начинали по-разному: кто-то — чтобы казаться старше, кто-то — за компанию, кто-то — просто потому что больше ничего в своей жизни не контролировал. Но кончалось это всегда одинаково. Сначала кашель. Затем привычка. Потом жёлтые пальцы и зубы, хриплый голос и сигарета вместо завтрака. А в конце — человек, который не может прожить и дня без очередной затяжки, но уже не помнит, зачем начинал. Он не понимал, зачем люди покупают себе зависимость добровольно. В его прошлом зависимость была наказанием. Впрочем, Артём не собирался читать лекции. Чужая жизнь — чужие ошибки. Но смотреть на это было противно. — Отвратительная привычка, — сказал он. Голос вышел ровным, без осуждения — просто констатация факта. Девушка подняла глаза — быстро, прицельно. — Что? — спросила она. Не грубо, но настороженно. — Ничего, — ответил он. Она смотрела на него ещё пару секунд — изучающе, без злости. Взгляд скользнул по нему: ребёнок, один, не играет с другими, а сидит, наблюдает. Ни умиления, ни раздражения. Затем пожала плечами и отвернулась к коленям. Сигарета всё ещё тлела между пальцами. Она опустила её на край лавки, чтобы освободить руки. Артём перевёл взгляд следом. На коленях у неё лежал кассетный плеер. Крышка снята, внутри — катушки с лентой, шестерёнки, металлический вал. Рядом на лавке — две батарейки, маленькая отвёртка и сложенный вдвое лист в клетку с какими-то пометками ручкой. Плеер был не новый, но ухоженный: пара неглубоких царапин, чуть стёртые кнопки, но без убитого вида. На верхней панели, прямо над клавишами, кто-то когда-то ручкой вывел крупными, корявыми буквами: TOMMY. Рядом — кривой футбольный мяч. Она склонилась над платой, прищурилась, покрутила плеер к свету. Пальцы скользнули по контактам — уверенно, без суеты. Затем потянулась к сигарете. Подняла её, поднесла ко рту. На этот раз медленнее, осторожнее — как будто можно было вдохнуть правильно, и тогда не будет кашля. Затянулась. Закашлялась — опять, резче, чем в первый раз. Рука дёрнулась, роняя пепел на джинсы. Она зажмурилась, отвернулась, пытаясь подавить хрип в горле. Алекс ухмыльнулся. Покачал головой — коротко, почти незаметно. Не злорадно. Просто... ожидаемо. Она увидела. Взгляд скользнул по его лицу — по лёгкой усмешке, по спокойному качку головы. Не осуждение. Не жалость. Просто оценка: «Ну да, так я и думал». Она выдохнула — раздражённо, на себя, не на него. Посмотрела на сигарету в пальцах. Потом на плеер. — Утопить в ванне, а потом: «Бридж, оживи за пять фунтов»… — буркнула она себе под нос, не поднимая головы. — Вот же ж, Томми, паразит мелкий. Фраза зацепилась. Слишком знакомое сочетание: чужой бардак, дешёвая сделка и тот, кто будет крайним, если что пойдёт не так. Он не отвёл взгляд. Она это почувствовала и посмотрела на него. Он не насмехался. Просто ждал. Бриджит взглянула на сигарету в пальцах. На плеер. Снова на Алекса. Выдохнула. Потянулась к урне сбоку от лавки и затушила сигарету о край. Бросила окурок внутрь. Без комментариев. Без оправданий. Вернулась к плееру. Пальцы скользнули по батарейному отсеку, по контактам. Она повернула плеер к свету, прищурилась — оценивала, не осталось ли воды. Внутри, на одном из элементов, виднелось лёгкое пятно ржавчины — не сегодняшней. Значит, плеер плавал не вчера. Значит, шанс, что он сдохнет окончательно через пару дней после «ремонта», очень неплохой. «Классика, — подумал он. — Ты вкалываешь, оживляешь труп, через неделю он дохнет — и виновата ты. И минус не только пять фунтов, но и репутация». В его мире такие сделки он научился обходить стороной. Слишком много раз видел, как люди берут на себя чужой мусор и потом получают по шапке за чужие же ошибки. Обычно он в такие моменты молчал. Чужие проблемы — чужие. Но настойка сгладила углы. И мир вокруг казался слишком спокойным, чтобы не попробовать хоть раз сказать что-то просто так. Без расчёта. Без выгоды. Просто потому что мог. — Пять фунтов не стоят того, чтобы потом оказаться виноватой, — сказал он. Голос прозвучал спокойно, почти лениво. Она подняла голову. В этот раз задержала взгляд подольше. — Чего? — спросила девушка. Он кивнул в сторону плеера. — Даже если он у тебя заведётся, — сказал он, — если там всё так залито, что мне аж отсюда видно, через пару недель он сдохнет. Томми решит, что это ты плохо починила, а не он сам себе дебил. Пять фунтов — мало за то, чтобы потом выслушивать, что это твоя вина. Она опустила взгляд на плеер, на тёмное пятнышко коррозии возле одного из контактов. Прищурилась. Повернула корпус под другим углом. — Смотри-ка, — тихо пробормотала. — Всё-таки вода доела. Затем посмотрела на него. — Ты вообще кто такой, экономический консультант? — в голосе появилась сухая ирония. — Тот, кто уже видел такие сделки, — ответил он. — Кто-то косячит, кто-то за копейки разгребает, а виноват потом второй. Она фыркнула. — Кажется, я знаю, кто у нас первый, — сказала. — Томми. Утопил, пришёл, вместе с плеером приволок с мордой ангела и: «Бридж, помогиии». — Она передразнила его фальцетом. — Как тут не заработать? — Заработать можно, — согласился он. — Вопрос — чем ты при этом рискуешь. Она дёрнула плечом. — Репутацией? — спросила. — У меня и так не очередь из заказчиков. Он посмотрел на неё спокойно. — Это до первой разборки с родителями этого Томми, — сказал. — Они услышат только одну версию: «отдали почти рабочую вещь, вернули — дохлую». Она усмехнулась, но без особой веселости. — Слушай, — сказала. — Ты сейчас говоришь как моя соседка, только ей тридцать пять и она ненавидит всех детей вообще. Тебе сколько? — Одиннадцать, — ответил он. Она качнула головой, хмыкнула. — Не похоже. Он ничего не сказал. Не было смысла рассказывать, что в его прошлом бутерброды и репутация слишком рано стали частью одного уравнения. Она повертела плеер в руках, вздохнула. — Ладно, — сказала. — Договор такой: если сейчас вообще не возьмусь, он обидится и будет ныть, что я «не помогла». Если возьмусь и плеер ещё пару месяцев поживёт, у меня плюс пять фунтов и… — она поморщилась, — …минус немного честности. Если сдохнет сразу — устроит мне концерт. Любой вариант — так себе. — Третий вариант, — сказал он. — Сказать ему, что оно мёртвое, и предложить собрать ему что-то попроще, но рабочее. За десять фунтов. Чтобы после не возвращался с претензиями. Она посмотрела на него чуть внимательнее. — В одиннадцать так обычно не разговаривают, — сказала она. — Ты точно не перепутал возраст? Он чуть пожал плечами. — Я просто не люблю работать в минус, — сказал. — Ни себе, ни другим. Она какое-то время молчала. Затем хмыкнула. — Если я сейчас скажу ему, что его плеерок сдох окончательно, он пойдёт ныть родителям, — сказала она. — Родители скажут, что «вот поэтому мы не даём ему ничего чинить у соседей». И у меня опять минус пять потенциальных фунтов. — Значит, — спокойно резюмировал он, — ты всё равно возьмёшься, но будешь понимать, что рискуешь не только его плеером. Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого вроде бы не просила о совете, но который всё равно попал в нерв. — Да, — сказала. — Примерно так. Она уселась ровнее, провела рукой по лицу — стирая остатки раздражения — и взяла отвёртку. — Как тебя зовут, маленький аналитик рисков? — спросила. — Алекс, — ответил он. Имя произносилось без внутреннего спотыкания, хотя каждый раз напоминало, что это — его новая роль. — Бриджит, — кивнула она. — Чтобы знал, на кого ворчать, если Томми всё равно устроит сцену. — Я не ворчу, — сказал он. — Я просто предупреждаю, где обычно бывает больно. Она усмехнулась. — Странный ты ребёнок, Алекс, — сказала она. — В одиннадцать сверстники вокруг меня максимум орали, что «ничего не работает». — Они и сейчас так делают, — заметил он. — Просто громче. Она хмыкнула. — Ты вообще один гуляешь? — спросила, не меняя позы. — Родители знают, что их ребёнок читает лекции взрослым тёткам на лавочке? — Сказали, что до площадки можно, — честно ответил он. Без «мама». Он заметил это, но исправляться не стал. — Доверяют, — она качнула ногой. — Везёт. У меня соседи свою дочку до десяти за руку таскали, а потом вообще перестали выпускать. Решили, что мир за дверью слишком страшный. — Стал менее страшным? — спросил он. — Нет, — пожала плечами. — Просто для неё он кончился на коврике. Она сказала это без жалости, как факт. Он посмотрел на её руки, на плеер, на корявые буквы TOMMY. — Ты часто так… работаешь? — спросил он. — Настолько часто, насколько приносят, — честно сказала она. — Плееры, будильники, иногда магнитолы. Это лучше, чем стоять за кассой за пару фунтов в час. Тут всё понятно: сделала — получила. Не сделала — сама виновата. Он кивнул. Простые схемы были ему ближе, чем сложные правила. — А ты откуда вообще знаешь про это всё с «минус репутацией»? — в её голосе впервые появилось не оборонительное, а настоящее любопытство. — В мультиках показывали? — Люди редко думают о последствиях, пока всё работает, — сказал он. — Зато очень часто — когда что-то ломается. Если заранее представлять, как они будут орать, проще решать, браться или нет. Она фыркнула, но уже с уважением. — Звучишь как человек, которого уже не раз оставляли крайним, — сказала Бриджит. — Или как тот, кто успел пару раз вовремя уйти, — ответил он. Она хмыкнула: — Ну хоть чувство юмора у тебя не из «Улицы Сезам», и то хорошо. Она вернулась к плееру, начала аккуратно собирать его обратно: поставила крышку, проверила ход ленты, вставила батарейки. И делала это уже с другой осознанностью: не просто «чиню железку», а «вписываюсь в сделку с понятным риском». Он слушал фон: скрип качелей, визг горки, далёкий гул города. Под кожей, в том месте, куда мать коснулась палочкой, ничего не чувствовалось. Заклинание молчало. Где-то в голове щёлкнул внутренний таймер: час, который ему дали, не бесконечен. Он взглянул на дом. Окна были ровными, спокойными. Никаких силуэтов у стекла. Но возвращаться всё равно пора. — Мне нужно идти, — сказал он. — Конечно, — кивнула Бриджит, не удивившись. — А то вдруг твои родители решат, что я тут мелких вербую в подпольный кружок ремонтников. — Хуже места для вербовки сложно придумать, — заметил он. Она усмехнулась. — Скажешь им это, если что, — ответила. Он кивнул. Встал. Ничего вроде «рад познакомиться» говорить не стал — слишком официально. Просто пошёл обратно по той же тропинке. — Эй, — окликнула она. — Ты вообще где живёшь? Вдруг мне понадобится экономический консультант ещё раз? Он обернулся, кивнул в сторону своего дома: — Там. Если что — я обычно здесь бываю. Она усмехнулась: — Договорились. Если Томми притащит ещё один труп — буду искать тебя. Сказала она в шутку, но голос звучал так, будто она знала: притащит. Детская площадка осталась за спиной — с криками, смехом, чужими детьми и одной девчонкой с плеером “Томми” на коленях. На переходе он снова посмотрел по сторонам. Машины проезжали, люди спешили по своим делам. Над крышами промелькнул красный двухэтажный автобус. Лондон. Самый обычный маггловский Лондон, в котором, как выяснилось, живут люди с очень узнаваемой логикой. Он перешёл дорогу и вернулся в дом. Под кожей заклинание матери по‑прежнему молчало ровно и спокойно. Для неё всё было в порядке. В прихожей было полутемно и тихо. От кухни тянуло тёплым — едой и чаем. — Алекс? — позвала мать. — Ты дома? — Да, — отозвался он, стягивая кроссовки. — Как ты и говорила, дальше детской площадки не уходил. Она выглянула из‑за дверного проёма. Взгляд коротко пробежался по нему — лицо, руки, осанка. — Как себя чувствуешь? — спросила она. — Голова не кружится? — Нет, — сказал он. — Всё в порядке. Она на секунду задержала взгляд, потом кивнула: — Тогда мой руки и переоденься. Через минут десять садимся ужинать. Он молча прошёл в ванную. Ужин был простым: запеканка, салат, чай. Отец пришёл позже, сел за стол, спросил, не изменилось ли что‑то с планами на завтра. Мать ответила, что нет: утром — клиника, потом она поедет в Министерство. — Ты же не против, что мы сходим к колдомедикам? — спросила мать между делом, когда тарелки почти опустели. — Это… обычная проверка. Ничего страшного. — Нормально, — ответил Артём. — Главное — чтобы отпустили. Отец хмыкнул. — Отпустят, — сказала мать. — Нам надо только убедиться, что с тобой всё в порядке после этого сна. Он кивнул. Этого от него и ждали. Больше к теме не возвращались. После ужина отец ушёл в гостиную с книгой, мать — дописывать что‑то в кабинете. Волшебный дом перешёл в вечерний режим: тихие шаги, шорох бумаги, редкие и мягкие звуки. Артём поднялся к себе. Комната была такой же, как днём. Рисунки, аккуратно застеленная кровать, игрушки, которые едва заметно дёрнулись ушами и руками, когда он прошёл мимо, — и снова замерли. Он закрыл дверь и сел на край кровати. Завтра его будут «смотреть». Не так, как когда‑то смотрели психиатры — но здесь будут шарики, палочки, диагностические чары вместо тестов и томографов. Принцип всегда один: ты садишься напротив человека, который профессионально ищет отклонения. И если внутри у него месиво, а сверху — чужое лицо и чужая биография, какой‑нибудь артефакт вполне может зацепиться за этот разрыв. Или нет. Но оставлять это на «авось» ему не нравилось. «Мне нужно, чтобы они видели Алекса, — подумал он. — И чтобы я сам хотя бы частично воспринимал себя как Алекса. Не вместо, а… сверху». В прошлой жизни он уже так делал — с ролью, с легендами, с прикрытиями. Но там у него была Настя. Она помогала выстраивать эти конструкции не только наружу, но и внутрь. И со снами тоже. Память отозвалась коротко и чётко: ночи, когда кошмары лезли кабелем в голову, и они вместе отрабатывали простые приёмы. Считать вдохи. Смотреть на руки. Пытаться прочитать текст. Если буквы плыли — значит, сон. Если сон — значит, можно не принимать происходящее за реальность. А иногда — даже чуть‑чуть изменить его. Тогда он поначалу скептически к этому относился, но постепенно вошёл во вкус. Настя умела объяснять, как использовать даже собственный сон как площадку для работы. Сейчас её не было. Дверь, за которой он её запер, по‑прежнему держалась. Но навыки остались. И хуже от них точно не будет. Он лёг, натянул одеяло до груди. Игрушки были далеко, рисунки на столе. Зато под рукой — прикроватная тумбочка. Он приподнялся на локте, выдвинул верхний ящик. Внутри вперемешку лежали мелочи: обломок карандаша, мятая обёртка от конфеты, стеклянный шарик, пара ракушек и тонкая школьная тетрадь с заломанными уголками. На выцветшей обложке неровным почерком было выведено: «Александр». Он достал тетрадь, положил её сверху, на крышку тумбочки, ближе к себе — так, чтобы обложка была в поле зрения, если повернуть голову. Потом снова откинулся на подушку, глядя на своё — теперь формально — имя. Обложка, выцветшая, но чистая. Внутри — какие‑то детские записи, даты. Он провёл пальцем по своему — чужому — имени. «Возможно, завтра диагносты вообще не полезут в голову, — трезво рассуждал он. — Но если полезут, пусть видят, что здесь сидит один ребёнок, который пережил кошмар. Он закрыл тетрадь, оставив её так, чтобы обложка была видна. Закрыл глаза. «Я — Алекс», — произнёс мысленно. Сухо. Без попытки почувствовать. Просто фраза. «Я сейчас лягу спать, — продолжал он внутренний монолог, — и когда начнётся сон, я постараюсь понять, что сплю. Посмотрю на руки. Попробую прочитать имя. Попробую держать в голове, кто я должен быть сверху». Он вдохнул глубже. Выдохнул. Начал считать. Один. Два. Три. Ему мешали кусочные мысли — про клинику, про белые коридоры, про плеер Томми, про пятно ржавчины на контакте. Он каждый раз возвращал себя к дыханию. Четырна… сбился. Снова начал с единицы. Так несколько раз. Через какое‑то время сами числа потекли вязко, как чернила на мокрой бумаге. Мир за веками потемнел, но не провалился в ту самую Пустоту. Звуки дома стали глухими, как через стену. Сон пришёл незаметно. Сначала он просто шёл куда‑то по коридору школы. Стены были зелёные, линолеум под ногами блестел. Вокруг мелькали люди: дети, учительница, кто‑то с папками. Голоса сливались в гул. Всё напоминало обычный сон — бессмысленный, слегка липкий. Он остановился у окна. Поднял руку. Пальцы выглядели так, как привык видеть здесь: детские, тонкие. Он сосредоточился на них. И тогда изображение чуть дрогнуло. Контуры расплылись, кожа будто подёрнулась рябью. На миг он увидел — или ему показалось — более крупную ладонь, с бледным шрамом на костяшке. И тут же картинка вернулась в прежний вид. «Есть», — отметил он. — «Это сон». Он огляделся. Над доской висел плакат. На нём было выведено что‑то вроде расписания уроков. Он подошёл ближе, всмотрелся в буквы. Те на секунду сложились в понятное: «Алекс — …», — а потом поплыли, буквы поменялись местами, строки разъехались. «Еще одно подтверждение», — спокойно зафиксировал. Он сосредоточился на ощущениях — как учила когда‑то Настя. Ноги, пол, дыхание. «Я сплю. Но я есть». Класс вокруг начал блекнуть. Стены расползались, доска растворялась, люди таяли в серой массе. Он не сопротивлялся. Просто позволил лишнему отойти. Когда всё лишнее сошло на нет, остался коридор. Ровные серые стены, уходящие вперёд. Пол под ногами — ни тёплый, ни холодный. Свет — приглушённый, но достаточный, чтобы видеть. Он постоял немного, прислушиваясь: нет ли той ледяной, стерильной пустоты, которую он слишком хорошо знал. Не было. Здесь чувствовалась опора. Не идеальная, но реальная. «Это моё», — подумал он. — «Место, где я могу решать». Он шагнул вперёд. Всё осталось на месте. Он вспомнил про Алекса. Не о мальчике снаружи, а о том, что он видел сегодня в вещах: рисунки, тетрадь, фотография. Сосредоточился на левой стороне коридора. Представил стол. Простой, деревянный. Не как в этом доме, а вообще — стол. Спустя пару секунд в стене проступил выступ, контуры выдвинулись — и он действительно увидел что‑то похожее на узкую поверхность, будто вырастившуюся из стены. «Работает», — отметил он. Он представил на этом столе тетрадь. Ту самую, с его чужим почерком. Медленно, с задержкой, на поверхности проступил прямоугольник. Обложка, немного расплывчатая, но узнаваемая. Когда он сосредоточился сильнее, на ней проявились буквы. Неровные. «Александр». Он подошёл ближе. Дотронулся до обложки. Под пальцами ничего не чувствовалось — сон редко давал убедительную тактильность. Но визуально это был тот самый предмет. Удобно. Значит, можно использовать. «Это — Алекс», — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, но устойчиво. Он попытался представить самого Алекса. Не как отдельного человека, а как образ: рост, манера двигаться, выражение лица на фотографиях. Рядом со столом, чуть в стороне, воздух сгустился и стал принимать форму. Не мгновенно — как будто кто‑то рисовал контуры углём. Сначала просто силуэт. Потом — намёк на одежду. Черты лица оставались смазанными, как у манекена. Но осанка, линия плеч, привычный поворот головы — совпадали. Тот самый мальчик из рамок и зеркала. Он смотрел на эту полусозданную фигуру и одновременно — на себя. Давление было не физическим, а ментальным: здесь он — наблюдатель. Там — образ, который от него требуют. «Мне нужно, чтобы это было похоже на правду», — подумал он. — «Чтобы, даже если кто‑то заглянет через край, видел… его». Он подошёл ближе, почти вплотную. Фигура оставалась неподвижной. Как одежда на вешалке. «Надень», — подсказала старая привычка. Не Настин голос. Скорее эхо того, как они когда‑то вместе работали с ролями: входить, выходить, держать не слишком глубоко. Он сделал вдох и на секунду позволил себе представить, что этот стоящий перед ним Алекс — это он. Что все его привычки, его детские реакции — не чужие, а свои. Произнес вслух: — Я — Алекс. Внутри ничего не щёлкнуло. Но где‑то на уровне ощущений появилось странное чувство: как если бы он накинул на себя ещё один слой ткани. Не броню — тонкую куртку. Чужую по размеру, но в целом подходящую. Он снова взглянул на фигуру. Черты лица чуть прояснились. Взгляд стал менее пустым. В нём появился слабый, едва заметный интерес — тот самый, который он уже видел в зеркале утром, когда рассматривал своё новое лицо. Этого пока было достаточно. Он перевёл взгляд вдоль коридора — дальше, вправо. Там, чуть поодаль, на правой стене, сама собой обозначилась другая дверь. Глухая. Тяжёлая. Без ручки. От неё тянуло знакомым давлением. Не угрозой — весом. Там было то, что он заблокировал. Весь старый пласт. И Настя — вместе с ним. Он не просил её появляться. Но сон, видимо, знал о её существовании лучше, чем он теперь хотел признавать. Он не стал приближаться. Просто отметил: «есть». На секунду показалось, что из‑за двери исходит очень слабый, еле ощутимый толчок — как если бы кто‑то изнутри осторожно приложил ладонь к створке. Никакого стука. Никакого голоса. Только напоминание: «я здесь». Он отвернулся. — Никогда, — сказал тихо. Фигура Алекса у стола была гораздо более безопасной для экспериментов, чем та дверь. Он сделал ещё один вдох, запоминая ощущение: чужое имя на обложке, силуэт мальчика, который должен быть им для остальных. Коридор начал плавиться по краям. Осознанность держалась уже через силу. Он чувствовал, как обычный сон пытается накрыть сверху всё это своей мутной краской. «Хватит на первый раз», — решил он. Он проснулся без рывка, но резко. Как если бы кто‑то внутри по мягкой просьбе нажал на кнопку «выход». Комната была на месте. Потолок — белый. В щели под дверью — тонкая полоса света: где‑то в коридоре ещё горел ночник. Сердце стучало чуть быстрее, чем обычно, но не в панике. Он повернул голову. На тумбочке лежала тетрадь. Тот самый «Александр» на обложке. Он протянул руку, коснулся бумаги. Настоящей, шершавой. «Внутри мне всё равно не стать им до конца, — подумал он. — Но сделать так, чтобы верхний слой держался — можно». Он снова лёг, смотря в тёмный потолок. Пустоты не было. Ни холодной стерильности, ни той тянущей жадности, что он назвал бы Адом. Вместо этого — коридор в памяти. Стол. Тетрадь. Фигура, которая постепенно учится совпадать с ним снаружи. Где‑то за глухой дверью в том коридоре по‑прежнему кто‑то был. Не исчез. Не растворился. Ждал. Но дверь держалась. Это тоже было важно. Он закрыл глаза ещё раз. На этот раз сон пришёл обычный — бессмысленный, рваный. Тот, после которого утром говорят «ничего не снилось», хотя мозг всю ночь жевал свои картинки. Завтра будут колдомедики. Сегодня он хотя бы сделал первый, очень грубый черновик того, как хочет выглядеть изнутри.