XI

Четыре солдата на носилках несли прапорщика; за ними форштатский солдат вёл худую, разбитую лошадь, с навьюченными на неё двумя зелёными ящиками, в которых хранилась фельдшерская принадлежность. Дожидались доктора. Офицеры подъезжали к носилкам и старались ободрить и утешить раненого. — Ну, брат Дегаспери, не скоро опять можно будет поплясать с ложечками, — сказал с улыбкой подъехавший поручик Куросава. Он, должно быть, полагал, что слова эти поддержат бодрость хорошенького прапорщика; но, сколько можно было заметить по холодно-печальному выражению взгляда последнего, слова эти не произвели желанного действия. Подъехал и капитан. Он пристально посмотрел на раненого, и на всегда равнодушно-холодном лице его выразилось искреннее сожаление. — Что, дорогой мой Феликс? — сказал он голосом, звучащим таким нежным участием, какого я не ожидал от него. — Видно, так богу угодно. Раненый оглянулся; бледное лицо его оживилось печальной улыбкой. — Да, вас не послушался. — Скажите лучше: так богу угодно, — повторил капитан. Приехавший доктор принял от фельдшера бинты, зонд и другую принадлежность и, засучивая рукава, с ободрительной улыбкой подошёл к раненому. — Что, видно, и вам сделали дырочку на целом месте, — сказал он шутливо-небрежным тоном, — покажите-ка. Прапорщик повиновался; но в выражении, с которым он взглянул на веселого доктора, были удивление и упрёк, которых не заметил этот последний. Он принялся зондировать рану и осматривать её со всех сторон; но выведенный из терпения раненый с тяжёлым стоном отодвинул его руку... — Оставьте меня, — сказал он чуть слышным голосом, — все равно я умру. С этими словами он упал на спину, и через пять минут, когда я, подходя к группе, образовавшейся подле него, спросил у солдата: «Что прапорщик?», мне отвечали: «Отходит».