Глава 1.

Мы не сможем стать радостными и созидательными, если будем жить в постоянном ужасе перед будущим. Страх перед будущим и ненависть к настоящему - это всеобъемлющий психический архетип.

1941 год.       Мужчина уже преклонного возраста резко швырнул в стену всё, находящееся на железном столе. В вертикальную плоскость полетели всевозможные мелкие детали, инструменты, чертежи, чертёжные же принадлежности. Сжав в тонкую полоску губы, мужчина, чьи иссиня-чёрные волосы, слегка подёрнутые дымкой седины, растрепались и слиплись на лбу от пота, подошёл к непонятного вида аппарату. Высота его достигала чуть более двух метров от земли. Сам он стоял на трёх противоскользящих согнутых лапках, что с силой упирались в пол, словно диковинное чучело кунсткамеры Петра Великого. Сам аппарат был похож на разрезанный плод какого-то заграничного фрукта. Середина, и, по ощущению самая важнейшая составляющая сложной машины, была словно косточкой этого самого фрукта. Она состояла из нескольких ярусов, сложно скреплённых между собой. Самым средним ярусом являлся бокс или деревянная коробка. Так она выглядела снаружи, - на самом деле внутри неё был толстый слой металла, сплавы которого учёный, что их разработал, помнит наизусть. Сложная машина была оснащена множеством лампочек, некоторые из которых подавали признаки жизни – искрились, задорно подмигивая своему создателю даже будучи в выключенном состоянии. Мужчина глазами метал безумные искры ярости, словно желая сжечь, уничтожить собственное творение одним взглядом на машину.       Сейчас, в тусклом свете настольной лампы, которая то и дело мигала, можно разглядеть явные следы старости на изнурённом, но всё ещё по-юношески живом лице. Тёмные тени пролегли под светлыми, но покрытыми тонкой сеточкой зелёными глазами мужчины. Лоб его испещрили тонкие морщинки, что становились особенно видны в минуты его глубокой задумчивости. Одет же он был в простую белую, но сильно мятую рубашку с пятном от машинного масла прямо на левом нагрудном кармане. Мужчина, слегка пошатнувшись, со злостью ударил по злосчастному аппарату, доставившему ему немало мороки. Попал он прямо в самый нижний ярус, где было скопление мелких проводов, батареек и лампочек. Удар был несильный, но машине хватило и этого, чтобы с агрессивным рычанием взбрыкнуть. Яркая вспышка, озарившая комнату, потонула в крике боли, утягивая неудавшегося учёного в воронку собственных болезненных воспоминаний, череду событий, благодаря которым он и находился сейчас в этой богом забытой комнате с приличным слоем пыли, затхлым запахом машинного масла и настолько сильно наэлектризованным воздухом, что можно было ощутить покалывание тока на кончиках пальцев.       Ворохом картинок пронеслись воспоминания, раскрывая нам биографию этого человека. Маленький черноволосый мальчик сжимает в руках листы, на которых корявым почерком были написаны вычислительные формулы. Видно, тот самостоятельно выводил их, пытался решать задачи, напрягая мозг. Уже следующими кадрами были редкие моменты счастья в кругу брата и своих сестёр. Екатерина – самая старшая из всех – звала его просто «Сашей». Младший брат его был совсем слабым. Картинка вновь сменилась, становясь всё более тусклой, неживой. 1918 год. Мужчина сжимает в руках письмо от родителей, в котором те с сожалением и горечью пишут о смерти его младшего брата – Петра. Умер от тифа, болезни, что поразила своей эпидемией почти всю Россию. На тот момент Александр уже пять лет преподавал в Ленинградском физико-техническом институте профессором по теоретической физике. Тяжело осев в кресле, тот и сам не заметил, как подозрительно намокли его щёки.       Знаменательным событием в жизни Александра стало знакомство в 1920-е с одним иностранным специалистом – Гантрамом фон Мейерхольдом. Он был учтив. Подозрительно учтив и хитёр, уж его лукавство профессор видел очень хорошо, будучи неплохо разбирающимся человеком в области психологии. К тому же, немец был молодым. Молодым и выдающимся человеком. Не только в области физики, но и в целом. Профессор долго мог вести с ним остроязычный горячий спор на тему различных выдающихся философских, исторических и научных литературных трудов, а Мейерхольд совсем не отставал от профессора, что был старше того на десяток лет. Расставались те легко, но, тем не менее, Александр не мог скрыть даже от самого себя ту горечь, которую он испытывал. Но хитрый немец, задорно подмигивая профессору, сунул тому записку, наказав прочитать её позже. Содержание её было простым: Гантрам приглашал профессора в Германию. Там же был оставлен адрес. Целый год велась бурная переписка между двумя гениями, и, в конце концов, профессор сдался…       К сожалению Александр или же профессор Вавилов прогадал со временем посещения чужой страны. Великая депрессия, потрясавшая Германию и ряд других стран, вызвала глобальную экономическую рецессию. Кругом была безработица, бедность и голод, но дом фон Мейерхольда не был потрясён этим событием. У них всегда был накрыт стол, что изобиловал разнообразием еды, слуги ходили довольные и умытые. Мужчина был сбит этим с толку, но с удовольствием составлял компанию своему другу. Вскоре тот стал снимать квартиру где-то на окраине Германии, что было не так далеко от Гантрама. Вскоре профессор стал часто оставаться в своей квартире один. Он проводил долгие расчёты и создавал нечто, способное круто изменить и потрясти научное мировое сообщество. Однако раз за разом его попытки что-либо создать осыпались крахом. И однажды мужчина задумался: что же в самом деле ему бы хотелось создать. Совсем давно тот поддерживал общение с одним интересным человеком – Игорем Евграфовичем Таммом. Тот был невероятный человек, что изучал физику и вопрос времени и его взаимосвязи с пространством. Тот высказал несколько дельных мыслей, которые за него завершил сам Вавилов. Вспомнив о своих старых записях, сделанных ещё в институте, тот достал их из небольшой шкатулки, хранившей все мысли профессора. И уже тогда тот начал знакомство с возможностью осуществления перемещений во временном пространстве на значительные промежутки.       Спустя несколько долгих лет тот вновь увиделся со своим старым другом – Гантрамом. Немец заметно осунулся и выглядел менее жизнерадостным, однако не утерял свой внутренний запал, желание изучать новое. Профессор не смог не заметить, как загорелись глаза у его собеседника во время того, как он поделился своими наработками касательно перемещений в пространстве. И только потом, со временем. Вавилов осознал, какую ошибку тот допустил, поделившись этой тайной с единственным, как тот думал, верным другом.       Гантрам в один из выходных дней позвал Александра в бар. Там он рассказал о том, что некоторое время находился в путешествии по странам Европы. Он посетил Шотландию и сильно заинтересовался кельтскими мифами. Долгое время изучая этот аспект, он был не сильно впечатлен и уехал уже в другие страны, более привлекающие его. Пока тот рассказывал, Вавилов смог уловить в его глазах подозрительный, опасный огонёк, как тот, который встречается в глазах людей безумных, готовых на всё ради достижения своей – такой же безумной – цели. Видимо, на лице Александра отразилось его секундное смятение, отчего Гантрам замолчал, уставившись прямо в глаза профессора. Совсем незадолго до этой паузы их диалог вновь скатился в русло временных петель и возможности путешествий в огромном течении времени.       - Что-то не так? - как обычно заметно охрипший после длительного монолога голос Вавилова разрезал эту гнетущую, моментально ставшую неуютной, тишину. Ледяной взгляд его друга не на шутку напугал мужчину, что вдруг поймал себя на том, что позорно отводит глаза, опасаясь встречаться с ярко-голубыми кристаллами немца. И только сейчас Александр осознал, что не так было с его другом. Тот отчаянно изменился, повзрослел. Вступил в НСДАП и являлся там одним из уважаемых людей. Его идеально сидящая нацистская форма не оставляла сомнений, что сейчас перед профессором не его старый друг, а некто новый. Новый и опасный.       Оставив вопрос без ответа, Гантрам ловко перемахнул через стол, даже не задев стоящие на нём стаканы пива, и, схватив профессора за воротник рубашки, резко притянул к себе. Секундное замешательство в глазах Вавилова сменилось паникой, когда немец резко прошипел тому на русском с тяжёлым немецким акцентом:       - Сейчас ты молча встаёшь и выходишь на улицу, а после я догоняю тебя и мы идём к тебе на квартиру. И не глупи, mein Freund. Кривая усмешка, исказившая хитрое лицо темноволосого немца, вернуло себе былую внимательность и учтивость. Вавилов, неестественно сбледнувший, чуть пошатываясь, встал.       - Спасибо за составленную компанию, Гантрам… Ещё увидимся, - хищный блеск в глазах фон Мейерхольда не остался незамеченным. Кем-кем, а глупцом Вавилов не был. Он прекрасно видел эту неприкрытую жажду наживы, способную заглушить в сердце мужчины даже приятельский огонь. Шаткой походкой Александр вышел наружу и медленно пошёл в направлении своей квартиры, что находилась совсем недалеко. Красивые улочки немецкого города не цепляли его взгляд, навевая романтические чувства, как раньше. Сейчас на его сердце была тревога. Тяжелая, ощутимая тревога из-за того предчувствия, что он может стать пешкой в политической игре его друга.       Как и ожидал профессор, его уже ждали. За его рабочим столом, внимательно и жадно вчитываясь в строки, написанные аккуратным каллиграфическим почерком, сидел немец. Его фуражка покоилась на краю стола, а в руках тот крутил пистолет, в котором без особых усилий различался люгер. Когда в комнату вошел Александр, Гантрам против воли улыбнулся, резко вставая. Он медленно, играючи подошел к хозяину квартиры, всовывая в руки бумагу.       - Это, - с сильным немецким, устрашающим акцентом по-русски произнёс мужчина, - то, о чём ты обязан был сообщить мне сразу. Глянув на листы, тот без удивления обнаружил, что Гантрама заинтересовали самые первые, неудачные чертежи Вавилова касательно машины времени. Большим пальцем, обтянутым кожей перчаток, Александр провёл по шершавой поверхности бумаги, едва не погрузившись в тягостные думы. Однако прервавший тишину хриплый голос немца вернул его обратно в реальность.       - Ты, - сделав театральную паузу, Гантрам всё же продолжил, - будешь работать над этим. Германия обязана быть на пике своего расцвета после… Такой находки. Отойдя вглубь комнаты, задумчиво рассматривая висевшие картины с портретами неизвестных личностей, он всё говорил:       - Разумеется, ты будешь… Награждён.  Лично великим фюрером. Но мы будем обязаны показать ему лишь конечный результат, чтобы убедиться, что это, - резко развернувшись, тот неопределенно махнул рукой, очевидно, имея ввиду машину времени, - будет безопасно. И не вздумай глупить, пр-рофессор. Учти, что за тобой будут следить. Пока незаметно, но будь уверен, один ты не будешь никогда, - перехватив поудобнее люгер, тот хищно улыбнулся, - и не переживай, иногда лучше делать всё так, как прикажет тебе твой работодатель сразу. А не после наказания, которое будет в несколько раз превышать уровень содеянной ошибки.