Часть 4

Наступает вечер; небо приобретает глубокий оттенок синего и фиолетового, когда Чжунли добирается до магазина провизии, расположенного на углу уединенной улочки за рекой Хуанпу. Он сел в электрический трамвай, битком набитый людьми, их усталые лица были погружены в раздумья. В плетеной корзинке лежал живой цыпленок, который держала в руках почтенная домохозяйка в широких штанах, словно опасаясь возможных воров. В наши дни было трудно достать какое-либо мясо. Птенец время от времени кудахтал, яростно мотая головой. Он вышел после нескольких остановок и остаток пути прошел пешком, петляя по переулкам и делая извилистые повороты. Магазин маленький, незаметный, но в этом и суть. Стены зданий выцвели и потрескались; вокруг висит всего несколько матерчатых баннеров. Он наклоняет голову и спускается по ступенькам в магазин. Внутри наспех побеленные стены и неровный цементный пол. Полки и прилавок сделаны из тусклого дерева; над головой покачивается единственная ярко-желтая лампа. В магазине мало товаров: консервы и несколько скоропортящихся продуктов; есть несколько товаров вроде кусков мыла, угольных брикетов и коробков спичек, все аккуратно разложено в ряд для наглядности. Дама за прилавком пронзает его тяжелым взглядом. «Сегодня нет риса и масла. Продавец с черного рынка прямо по дороге». Она тычет большим пальцем в сторону улицы. «Удачи тебе, если хочешь поесть». Он качает головой, отвечает «Я ищу зубную пасту», — осторожно говорит он и поднимает два пальца. Понимание мелькает в ее глазах. Враждебность исчезает и заменяется мрачным признанием, когда ее губы сжимаются в тонкую линию. «Сию минуту, сэр». Она исчезает под прилавком и поднимается обратно с двумя тюбиками, зажатыми в руке. Они ярко-кричащего зеленого цвета, и на них нанесены завитушки. ПАСТА ДЛЯ ЧИСТКИ ЗУБОВ - английским шрифтом. Он берет их — они кажутся невесомыми в его ладонях — и направляется дальше в заднюю часть магазина; мимо полок, уставленных мылом и углем, где свет не может достигать его лица. Он отвинчивает колпачки, осторожно встряхивает их оба и разворачивает тонкие рулоны бумаги, которые торчат наружу. Его глаза сканируют бумагу в полумраке, читая и перечитывая зашифрованное сообщение снова и снова, просто чтобы убедиться. Сегодня вечером никаких действий. Залечь на дно. Большим пальцем Чжунли скручивает листки бумаги, пока они не превращаются в крошечные шарики, и засовывает их поглубже в карманы. Он выходит из магазина и направляется домой. Проходит три дня, и он снова стоит перед ней, на том же месте за дверями танцзала. Хотя на этот раз у него в руке букет цветов, завернутый в коричневую бумагу, ярко-розовых камелий и пионов, и он улыбается ей. «В чем дело», — говорит Нингуан, и на ее лице появляется тепло. Внезапно она чувствует себя очень неловко, слишком хорошо осознавая, что пряди из ее лениво завязанного пучка выбиваются, а мешковатое ципао, которое на ней надето, придает ей непривлекательный вид; жалея, что не нанесла хотя бы немного румян перед тем, как выйти из комнаты, чтобы поприветствовать его. Сегодня она не ожидала никаких посетителей, не говоря уже о Чжунли. Одна из младших девочек пришла за ней, и оповестила о госте. «Для тебя, конечно». Он осторожно протягивает ей букет, как будто уговаривает застенчивого ребенка взять конфету. «Я имею в виду… По крайней мере, я надеюсь, что цветы тебе понравятся». Он слегка склоняет голову, и она чувствует, как его взгляд задерживается на нефритовых браслетах на ее запястьях - подарках от поклонников и одном из них, купленном на ее собственные заработки; она чувствует, что он колеблется. «Хочешь откупиться?», — хмыкает она и берет подарок в свои руки. «Но все равно спасибо, мне приятно». Она не может сдержать улыбку, расплывающуюся по ее лицу и она замечает, как он выдыхает. Она нежно сжимает букет в руках. «Ты, должно быть, много потратил на это», — бормочет она, наклоняясь, чтобы вдохнуть аромат. Чжунли избегает ее взгляда. «Вовсе нет», — говорит он, классический китайский способ преуменьшить цену подарка. «Меньше дня работы», — добавляет он с какой-то определенностью, и она сразу понимает, что это, должно быть, стоило ему нескольких дней зарплаты, а может и больше. Ее сердце сжимается и немного воспаряет при этих словах. Она бросает на него взгляд из-под ресниц. «Почему ты все равно продолжаешь приходить сюда?» Она хочет знать его ответ, хочет немного подшутить. Он скрещивает руки на груди, его янтарные глаза смотрят в ее собственные. «Я всегда буду возвращаться сюда. Здесь часто бывает работа для меня». Он прочищает горло, и теперь в его голосе слышится намек на смущение. Он звучит неуверенно. «Я мог бы так же узнать тебя получше». У нее перехватывает горло. «Ты с ума сошел», — выдыхает она, прижимая цветы ближе к себе. «Ты хочешь ухаживать за мной во время войны, во время всего этого?» Ее пальцы трепещут. Последнее предложение осталось невысказанным. Встречаться с тобой, который уже ищет смерть? На ближайшей улице от них проносятся рикши, поднимая пыль, трамваи стучат колесами, разнося шум, от которого даже на втором этаже не уснешь. Красно-белый имперский флаг, водруженный на крыше здания напротив, развевается на ветру. Он протягивает руку. «Ты пойдешь со мной?» Взгляд его глаз настолько серьезен, что на мгновение она забывает удушающий запах пыли и гнили; забывает плотоядные взгляды всех мужчин в танцзале, забывает каждое непрошеное похлопывание по заднице или непрошеное пожатие бедра. «Тебе повезло, что у меня сегодня выходной…» Начинает она. Затем ее рука ложится на его ладонь. Он лучезарно улыбается ей; выглядит так, словно все его дни рождения наступили одновременно. Он дважды сжимает ее руку. «Никаких фильмов», — интонирует Нингуан строго и тихо. Она не хочет видеть гудящие черно-белые кадры, наполненные мусорной военной пропагандой и сценами, в которых подлые угнетатели выступают победителями. Их серость заставляет ее жаждать голливудских фильмов, которые раньше показывали в кинотеатре: ярких, захватывающих дух и величественных. Увидит ли она их когда-нибудь снова? «Никаких фильмов», — кивает он в знак согласия. «Я хотел пригласить тебя на гоночную трассу». Она изумленно смотрит на него. «Это… Ты уверен? Они не пускают туда многих китайцев, таких как мы». Положив теплую руку ей на спину, он ведет ее по дороге к рикше, работающей на холостом ходу, достаточно вместительной для двух человек. Кули, управляющий этим, загорелый, как финик, с жилистыми руками. Он замечает их приближение, вскакивает на ноги с тротуара; ухмыляется им, обнажая кривые зубы. Голос Чжунли наполняет ее слух, ровный и рокочущий. «Это было раньше. Многих колониальных хозяев отправили в трудовые лагеря. Те немногие, что остались на свободе, не осмеливаются уйти. Нас обязательно пустят”. Она поворачивается, чтобы посмотреть на него, когда он поднимает ее за руку, крепко сжимая, сажая на сиденье, которое потрескалось и облупилось от использования. Его лицо невозмутимо, голос спокоен, но глаза полны чего-то, чему она не может дать названия. Цветы лежат у нее на коленях, мягкие и ароматные. Солнце палит прямо на них обоих. Он забирается вслед за ней, и их бедра прижимаются друг к другу на сиденье. Он тянется, чтобы раскрыть навес; она чувствует запах высохшего пота и аромат, который полностью принадлежит ему. Он откидывается назад, не заметив, что она смотрит на него. «Кули», — говорит он. «В гоночный клуб в международном сеттльменте». Поездка туда быстрая и ухабистая. Выбоин на дороге предостаточно, но кули мчится вперед. Он веселый парень, который посвистывает сквозь зубы, когда им приходится останавливаться за машиной или ждать трамвая. Ее волосы развеваются на ветру, который поднимается при их движении. Она чувствует, что он часто смотрит на нее. «Мне кажется, я недостаточно хорошо одета», — говорит она. Рикша вздрагивает, когда колеса попадают в очередную трещину на дороге. «Вовсе нет», — мягко отвечает он. «Ты всегда хорошо выглядишь». Его рука падает на букет, и он перекладывает его дальше по ее коленям. «Я серьезно». Затем его рука ложится на ее руку. «Ты слишком добр», — бормочет она. Остаток путешествия они проводят в глубоком молчании, как будто обдумывая атмосферу между ними, неразделенные мысли и не упомянутые мелкие детали. У нее покалывает пальцы. Здания вокруг них становятся величественнее и замысловатее, украшаются позолоченными арочными светильниками и французскими оконными стеклами, что далеко от более убогих зданий в китайских районах. Так она узнает, что они приближаются. Дороги становятся ровнее, и довольно скоро рикша останавливается. Он платит, и они уходят. Он снова поддерживает ее за руку, и на этот раз она может распознать легкий аромат жасмина, исходящий от его одежды. Цветы мертвых, цветы для похорон. Конечно, думает она. Что еще это могло быть? Они идут по улице, и она размахивает цветами перед собой, задирает нос и сохраняет невозмутимое выражение лица. Ее нефритовые браслеты переливаются на свету. Они больше не в безопасности танцзала. Поэтому она демонстрирует всю свою экстравагантность, оборачивается ею, как щитом. Бодхисаттва Гуань Инь, пожалуйста, сохрани нас. Она молится благочестивой богине с блаженной улыбкой и блестящей фарфоровой кожей, которая восседает на алтаре в районе Цзингань. Они идут дальше. На переполненном перекрестке перед ипподромом, через дорогу, они видят солдата в безошибочно узнаваемом зеленом мундире цвета хаки. Он набрасывается на изможденного светловолосого мужчину, который немного выше его, у которого нарукавная повязка с ярко-красной буквой «А». Американец. За ним стоят люди, тоже белые. Похоже его семья. Они выглядят напуганными, их лица напряжены. Другие гражданские обходят их стороной или отходят подальше, ожидая опасности, в их глазах настороженность. «Документы», — рявкает солдат по-японски. Нингуан замедляется и видит, как лицо американца искажается от замешательства и едва скрываемого страха. Возможно, он не понял. Она видит, как он возвращается к своей семье, раскинув руки, обезумев, заикаясь что-то на иностранном языке. Может быть, английский? Она так и не смогла толком выучить его. Она слышит слова: «нет», «что», «понимаю». Глаза солдата вспыхивают. Он вскакивает, чтобы сильно ударить мужчину по лицу. Американец пошатывается, но тут же переворачивается, когда солдат бьет его ногой в живот. Удар раздается на другой стороне улицы. Его семья пронзительно вскрикивает. Люди вокруг них, вокруг нее и Чжунли, немедленно ускоряют шаги, их лица ничего не выражают. «Документы», — шипит солдат. «Документы! Ты, гребаный пес». Он снова пинает мужчину, дергает его за хохолок на золотистой голове; яростно трясет. Его семья теперь дрожит, и она слышит еще один крик боли от бьющегося мужчины. Чжунли встает перед ней, его грудь в белой одежде загораживает ей обзор. «Не смотри», — говорит он серьезным голосом. Его рука крепко обнимает ее за плечи, уводя их прочь, дальше в бурлящее людское море. Даже когда они уходят дальше, она слышит еще один сердитый крик, звук сильных шлепков и стонов. Женский голос, становящийся все тише по мере того, как они удаляются, говорит: «Пожалуйста, нет! Пожалуйста!» «Я видела и похуже», — говорит она, чувствуя, как в горле растет комок. Она смотрит на дорогу впереди, где находится здание гоночного клуба, высокое и устрашающее, среди матерчатых баннеров, машин и рикш, стоящих впереди. В ней растет какая-то нервозность, какое-то болезненное чувство ворочается в животе. «Я знаю». Он молчит. «Мне жаль. Ты достойна лучшей жизни». Его рука все еще обнимает ее, когда они скользят вперед, сливаясь с морем людей перед ними, как будто пытаясь убежать от неприятного сна, преследующего их по пятам.