Глава 2.18

Кадр остановился. На его смену пришло изображение светлой студии с ведущей новостей за стойкой. Женщина принялась быстро зачитывать новое сообщение с суфлёра, рассказывая о других событиях, произошедших за день. Было странно смотреть на папу с большого экрана, когда он лежит, посапывая, рядом. Каждый раз, когда кто-то говорил о новой трассе, внутри нарастала тревога. Всё нутро велело держаться подальше от этой дороги, предчувствуя беду. Я редко смотрела новости и, должно быть, оказалась особо чувствительна к плохим новостям, быстро вбирая чужую боль в себя. Головой я понимала, что ничто сейчас не угрожает моей жизни, но это чёртово чувство успело пустить корни. — Что делаешь? Голос отца прервал рассуждения так неожиданно, что я вздрогнула. Обернувшись, увидела заспанное лицо Кости. Всем видом отец демонстрировал расслабленность, а наброшенное покрывало задавало ноты уюта. — На тебя смотрю. И тут, — я указала в сторону экрана, а затем дивана: — И там. Стоит поздравить с первым интервью? Костя прыснул и попробовал подняться. Покрывало соскользнуло с груди на пол. — Эти репортеришки только и делают, что следуют по пятам. Ухватились за сюжет года, тоже мне. Говорил ведь — не нужна к городу новая трасса, — раздосадовано, отец потирал глаза, пытаясь отогнать остатки сна: — Лучше бы пустили дорогу в объезд, через зелёную зону, подальше от людей. Но нет, эти любители лесов по всей России принялись строчить петиции, а губернатор, переживая за новый срок, пошёл у них на поводу. — Они хотели строить трассу через Серебристый заповедник? Костя молча кивнул, а затем поднялся дивана и проследовал на кухню. Достав из подвесного ящика стакан, отец налил из-под крана холодной воды и мелкими глотками принялся пить. — В школе многие рады открытию трассы. — сказала я, утаив причастие к одной из петиций. Лес — важная составляющая экосистемы. Статус заповедной зоны присваивается не просто так. Жизнь сотен видов растений и животных могла попасть под угрозу. Жители леса — не люди. У них нет возможности в пару кликов оформить билет и переехать по прихоти. — Это кто рад? — Каримов, например. Он говорит… — Ну ещё бы! — Костя оборвал меня на полуслове: — Папочкин бизнес расцветает. Того и гляди, скоро за расширение возьмутся. Ещё бы он был не рад. — Разве плохо, что у города становится больше средств? Расширение создаст новые рабочие места. — Ася, ты не понимаешь, — голос Кости неприятно изменился: — Больше средств становится не у города, а у бизнесов конкретных людей. Все остальные же вынуждены мириться с последствиями. Думаешь, родители мёртвых девочек готовы махнуть рукой на утрату и сказать «зато городу стало лучше»? Меня больно кольнули Костины слова. Отец говорил так, словно во всём происходящем была доля моей вины. Возможно, отчасти папа прав. Сколько человек в сети нашли петицию из-за моих рассылок? Десять? Двадцать? Стали ли их голоса теми, что склонили чашу весов? Я не могла знать наверняка. Если не бороться за собственное будущее, никто не сделает этого за тебя. Густая тишина наполнила комнату. Только с улицы доносилось урчание старенького мотора. Должно быть, сосед снизу возвращается с работы: у его машины очень характе́рный звук. С детства ни с чем не спутаю. Сложив руки на груди, и успела сделать только шаг к своей комнате, как Костя вновь заговорил: — Послушай, — неуверенно начал он: — Знаю, ты здесь ни при чём. Мне не стоило так говорить. Это всё нервы, понимаешь? Голос отца смягчился. Он провёл рукой по лицу и шумно вздохнул. — Эти девочки — они так похожи на тебя. Я смотрю на них и вижу до боли знакомое, родное лицо, — он сделал паузу, прилагая усилие, чтобы открыться: — Доля секунду и от одной лишь мысли, что на их месте, могла лежать моя собственная дочь, всё внутри рвётся на части. Отец смотрел в пол, когда говорил. От неподвижного взгляда веяло болью и скорбью. Поддавшись порыву, я быстро оказалась возле отца и крепко обняла за шею, пусть для этого и пришлось подняться на цыпочки. Висок кололо от соприкосновения с щетиной, но я не смела пошевелиться. Объятия – очень коварный жест. В нём удобно спрятать не только лицо, но и слёзы. Самая ярка боль отражается на человеческом лице, когда его никто не видит. Мне стоило усилия не поддаться соблазну. Я понимала: один предательский всхлип, и мы оба утонем в омуте чужого горя. Рука отца легла мне на плечо. Сосед снизу заглушил мотор авто. — Пообещай мне кое-что, ладно? Осторожно кивнула, чуть надавив подбородком на плечо отца. — Береги себя. И я пообещала, не представляя, как скоро нарушу слово.