/Его слёзы/ (Адидас, Турбо, Зима, Марат, Ералаш, Жёлтый, Колик)

Вова Адидас       Отправив сослуживцев вперёд себя на ужин, Вова не спеша разгребал вещи из старого кожаного чемодана. Первыми попадались запасные военные брюки, афганка и многое другое. Между полотенцем и сменными носками лежала самодельный оберег в виде сшитого из кожзама треугольного мешочка, подвешенного на тонком чёрном шнурке, или тумар. Такую дорогую к сердцу броню много лет назад сделала ты, когда Вова только входил во вкус криминальной жизни. С тех пор он брал оберег с собой и, кажется, удостоверился в его силе и покровительстве.       Осматривая необычную вещицу со всех сторон, Адидас вспоминал, с каким волнением ты отдавала её истинному хозяину, будучи ещё тринадцатилетним подростком, и просила никогда не снимать. Ты была настроена крайне серьёзно в отличие от него. Вова смеялся, говорил о том, что бредни эти амулеты и подвески на удачу, чем сильно задевал тебя. Но, чтобы не допустить ссоры, всё же взял на тот момент кажущуюся безделушку себе.       Сейчас, по истечении многих лет, он понял, что не в некой магии настоящая сила, а в крепкой, невинной, трепетной любви, подверженной множественным испытаниям, связанными с родным Вове Универсамом.       Возвращаясь обратно, к истокам, невольно с горечью можно сделать определённые выводы, что группировка незаметно заменила ему семью, родной дом, любимого человека, и теперь Вова глубоко жалел об этом. Сколько свиданий, совместных прогулок ускользнуло сквозь пальцы в небытие, сколько времени утеряно безвозвратно. Осознание своих ошибок далось Владимиру Суворову слишком непосильной задачей и он, вспоминая светлую, тонкую улыбку, которой ты так часто награждала его, будь то беды или радость (даже если они связаны лишь с тобой), прикрыл напряжённое лицо руками. В таком положении он просидел, пока не нагрянули его товарищи по службе и комнате, высмеивающие врага. Но веселье быстро прекратилось, как только в поле зрения им попался раскисший Вова. — Ты чего ревёшь? — осведомился один. — Девушка, что ли, бросила?       Вова быстро открыл лицо, попытался прийти в себя, но солдаты смогли разглядеть его покрасневшие глаза и тонкие дрожащие губы, закрытые усами. — Володя, чёрт. — возмутился второй, стоящий в проёме. — Что ты как баба ревёшь? Перед горцами тоже будешь нюни распускать?       Усталых рядовых, совсем ещё мальчишек, мало заботили чужие несчастья, их целью на данный момент можно описать по алгоритму: относительно условий неплохо поесть, лечь отдохнуть, на утро по зову комбата бежать побеждать врага и вернуться домой с честью. Но вернутся отсюда не все. Однако оставить товарища сидеть реветь и раздражать они не могли и по-приятельски окружили его со всех сторон. — Колись, чего ревёшь? — с неприятно широкой ухмылкой выпытывал тот, что стоял в проёме. — Время я потерял, и очень много. Вернее я его загубил. — зажёвывая слова, сказал Вова, сосредоточив оберег на уровне глаз. — Я и её потерял на самом деле, и не увижу, наверное. — О чём это ты? — не понял третий, ближе сидящий к группировщику. — Вам и понимать не надо. — он шмыгнул носом и проморгался. — Уж лучше умереть, чем снова всё повторить.       По-прежнему не уловив сути, солдаты переглянулись и скомкано попытались проявить поддержку. — Всё нормально будет. Не печалься. — тот, что ближе всех сидел, крепко прижал Вову к себе, похлопав его по широкой спине, да только и это мало чем помогло, и с виду бравый, крепкий духом криминальный авторитет снова пустил слёзы, только теперь в плечо сослуживца. Валерий Турбо       Он долго сидел на полу и плакал, склонив голову тебе на колени. Тебе давно хотелось наконец сбежать и заняться своими делами, ибо подобные душещипательные концерты Валера повадился устраивать до неприличия часто. В первый, второй разы можно было искренне пожалеть бедолагу, помочь с навалившимися трудностями, тогда как в следующие и последующие эпизоды сопливая котовасия начала раздражать. — Ну что ты снова заходишься? В конце-концов ты мужчина. — с безразличием и преувеличенной усталостью спросила ты. — Не любит меня никто, Т/И. Никому я не нужен. — проскулил он. — Ну с чего ты решил, что никому не нужен? Снова, что ли, с родителями поругался? — закатывая глаза, снова задала ты вопрос. — Ты так и мне нервы вытрепешь, и себе здоровье пошатнёшь. Давай, прекращай. Вахит Зима       У каждого есть свой проблемный порог. Для кого-то потерять любимую вещь — настоящая трагедия, кто-то старается не принимать всё близко к сердцу и жить дальше. Так пытался делать и Вахит — жить, глотать обиду и следить за неугомонной скорлупой, так и норовящей влезть в самое болото. До сегодняшнего дня Зима стойко держал позицию старшего: не жаловался, не проявлял слабости, пока не встретил на улице весёлую тебя, шедшею с прогулки, и не расплакался. На беспокойные вопросы «что произошло?» он отвечал скомкано и заикаясь через каждое слово. Тогда ты приняла решение отвести группировщика к себе на квартиру и там уже выяснить всю суть ситуации. Но Вахит не спешил приходить в себя и ещё долгое время, лёжа на диване, устраивал тебе слезливые концерты, пытаясь что-то выговорить. А когда вой взрослого человека, то бишь парня, начал давить на нервы, ты с усталостью напоила бедолагу чаем с подсыпанным снотворным и укрыла одеялом, приговаривая: — Спи, солнце. Завтра тебе снова будет сладко. Марат Суворов       И вот он снова здесь, в твоих любящих, крепких объятиях плачет, завывает, кричит. И всё от тоски. Прошло уже больше сорока дней, а он до сих пор не смог забыть, не сумел отпустить, но продолжал наведываться к тебе в поисках утешения. Марат доверял тебе ещё с детства как хорошей подруге или сестре, и мог поделиться с тобой этой болью, не опасаясь, что откровения выйдут за пределы комнаты. Тебе же состояние несчастного свалилось только на руку, ибо с появлением в его жизни новой пассии — Айгуль, он сильно позабыл о вашей старой дружбе. Теперь же соперницы не стало, но ты не ощущала чувства облегчения или триумф, нет. Какое может быть счастье, построенное на чужом горе, тем более на горе приятеля. Однако всех этих утешений, тёплых объятий не было, если бы не случилось то, что случилось. «Ты создашь своим положением Марату много неприятностей. Ситуацию к тому же усугубляет его участие в Универсаме, который, если всё вскроется, точно не оставит его не только в коллективе, но и, быть может, в живых. Тем более в отсутствие Вовы, его брата. Так что, Айгуль, прошу, не ломай парнишке жизнь, отпусти». — так ты сказала своей некогда подруге в ваш последний разговор, вспоминая который, ты утопала в угрызениях собственных мук. Миша Ералаш       Миша часто рассказывал о неравенствах в группировке, о притеснении младших старшими, о безжалостности многих участников коллектива. «И это нас ещё жалеют». — когда-то пожаловался Миша, хотя эта самая жалоба звучала наподобие оправдания тому, чем он и все остальные занимаются. Благо, Ералаш выполнял не грязную работёнка вроде «подай, принеси». В как таковых забивах и грабежах участия не принимал.       Но сегодня он пришёл в ещё более ужасном состоянии, чем обычно. Он не был побитым или пьяным, а скорее расстроенным. Подойдя к нему чуть ближе, почти вплотную, ты заметила под глазами красные следы от недавних слёз. Бабушки дома не было, иначе бы скандал и истерика поднялись как только Миша ступил на территорию квартиры. — Всё нормально? — осторожно подступилась ты, проводя опустошённого Мишу в комнату.       Сидя на диване, он ещё долго и внимательно рассматривал что-то на полу, после чего пересказал весь пройденный день от самого утра, как ушёл на сборы и до этой минуты. Всё как обычно, но... — Я так устал, Т/И. — не решаясь поднять голову, начал он. — Так устал от бесконечных ущемлений. Я не могу спокойно существовать с другими подростками. — Ну, а чего ты ожидал, когда пришивался? — с усмешкой спросила ты. — Это улица, дружок мой, а не дом отдыха и не рай-центра. Там тебя лелеять никто не станет. Им проще тебе по голове дать пару раз, чтобы заткнулся, и пойти дальше. — А я ведь так хочу на реальное задание наконец пойти. — мечтательно произнёс он, устремляясь в жёлтый облупившийся потолок. Вадим Жёлтый       Ожидания любимого вновь загнали тебя в тоску. И снова Вадим задержался на работе. Ты ходила взад-вперёд, очерчивая в комнате овалы и кусая нижнюю губу. Истязать себя выдалось до тех пор, пока не раздался звук дверного замка, а после уже и скрип двери. Ты побежала в прихожую встречать практически поселившегося на работе группировщика, собиралась устроить расспросы, но Вадим, не снимая обуви и ветровки, прошёл в спальню и завалился на кровать, утыкаясь носом в подушки. — Эй, Вад, что случилось? — ты присела рядом с ним и провела рукой по его широкой спине, но услышала протяжное и проговорённое через нос «ничего не случилось». Мельком пробежавшись по всей мужской фигуре, ты сделала для себя определённые выводы о возможных неприятностях, ведь Вадим, будучи сильно усталым, никогда бы не позволил себе пройти в грязных ботинках в дом: — Раз обувь с курткой не снял и так прошёл, значит точно произошло. — Да ничего не произошло. Что пристала? — попытался отладить от себя твой пытливый интерес он, лёжа в одном положении. — Вадим, когда всё нормально, ты слова чётко проговариваешь. — с небольшой долей раздражения завершила ты, всё ещё ожидая объяснений.       Решив не мучить тебя, Жёлтый медленно оторвался от подушек и с чуждой неуверенностью рассказал о проблемах в кафе, о нервных внеплановых проверках. Рассказывал он долго, не упуская ни единой детали, и закончил фразой: «Я так устал от всего. Прошу, спаси меня». — и приник головой к твоей ключице, изредка всхлипывая. Рома Колик       В течение нескольких дней он не выходил на связь. Его обеспокоенная мать от безвыходности начала обзванивать всех живых возможных знакомых сына, но никто не представлял, где он мог находиться, да и не до товарища им было. Одни и те же ответы повторялись из раза в раз, пока очередь не дошла до тебя.       Откинув все свои дела в сторону, ты на ночь глядя отправилась на поиски единственного друга. Самостоятельные поиски продолжались аж до двух часов ночи. Пару раз ты едва ли не удосужилась попасть во внимание одной из сторонних группировок, но, выйдя из ситуации сухой, направилась в последнее предполагаемое место, где мог засесть Рома. В старом отцовском гараже он часто проводил свободное время от Дома Быта, учёбы и родительских давлений. Там ты его надеялась найти, и не ошиблась. Из приоткрытых железных ворот валил яркий жёлтый свет, единственный во всём квадрате. Зайдя внутрь, ты осмотрела всё помещение, прежде чем обнаружить группировщика, лежащего на дощатом полу спящим. Его глаза были закрыты грузинской кепкой. Упав возле Ромы на колени, ты в попыхах потрясла его. — Колик, вставай. Тебя третий день все ищут.       Группировщик недовольно промычал и отвернулся. Но ты не была бы собой, если бы так скоро сдалась; перешла на другую сторону и ещё сильнее встряхнула друга. — Рома, не нервируй меня! Вставай! — ты сбросила с его лица раздражающую кепку. Оказалось, он не спал, а тихонько плакал, скрывая ненавистные слёзы не только от других, но и от себя самого. — Ты чего ревёшь? — Уйди. Не трогай меня. — промямлил он и снова отвернулся на другой бок. — Если бы всё было нормально, я бы тебя не искала. Признавайся. — не унималась ты.       Рома обернулся, с недоверием посмотрел на тебя и скривился. — С хрена ли тебе надо знать? — Ну, может, потому, что ты мой друг, и твоя судьба мне не безразлична?       Немного поколебавшись, как бы обдумывая, группировщик подполз к тебе ближе и, уткнувшись лбом в пол, протянул: — Девчонку я против её воли взял. Теперь страдаю от самого себя.       Просидев недолгое время в оцепенении, ты поморгала, пристально вглядываясь в затылок Ромы, надеясь услышать некоторые подробности, которых в дальнейшем так и не последовало. Вместо бессмысленных ожиданий ты встрепенулась, выказывая всё своё недовольство. — Я просто не сдержался и... — попытался оправдаться он, но ты не дала закончить фразу и, ударяя теперь ставшего отвратительным группировщика по смазливой физиономии, прокричала: — Ты что, животное, чтобы инстинктами руководствоваться? Как ты дошёл до такого?       Поначалу Рома лениво пытался закрыться от многочисленных и не расчётливых ударов, но быстро перестал сопротивляться. — Мне жаль. — снова протянул он. — Нет, тебе не её, а себя жалеть хочется. — язвительно отчеканила ты, возвышаясь над насильником во весь рост. — Зачем ты это сделал? Ты о матери подумал, о сестре своей? Как они без тебя будут? — размахнувшись, ты что есть силы ударила Рому с ноги по руке. Последний словно не почувствовал боли, всё продолжал и продолжал заливаться горючими слезами, какие казались тебе лживыми. — Сиди здесь и никуда не выходи. Попробую сгладить ситуацию. — чуть успокоившись, ты вышла из гаража и захлопнула за собой ворота.