Кто-то

Раздражающий крик затихает хрипом и смолкает вовсе. В голове осиным гнездом гудят мысли, будто желая разорвать череп и начиная делать это именно с улыбки, которая тонкой дрожащей линией расплывалась по лицу. Он правда сделал это? Правда осмелился? Словно наконец избавился от занозы, что гнойным нарывом мешала так долго, а сейчас…её нет. Её нет! Мужчина чувствует пробирающую дрожь, которая лишь нарастает вместе с растекающимися лужами крови, что мешалась с дождевой водой и то, как с губ срывается смешок, пока он платком пытается оттереть руки. И то, как в реальность возвращает сторонний ушм, доносящийся от начала переулка. Под блёклым фонарём виднеется невысокий силуэт в дождевике и смотрит прямо на него, прямо на Афтона, что едва не выронил нож. Ноги предательски немеют, а в глазах стоит белея пелена, мешаемая со слезами и дождём, но мужчина усмехается лишь шире, думает, думает, думает. И срывается с места, несясь прямиком на убегающего свидетеля и пока тот стремительно рванул вправо, Афтон пользуясь моментом ускользнул в противоположную сторону. Он бежит долго, пытается отдышаться через несколько районов от места исполнения своей мечты и сползает по стене, закрывая лицо руками и не в силах сдержать эмоций, плачет, думая о болтливости свидетеля, лицо которого не удалось рассмотреть совсем. Током простреливает вновь, когда платок не удаётся нащупать ни в одном из карманов. Подарок бывшей супруги. Шёлковый, нежный платок, с вышивкой созданной её руками. «Моему дорогу Уильяму.» Майкл любил гулять под дождём, но когда дело касалось брата, то даже такая приятная мелочь казалась невыносимым испытанием. Когда один из капризных клиентов, что был чуть старше Эвана решил что будет забавно выкинуть любимого мишку мальчика прямиком из пиццерии под дождь, не оставалось ничего, кроме того, что бы выйти за ним на улицу, кутаясь в неуклюжий дождевик. Кеды неприятно мокли, хлюпая в лужах, но звук даже забавлял, напоминая лягушек, которых мальчик так же любил ловить. И он точно хотел, что бы этот звук был единственным, который он слышал. Жуткий, хрипящий крик уже даже не похожий на мольбы о помощи, лишь что-то предсмертное. Как когда давишь лягушку носком башмака. От чего-то Майкл спешит на звук, он ожидает увидеть таких же как и он мальчишек, что душат кошку, щенка или… Или что-то худощавое, будто изломанное временем и жизнью, нависающее скрюченно над кем-то…кем-то кого жизни лишили. Что-то, что повернуло голову и смотрело мутными, животными и неузнавающими глазами. Что-то, что было родным отцом. Майкл едва не взвизгнул мольбой, когда мужчина сорвался с места, но дрожащее: " — Папа, не надо!» — заглушилось комком слёз и топотом мокрых кед. И тоже бежит, быстро, как может и отказывается верить в происходящее, не хотел, не думал. Это не может быть правдой, не может быть его отцом. Он спотыкается всего через несколько домов от пиццерии и падая, забивается к стене, зажимая руками рот и боясь что его вот вот настигнут, поймают и. И понимает, что преследователя нет, высовываясь из-за стены и смотря на узкий тротуар, где лишь звонко отзывался дождь. Ни силуэта, ни шагов. Но Майкл был уверен, что за ним гнались. В какой-то момент он даже чувствовал, что вот вот схватят. Показалось. Любой ребёнок сейчас выл бы от ужаса, но у мальчишки не было такой роскоши, одно лишь понимание, что он должен скорее вернуться обратно. Живым. Вернуться живым. Дождевик так и остаётся брошенным на земле, пока Майкл несётся на дрожащий ногах обратно и уже слышит завывания синен, несущуюся вперёд него карету скорой помощи и всё понимает, но всё ещё не верит. Даже когда замирает в десятке метров от пиццерии, где работает полиция, где посетителей просят оставаться на местах. Где сам Майкл спешно кидается искать мишку брата, метаясь меж людей в форме что в один голос гнали того обратно в заведение. Находит, хватая и прижимая к груди, будто сам он ребёнок что панически боится каждого шороха, видя в куске плюша спасение. Перед глазами живо разворачивается картина, где от чёрного хода оттаскивают непривычно громко кричащего Генри, что рвётся обратно и добиваясь своего, в итоге лишь пятится назад, испуганно смотря в одну точку. И Майкла знает что там. Он знает, из-за кого это там. Хотелось бы кинуться, схватить того за рукав и испуганно, так же истошно кричать от собственного знания и кажется, мальчик даже делает шаг вперёд, как видит нависающего позади Эмили отца, что так бережно и искренне укладывал руки на чужие плечи, сжимая. Почему? Почему это проходит. Неужели это какая-то шутка, какой-то розыгрыш и Майкла просто не может его понять? Почему человек что улыбался над телом мёртвого ребёнка, сейчас так трогательно утешает её отца. Может, это был кто-то другой? Может, Майклу всё же показалось? Он дрожит и даже не думает от страха это или от холодного дождя, но дёргается ещё сильнее, когда вдруг голос отца раздаётся совсем рядом, заставляя жмуриться, всхлипнуть, будто ожидая расправы и над собой. — Майкл, не стой здесь. Забери из пиццерии брата с сестрой и едь домой. Полицейские вас отвезут. Это всё? Неужели не убьёт его на месте? Неужели не скажет заткнуться навсегда? Неужели…он не понял, что его видел Майкл? Разлепляя глаза, мальчишка смотрит на удаляющего обратно к Эмили отца и послушно плетётся в пиццерию, даже не сразу понимая что ни сестра ни брат не шумят, а затихли так же испуганно, как и другие клиенты. Они все знают, да? Они понимают, что случилось. Их втроём действительно сажают в полицейскую машину и всю дорогу дети молчат. Майкл молчит. Не понимая что так и не отдал Эвану игрушку, которую всё ещё жал к груди. Не находя причин, по которым не может выдавить из себя имя убийцы своей подруги. А дома Майкл вдруг становиться лучшим братом, который не спорит, не задирает, а только молча помогает переодеться и насыпать на ужин хлопьев, завлекая ими детей, после, забившись в комнате и рыдая в подушку. Уильям не возвращался до утра. Его и не хотелось видеть. Хотелось к матери, которая сейчас обняла бы, прижала к груди и позволила ощутить себя в безопасности, в недосягаемости от отца. Майкл тайком скользит в родительскую комнату и зарывается в постели, утыкаясь носом в подушку, будто та ещё могла хранить её запах, но лишь заходится в новом приступе плача. Элизабет заходится недовольным писком, когда и на утро Майкл снова ставит на стол хлопья, но замолкает быстро, когда видит что реакции от старшего нет и даже будто проникается к чужим переживаниям, всё ещё не понимая до конца причины, но…желая помочь? Сидит с Эваном, помогая доесть и даже сама относит посуду к мойке, едва не выронив тарелки, когда в входная дверь приоткрылась. И дети несутся к уставшему, потрёпанному главе семьи, что бросая поджак у входа, садится на корочки, обнимая двоицу уж больно безинициативно, вдруг поднимая глаза на старшего. А Майкл стоит поодаль, и забывает как моргать, когда пересекается взглядом с родителем, что будто сверлит насквозь, будто знает. Он знает. Он знает. ОН ЗНАЕТ. — Я их покормил. Докладывает, не отводя глаз от проходящего мимо Афтона, чья рука почти невесомо касается волос, а сухое «какой молодец» доносится до слуха. Хвалит. Хвалит, потому что не знает? Или потому что знает? Потому что пытается задобрить? Майкл гонит дурные мысли и вдруг тянется следом, цепляясь за отцовский рукав и смотря на того с немым вопросом, вновь встречаясь с холодным серым взглядом. Он хочет знать всё и одновременно ничего, не может определиться что ему нужно, но Уильям, как лучший отец сам решает что лучше, отводя того в сторону и наклоняясь, неизменным тоном вещает: — У дяди Генри случилась трагедия. И я надеюсь, ты достаточно взрослый, что бы я мог тебе это рассказать. С Чарли случилась беда и её убили. Всё тело ощущается ватным, а в глазах мутнеет от накативших слёз, но Майкл не плачет, только всхлипывает, цепляясь за отцовское запястье, тонко, словно младший брат, выдавливая: — Кто? — Я не знаю. Но не волнуйся, мы содействуем полиции и вы будете в безопасности. Я не позволю вас обидеть. Мягкая, жалеющая, улыбка на лице отца отличалась от той, что Майкл видел ночью, но это пугало не меньше. Кивая и уже собираясь трусливо сбежать в комнату, мальчишка чувствует, как его тянут в объятья, прижимая с той же искренностью, с которой Уильям обнимал Генри в попытках утешить. Майкл не дышит, но давится воздухом, когда отец вдруг продолжает говорить. — Это жестоко, но пусть это будет уроком. Нужно слушаться родителей, Майкл, и тогда ничего плохого не случиться. И не ходить по ночам одному. Я знаю что для вас нужно, я смогу вас уберечь. Они все вместе садятся на диван, непривычно тихие, непривычно напуганные, но не плохим настроением отца, а его усталостью и разговорами о том, что в ближайшее время они не смогут посещать пиццерию и самое страшное, что теперь появится няня. Это значит лишь то, что отца теперь придётся видеть только в собственной памяти или истерично отказываться ложиться спать, что бы застать его возвращение с работы, от чего Элизабет демонстративно обижается, строя главе семьи рожи, а Эван хнычет, утыкаясь лицом в любимого, грязного от вчерашних луж мишку. Знакомый шум сейчас кажется невероятно приятным, он дарит иллюзию того подобия гармонии, что царило здесь с ухода матери. Всё же, они слушаются. Так происходит почти всегда, стоит отцу взглянуть на детей отнюдь не строго, а равнодушно, всем видом показывая что будучи капризными, внимания они не добьются. И это чертовски работает, когда привычный холодный взгляд сменяется отстранённо серым. Но сейчас Уильям искренне любящий, целующий в лоб засыпающую дочь отец и поправляющий младшему сыну одеяло папа. Майкл слушает шуршание в детских, почти невесомые шаги по коридору и скрип двери собственной комнаты, из-за которой показалось лицо родителя. Будучи старшим, он не нуждался в подобных нежностях, достаточно было кивка, коим ограничились и сейчас, после чего дверь закрылась вновь. Но что-то не давало покоя, извиваясь где-то в груди, опускаясь в живот и гулом отдаваясь в коленях, в изнывающих от ночного бега мышцах и наконец, заставляющее подскочить через бессонные сорок минут, на одних пальцах выскальзывая из комнаты и направляясь, нет…не в спальню. Его там точно нет. Майкл не видел сквозь стены, но точно знал, что отец сейчас внизу. За столом. И наверняка уселся лицом к окну. Крадётся. Все чувства замерли в сердце и кажется вместе с ним, когда почти дойдя до середины лестницы, Майкл неудачно опёрся о перила, привлекая внимание резко дёрнувшегося мужчины. — Майкл?! Ты почему не спишь? С нервозной усмешкой спрашивает тот, от чего мальчишка напрягается ещё больше. Он видел отца таким, но лишь в те моменты, когда в пиццерию могла нагрянуть налоговая или перед заказным днём ломался один из роботов, да и то, подобное поведение заставалось мельком, когда отец жаловался Генри. В любое другое время Уильям всегда был уверен в себе и точно не вёл бы себя…так. Так? Майкл не понимал, что именно его напрягало прямо сейчас: чужой бегающий взгляд с неуместной улыбкой, бутылка какой-то дряни на столе, рядом с кучей бумаг и свежих газет, где на первом развороте. Лучше не смотреть, не читать. Не отвечает, лишь срывается с места, подскакивает к Уильяму и едва ли не на колени стремится залезть, на удивление вжавшемуся в спинку стула мужчине. Он уверен, он знает правду, но прежде чем принять, словно пытается проститься с привычной жизнью, извиниться, сжать в объятьях так крепко, что бы выдавить этот день из биографии родителя. Ему так мало этого кивка перед сном, дежурных касаний и смелости, что бы это признать, что именно сейчас приходит осознание, что так приятно прижиматься к отцовской груди, будто совсем без повода. Будто ты чей-то любимый сын. Тепло. — Ты что делаешь, Майкл? — В реальность возвращает хриплый, от неожиданно крепких подростковый объятий, голос и в плечи мальчишки упираются холодные пальцы, с медленной настойчивостью толкая от себя, что бы в изумлении уставился в покрасневшее детское лицо. Отец смотрит так, словно Майкл в чём-то провинился, сделал что-то неправильное и недопустимое и продаже держать на вытянутых руках. — Ты мало того, что не спишь, ты пришёл отвлекать меня от работы. Сколько раз я просил давать мне время и покой, когда передо мной бумаги? Его голос дрожит. Голос Майкла исчезает вовсе и он просто не верит, что его попытку показать хоть часть себя настоящего превратили в очередной упрёк. В очередную ошибку. — Но ты не в кабинете. — Но я за столом. И я с бумагами. Боже мой, Майкл, не строй из себя дурака, мы ведь говорили с тобой! Неужели ты не понимаешь что случилось? Ты думаешь, я не волнуюсь за дядю Генри? Я прошу, не доставляй хлопот и дай мне помочь в этой ситуации, а когда всё станет на места, мы куда-нибудь съездием все вместе, да? Ты понял? — всё те же холодные руки хлопают по плечам, пытаясь мягко развернуть, набирая настойчивость, когда Майкл оставался стоять истуканом, взгляд с пола постепенно уводя на отца. — Что случилось с Чарли?