Часть 1

"Хочется есть. Волосы грязные. В голову ничего не лезет. Страшновато... Сколько надо будет так прожить?" Раздался орлиный свист. За маленькой решёткой можно было разглядеть лишь кусочек манящего и далёкого неба. Время от времени на нём мелькала тень и тут же скрывалась за границы обзора. -Орёл... Птица гордая. И свободная. Хочется быть орлом. Взлететь до облаков... О! Так и запишу, пожалуй. Александр достал блокнот и единственный карандаш. В камере наличие пишущих предметов и бумаги не запрещалось, но и попросить новый лист было не у кого. Надзиратель даже слушал стихи, написанные Александром - на должности охранника в тюрьме делать больше и нечего. Порой хвалил, порой - не понимал, но в целом ценил творчество больше бюрократов, отправивших поэта за решётку. Послышался скрип двери, на том конце коридора показались две фигуры. Первая была знакомым Александру тюремщиком, а вторую, закованную в кандалы, он не знал. -Ну-с, поэт, прошу любить и жаловать. Это - Николай. Николай Васильевич, если верить документам. С этого дня он будет твоим сокамерником. Николай зашёл в отворившуюся дверь. Прозвучал неприятный лязг и звук падающего железа, затем ещё один и решетка захлопнулась. Александр вернулся к своим записям. Коротко поприветствовав новоприбывшего, он невнятно проговорил: -Сижу за решёткой, в темнице сырой... Орел, в неволе... Не-ет, не так... Вскормленный в неволе... -Что? -... Орёл молодой... -А? Ты о чём? Какой орёл? -Орёл - птица гордая. Свободолюбивая... -Ну и ну. Я тоже свободолюбивый. Но, вот, как-то не повезло. По небу ещё раз пролетела птица, неся в лапах разодранную добычу. -Грустно. И скучно. И страшно. - Александр печально опустил голову, смотря на свои записи. -А что страшного? -Что проживу так, за решеткой. Как преступник какой-то. -А ты разве не преступник? Или это "судебная ошибка"? У всех "судебная ошибка". И несколько трупов по мелочи. -Нет. Никакой ошибки. Но, скажи, свободно излагать свои мысли - это преступление? -Сейчас порой глаза открыть - преступление. Что уж там сказать или написать. Так что да, ты - преступник. Причем злостный. -И ты так думаешь... Охранник мне сказал то же самое. Александр вздохнул и отложил карандаш. После чего задал вопрос: -А тебя сюда за что привели? -А я - продал важной армейский шишке сорок ящиков с порохом! Кто ж знал, что в них не порох, а обычные опилки... Но сейчас не об этом. Тебя вообще тут часто кормят? -Да не очень... Вот, голодный сижу. Делать нечего, пишу всякое. Только в последнее время как-то не получается. Настроения нет. И вдохновения. И на пустой желудок голова работать не хочет. -Настолько всё плохо, что душа поэта не выдерживает кризиса? -Да. Чтобы что-то писать, надо чтобы что-то происходило. А у меня ничего не происходит. Даже новостей извне нет никаких. -Сбежать не думал? -А куда? Тут кругом море. Предположим, даже если я каким-то чудом покину камеру - ты тут на одиноком острове без растительности и живности. И действительно, тюремный комплекс был расположен посреди моря. Островок был небольшой, его можно было обойти по периметру минут за двадцать. Раз в месяц сюда приплывал корабль с провизией для персонала тюрьмы и заключённых, но из-за того, что и тех, и других было не сказать чтобы сильно много, до следующей поставки мог даже остаться запас. В таких случаях в немногочисленных камерах наступал настоящий праздник, ибо излишек старались скормить побыстрее. Не пропадать же добру, правильно? Александр рассказал об этом Николаю и новоприбывший впал в раздумия. Поэт вернулся к бумаге. Несколько часов спустя к их камере подошёл тюремщик. Он просунул две тарелки с непонятной красно-фиолетовой массой и ушёл. Николай удивился внешнему виду блюд. -Это... Что? Даже не знаю, на что похоже. - Николай с опаской поглядел на тарелку и слегка сморщился. -Я и сам не знаю. Но деваться некуда, да и на самом деле съедобно. Николай попробовал принесённое блюдо и поделился впечатлениями: -Знаешь, напоминает то, что готовили в приюте. Хотя внешне выглядело поопрятней... -Ты вырос в приюте? -Угу. Правда, жилось так себе. Чтобы нормально есть, приходилось много работать. Ну или воровать, тут уж что тебе ближе. -И какой путь выбрал ты? -Легкий. Стаскивал с кухни булки. А когда подрос и смог выходить на улицу, промышлял карманной кражей и мог купить себе даже сыр. Ну и параллельно подкармливал младшеньких. Все знали, что я ворую кошельки, но дела до этого не было никому. Видимо, своих забот хватало. -И что, тебя так ни разу и не поймали? -Поймали... И бросили за решётку на какое-то время. Толком даже и не понял, сколько я там провёл, но когда вышел, узнал, что приют снесли. Что стало с детьми - понятия не имею. Пока сидел в тюрьме, чуть с ума не сошёл... А возможно и сошёл, не знаю. -Сколько раз ты вообще попадал в тюрьмы? -Этот - второй. Знаешь, я бы даже сюда не угодил, если бы тот вояка спустя несколько недель не встретил меня каким-то чудом в другом городе. А ты? Долго сидишь? -Может, месяц, может, два... Может, полгода. Не следил за временем. -А надо. Я после первого раза это понял. Делай пометки каждый день. Николай посмотрел на единственный источник света в комнате - небольшую решётку под потолком, выходящую на свежий воздух, и увидел яркое, огненно-розовое небо, свидетельствующее о том, что звезда спешит скрыться за синей чертой горизонта. -Дай-ка бумагу. Николай взял карандаш и лист, нарисовав одну черту. -В неделе 7 дней. Значит, чертим 6 линий, а седьмой перечёркиваем. Один закат - одна линия. Как тебе? Александр посмотрел на задумку Николая и, не думая, согласился. Когда солнце уже окончательно зашло за море, у камеры появился тюремщик, принёсший вторую подстилку. Один из заключённых расстелил её и улёгся. За ним повторил и другой. *** Багрово-оранжевое небо заволокли чёрные, словно сгнившие изнутри тучи - даже небеса не могли спастись от всепоглощающего человеческого страха. В округе не было ни одного целого здания, вся земля была усыпана телами. Кто-то был уже мертв, кто-то отчаянно и бессмысленно цеплялся за жизнь. Многие из них считали, что смогут стать героями. Закалить характер, совершить благое дело... Реальность оказалась полна разочарований. Обжаренное заживо человеческое мясо и вид собственных обнаженных почек не мог оставить равнодушным никого. Среди этого хаоса бегали доктора в неестественно белых и чистых для картин огня и пепла халатах. Люди, призванные лечить и спасать, носились между телами со скальпелями, добивая как безнадежно раненых, так и тех, кто ещё мог выжить. Пропитанный гарью воздух давил на лёгкие, приходилось опираться на стену одного из едва целых домишек, за которой кто-то плакал и звал маму. В момент Николай из последних сил бросился прочь от неё, и через несколько секунд на месте, где он стоял, был уже столб пыли, огня и дыма. Плач прекратился. Когда николай встал, ему сразу бросился в глаза испуганный мужичок, над которым стоял человек с автоматом в военной форме. В глазах первого застыл немой вопрос, выражающий отчаяние и непонимание: почему эти люди желают ему смерти? Он едва раскрыл рот, но его тут же заткнуло дуло автомата. -Молчи, сука! Мы добро несём! Вашей братии такого не понять! Прозвучало несколько выстрелов, бедолага был уже мертв. Обезумевший от силы и власти вояка продолжал стрелять, поливая свинцом землю через пробитый с первой пули затылок. Прежде чем окончательно потерять сознание, Николай успел лишь подумать, что этому человеку предстоит вернуться в мирную жизнь, неся свою силу и власть сквозь время и историю. Николай мгновенно оказался в одиночной камере. Серые, пыльные и каменные стены, усыпанные трещинами, гармонировали с повальной темнотой и отсутствием всяких источников света. Ухо уловило едва заметный шепот, доносившийся из-за спины. Николай обернулся, но никого не увидел. Голый и грязный бетон стоял, как ни в чём не бывало, давя видом своей непоколебимости на душу. Николай снова услышал шёпот, ставший ещё громче, но в этот раз его источник был непонятен. Шум нарастал, в момент можно было различить отдельные слова, отзывающиеся внутри неприятным вздрагиванием. Одна из трещин в стене стала как будто становиться больше, разрастаясь вместе с невнятным шёпотом. В момент оттуда показался иссохший, сморщенный, полусгнивший палец с вырванным ногтем. Из стены начала выходить целая рука, тянущаяся к Николаю. Осмотревшись по сторонам, он понял, что все стены вокруг превратились в руки, из которых сочился гнойный сок, источающий трупный запах. Они стали сжиматься, двигаясь в его направлении, и Николай прижался к решётке, стараясь не смотреть на приближающийся кошмар. Одна из рук уже схватила его за одежду, следующая ухватилась за щиколотку, и через миг многочисленные гнойные пальцы сдавливали его со всех сторон, просачиваясь через решётку, царапая спину и хватая волосы. Шепот многих сотен тысяч голосов стал заглушать собственные мысли. Николай уже не понимал, что происходит, и в мгновение подскочил, оказавшись на подстилке в тюремной камере со спящим Александром. *** За решеткой было видно ночное небо и заходящую полную луну. Александр чутко спал на другом конце камеры, ворочаясь из стороны в сторону. Часть голосов всё ещё шептала в голове Николая, даже после пробуждения пугая своей реалистичностью. Ему вспомнились условия первого заключения. Тогда почти не приносили еду, от запаха мертвых крыс слезились глаза, а в камере не было возможности убрать мочу и фекалии. Питаться приходилось в основном сырыми грызунами, которых было в изобилии. Проведенные в камере дни он считал по количеству крысиных костей, лежавших в том же углу, что и отходы. Смрад отбил обоняние, а "еда" - вкус. Первое время одиночество даже имело свой шарм, Николай к нему привык быстро. Однако, чем дольше тянулось время, тем страшнее и невыносимее становились давящие серые стены, убивающие тело и стирающие личность. Ближе к концу заключения появились голоса, шепот которых тонул друг в друге как звуком, так и смыслом. При выходе из тюрьмы было сложно привыкнуть к свету, пище и чужеродной речи, но в конце-концов жизнь в обществе заставила Николая по-новому адаптироваться к людям и к жизни. Война к тому моменту была в самом разгаре. Родной приют был уничтожен, что стало с детьми и воспитателями - известно не было. Местные либо не знали, либо не хотели говорить. Военные всегда были плохим знаком - как свои, так и чужие. Цвет флага не делал одних лучше, а других - хуже, зверствовали все. Вскоре полем боя стал город Николая. Воодушевленные непоколебимой верой в свою правоту, люди друг друга резали и отстреливали, словно в пьяном угаре. Иногда Николай думал, что их вовсе не волнует, хорошо ли они поступают, или нет - важен был лишь сам факт насилия и чувства превосходства над жизнью. Всё остальное было лишь мишурой и красивыми словами, прикрывающими животное нутро. Такой ему виделась война и её участники. Сам Николай не хотел смотреть на творившееся безумие, а потому стал всячески противостоять самому явлению войны, воруя и уничтожая оружие, развешивая агитационные плакаты, выискивая сторонников. Все деньги, украденные у военных и заработанные иными путями, он направлял в детские дома и приюты - как в последнюю надежду на мирное будущее. Николай с содроганием вспоминал момент, когда из-под завалов наблюдал военного, разряжающего обойму через уже мёртвое тело, крича что-то о величии и нравственности. Николай боялся этих голосов, боялся себя и возможных последствий этого заточения. Каменные стены темницы вскрыли старые раны, продолжая стирать его личность из собственного сознания. Все эти кошмары пролетали в голове один за другим до самого утра, пока не проснулся Александр, сразу после пробуждения доставший блокнот и карандаш. *** Ближе к полудню к камере подошёл один из надзирателей, знакомый Александру ещё с первых дней заточения. Посмотрев на заключённых, он что-то записал в свой блокнот и направился к выходу. Поэт окликнул его чтобы спросить про еду, но тюремщик вышел, не оглянувшись. Николай всё это время сидел в углу камеры не двигаясь. Он, словно зачарованный, смотрел в одну точку прямо перед собой. В небе за решёткой пролетел орёл по направлению к морю. Однако, пролетя сотню метров, птица, как бы страшась расстояния и неизвестности, вернулась обратно. Александр же посмотрел ещё раз на Николая. Его лицо выглядело невинно, даже как-то по-детски, забавно сочетаясь с небольшими черными усиками под носом, напоминая о старшем брате с такой же мягкой и невинной внешностью. Несмотря на своё миловидное лицо брат был человеком военным - его мобилизовали одним из первых. Вернувшись с войны, он рассказывал много нелицеприятной правды. Война оказалась совсем не тем, о чём писали на страницах учебников по истории и о чем снималось множество фильмов и сериалов разного качества. Места добру, героизму и справедливости там не было - каждая выпущенная пуля только заставляла людей ненавидеть друг друга всё больше и больше. За простреленную ногу, за сожженную руку, за сгнившую печень, за заражение и антисанитарию бойцы были готовы мстить стократно. И мстили. Мстили жестоко. Сначала друг другу, а когда пожар войны разгорелся - всему миру. Первый убитый противник не был поводом для гордости или чувства выполненного долга. Растекшаяся по траве кровь вызвала только отвращение к себе и своим поступкам в душе брата. Когда вражеский солдат укрылся в квартире с заложниками из мирного населения, комполка приказал кидать гранату в окно. Это стало последней каплей. Вернувшись домой, брат стал скрываться от военкомата, лишь бы не участвовать в нарастающем полустихийном безумии. В конце-концов его нашли и стали ломиться в дом, однако нежелание убивать оказалось сильнее долга перед родиной, и этот человек повесился прямо перед дверью. Прежде чем залезть в петлю, он оставил письмо в комоде, ключ к которому был только у Александра. В слезах молодой поэт часто перечитывал письмо, помня самые важные строчки, когда-либо прочтённые в его жизни. Гласили они следующее: "Тебе часто будут говорить, мол, этот - герой, тот - герой. Потому что стоит "за правду", стоит на защите родины. Но правда такова, что в войне правых нет. Герой - это не тот, кто убил сто, двести или триста человек, не тот, кто сидит в штабе, и даже не тот, кто спасает убийц и заставляет их страдать по второму кругу. Герой - это тот, кто не допустил кровопролития, кто не дал ненависти распространиться с новой силой. А на войне героев нет. Помни, что ты в первую очередь человек, а не носитель флага, герба или знамени. И все вокруг тебя люди." Александр помнил эти слова и всегда носил с собой записку, однако боевых действий не застал. Война кончилась быстрее, чем дошла до него, и писатель пошёл с историей своего брата в издательство. Однако вместо крыши над головой и средств к существованию Александр получил пыльные стены и общество тюремщиков. И сейчас, смотря на грязную робу и потухшие глаза товарища, Александру невольно вспоминались глаза висевшего в петле брата. Стеклянные и безжизненные, выражавшие на детском лице протест против каждого, видящего в оружии романтику, а в кровопролитии смысл, они последний раз смотрели на этот мир и покидали его без сожалений о своём уходе. *** Ближе к вечеру к камере опять подошёл надзиратель с блокнотом и едой. За это время заключённые друг с другом почти не разговаривали - Николай вёл себя странно, почти не шевелился, и лишь вид пищи заставил его встать с места. Посмотрев на Николая, тюремщик снова что-то записал и пошёл прочь. Александр нарисовал ещё одну черту на листе. Так проходил день за днём. Скука разъедала разум, бесконечные часы шли один за другим. Николай становился всё более бледным, а его лицо всё более грубым и сухим. Александр хотел посмотреть на себя и увидеть, как он изменился за это время, но зеркала в камере не было. Была лишь скука и томительное, сводящее с ума ожидание. В голове Николая же до сих пор проносились кадры из прошлого, связанные с братьями и сёстрами, холодными зимними вечерами сидевшими у камина - единственного места в приюте, где дети могли не трястись от бесконечного холода и страха. В тепле и уютной семейной обстановке ужасы войны и все напоминания о жестокой действительности уходили куда-то далеко, как будто даже никогда и не появлялись. Это чувство семейного очага было для Николая единственным тёплым и самым дорогим воспоминанием. Однако во всё остальное время обстановка в приюте была ничуть не лучше, чем в остальном городе. Взрослые внимания на детей не обращали - им хватало и своих проблем. Воспитанников регулярно и жестоко избивали плетью, а следы от побоев не затягивались месяцами: раны кровоточили и гноились. В одну из таких ночей Николай не мог уснуть и случайно услышал разговор двух людей в соседней комнате. Неспеша зайдя в неё, он увидел взрослых, один из которых тихо плакал, а второй, едва сдерживая слёзы, сидел рядом. Воспитатель, увидев Николая, пошёл в его сторону. Ребёнок бросился прочь, но деваться было некуда. Злой человек подошёл к мальчику с незажившей раной на спине и схватил того за руку, однако ударов или иного наказания не последовало. Человек, утром избивший Николая до потери сознания, просто опустился на колени и обнял мальчика, дав волю слезам. Николай ничего не понял, лишь встал на месте. Воспитатель только произнёс невнятное «прости» и ушёл. Тогда Николай впервые увидел слабость взрослого человека и понял, что ужасный тиран на самом деле был простой жертвой обстоятельств. На следующий день к приюту подошёл взвод солдат. Как оказалось, мальчик украл у одного из них кошель с деньгами, за что должен был понести наказание по всем законам военного времени. Заступившегося за Николая воспитателя тут же пристрелили, а его самого бросили за решётку. Как выяснилось позднее от одного из выживших местных, за день до описанных событий убитый в тот день потерял последнего дорогого для себя человека, а приступы агрессии, в которых он оставлял на детях шрамы были последствием из творившегося вокруг военного хаоса, заставляющего людей творить вещи, о которых в мирной жизни они не могли даже подумать. Заступившись за мальчика, воспитатель хотел совершить "единственный в жизни хороший поступок", но так и не сумел. В разуме возник образ солдата. Сначала как-то расплывчато, неуверенно, даже задним планом, но потом картина стала дополняться новыми подробностями. Вот, на плече красуется большая разноцветная нашивка, автомат перекинут через плечо, а довольное, вспотевшее, тучное лицо нагло ухмыляется. Он уже сидит на огромном, словно даже горящем, рыжем коне. В какой-то момент тело начало становиться исхудавшим и дряблым. Появились ямы на щеках и мешки под глазами, руки иссохли, после чего начали темнеть, и вот перед Николаем стоит уже грязное костлявое человекоподобное создание без глаз, без носа, с порванными щеками, из-под которых проглядывались жёлтые и чёрные зубы, часть из которых на ходу крошилась в пыль. На черепе резко выросли крупные козлиные рога, всё пространство вокруг заполонили полчища мух. Автомат стал большим мечом, который это тело, смеясь противным высоким голосом, держало в руке. Перед Николаем стояла война, само воплощение войны. Пожалуй, этот всадник был главным из четвёрки, ведь где появляется он - там появляются и остальные. В порыве Николай накинулся на плод своего воображения и принялся его душить. Конь исчез - осталось лишь безжизненное тело в военной форме и непонятно откуда доносившийся противный смех. *** Александр задыхался, чувствуя на шее крепкую хватку. Николай, видимо, не разбирал того, что происходит вокруг, пытаясь убить в бреду какого-то своего демона. Кислорода становилось всё меньше, шея сдавливалась с каждой секундой всё сильнее. Тщетные попытки ударить Николая ослабленной рукой ни к чему не приводили. Детское лицо уже совсем не было детским. Мелкие, злобные, залитые кровью и чуть ли не плачущие глаза смотрели сверху вниз, не разбирая происходящего. Когда сознание уже стало покидать Александра, в ослабленных пальцах, выходящих за решетку, Александр почувствовал какой-то острый предмет, по-видимому, положенный туда кем-то извне. Александр почувствовал какой-то острый предмет, по-видимому, положенный туда кем-то извне. Не думая, поэт совершил последнее усилие воли и вонзил непонятное инородное тело в висок нападавшего. Хватка Николая ослабла, кровь потекла по руке Александра, капая на пыльный и холодный пол камеры. Острый предмет оставил рану на ладони, и только что погибший товарищ рухнул на пол. Александр глубоко вздохнул и посмотрел вверх, увидев улыбавшегося надзирателя что-то записывающего в блокнот. Тюремщик, полностью довольный собой, развернулся в сторону выхода и вскоре скрылся. Александр взглянул на порезанную руку, затем на мертвое тело товарища с уставшими и печальными глазами. Поэт подполз к стене и, прислонившись к ней, попытался осмыслить произошедшее. *** С момента смерти Николая прошло несколько дней. Разлагающееся тело в закрытой камере стало вонять так отвратно, что даже привыкший к смраду заключённый стал испытывать дискомфорт. За всё это время ни один тюремщик так и не пришел покормить Александра или забрать Николая. Его лицо снова стало невинно-детским, но в этот раз каким-то жутким и слишком исхудавшим. Глаза подобрели и остекленели. Александр ещё раз вспомнил висевшее в петле тело брата, в этот раз более отчётливо. Рану Александр замотал первым же делом, оторвав кусок ткани от относительно свежей и чистой робы Николая. С каждым днём вонь от мертвеца усиливалась, Александра начало тошнить, хотя блевать было нечем, участилось выделение слюны, становилось труднее дышать. Орёл за окном, пытавшийся перелететь море, в какой-то момент сложил крылья и разбился о скалы, не в силах терпеть заточения на острове. Александр достал своё стихотворение, написанное на грязном и скомканном клочке бумаги неразборчивым почерком, и начал читать его вслух, ведь речь была последней зацепкой, напоминающей о существовании людей и цивилизации. -Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой... После этих строк он представил себя орлом с большим жёлтым клювом и крепкими орлиными лапами. Но тюремная камера никуда не делась. Это величественное тело и свободный дух представлялись запертыми там же, где и сам Александр. -Мой грустный товарищ, махая крылом... Дыхание резко перехватило, сознание помутнилось, но в следующий момент лёгкие снова вдохнули частичку воздуха и поэта отпустило, он прокашлялся и продолжил. -Кхе-кхе... Кровавую пищу клюёт под окном. Клюёт, и бросает, и смотрит в окно, как-кх, как будто со мно... Лёгкие снова потеряли доступ к кислороду, Александр задержал дыхание, и, рискнув, через несколько секунд снова вдохнул. Он продолжал читать стихотворение с переменным успехом, то падая, то из последних сил поднимаясь. Произнеся "Мы вольные птицы", поэт поймал очередной приступ. В этот раз попытка встать провалилась, дыхание немного участилось, а глаза закрыла пелена. Александр уже по памяти, продолжил читать, осознавая, что жить осталось считанные минуты. -Пора, брат, пора... Туда, где за тучей белеет гор... Кх. Дышать снова стало тяжело, последующие попытки поймать ртом драгоценный воздух не увенчались успехом, и поэт стал проговаривать последние строки про себя, теряя сознание. "Туда, где за тучей белеет гора... Туда, где синеют морские края." Александр закрыл глаза, уже перестав что-то разбирать в происходящем вокруг. Последние усилия разума сконцентрировались на стихотворении и последней строчке. "Туда, где гуляем лишь ветер... Да я." Два крайних слова Александр прокрутил в голове несколько раз, как бы пытаясь вдуматься в смысл этого "я", но дальше мысль так и не пошла. Поэт потерял сознание и мир вокруг провалился в вечный мрак.