Театр

Протяжный стон — и рукоплещет зал, С балконов и партеров летят розы. На сцене так Меркуцио красиво умирал, Как не расскажешь ни в стихах, ни в прозе. Любая публика так голодна, слепа и гола, Скорей несите зрелищ, хлеба и воды. Уже не важно, кто теперь актеры, Когда вскипают страсти — всем не до еды. Людское всё сплетается ремнями, Давая сильным мира в руки хлыст, Что б новой драмой увлекая, Расцветить серый и унылый лист. С восторгом все послушают о грустном, И пустят слёзы, искренне печалясь и смеясь, Не то страдая вместе с кем-то на морозе, Не то библейскими героями родясь. Я никогда не жаждал пустой славы, Хотя она по-своему дает власть. Претили мне в кустах унылые рояли, И раздражала выдуманная страсть. Так просто осуждать кого-то, Так просто принципы иметь, Когда тобой не управляет кто-то, И ты не думаешь как поесть. Когда еще нет опыта и боли, Когда красиво клясться на крови, Когда еще не съел пуд горькой соли, И не насобирал у совести долги. Теперь же все толкается иначе, И больно бьет то по лбу, то в висок. Почувствуешь себя унылой клячей, Хребет сломившей тысячей дорог. За сердце уж не трогают печали, Фальшивкой кажется признание в любви. Так Иисусу руки на распятье целовали, Отдав пред тем на растерзание толпы. Засохнут розы, вознесенные на колумбарий, Листами желтыми все письма облетят. В моих руках из терниев венец печали, В экстазе бьется театральный зал…