Часть 14

Честно говоря, Утахиме не знала, будет ли разговор с родителями о беременности хуже, чем с кланом Годжо, или нет. Поначалу они были бы недовольны, хотя бы потому, что она не была замужем и не жила с хорошим мужем, но, узнав, кто отец ребенка, они будут в восторге. Она уже была почти готова не говорить им, хотя бы для того, чтобы они не были такими надоедливыми, но это только еще больше расстроило бы их. Она сама виновата в том, что с самого начала связалась с Годжо. И она определенно была виновата в том, что у нее возникли к нему настоящие чувства. Проклятье. Этого в планах не было. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой? — говорил Годжо по телефону. Утахиме поправила сумочку на плече, идя по тротуару. — Нет, я в порядке. Если тебя там не будет, хлопот будет меньше. Я почти уверена, что мой отец или мать упадут в обморок. — О, но я хочу увидеть, где ты выросла! Моя маленькая деревенская девочка. — Определенно нет. В голосе Годжо слышалась обида, хотя она знала, что на самом деле он не расстроен. — Ты видела мое родовое поместье, даже мою спальню. Я хочу увидеть твою. Держу пари, она такая миленькая. При воспоминании о том, что именно они делали в его спальне, лицо Утахиме покраснело. Он не столько показывал это, сколько зарывался лицом между ее ног. Если бы не барьеры, установленные вокруг территории, которые не позволяли ему телепортироваться, и не тот факт, что ей от этого было очень плохо, она бы попросила его телепортировать их прямо из его комнаты, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. Он был полон решимости довести ее до крика, и Утахиме не смогла бы признаться, что до конца сдерживалась. Он самодовольно ухмылялся, когда они уходили, а она была вынуждена прикрывать лицо, чтобы случайно не попасться на глаза кому-нибудь, кто подслушал их выходку. — Я не позволю тебе осквернить родительский дом, — процедила Утахиме в трубку. — Но при этом ты осквернила мой? — Тебе это слишком понравилось, чтобы стало совсем уж больно, — заметила Утахиме. Годжо рассмеялся. — Возможно, это правда. Если быть честной - а она старалась быть честной в эти дни, - Утахиме действительно хотела бы, чтобы Годжо хотя бы немного побыл с ней сегодня. Он так крепко держал ее при встрече с родителями, ни разу не позволив отстраниться, что она даже не поняла этого до конца. Когда она спросила его, почему он все это время держал ее кимоно, он просто пожал плечами, словно и не думал об этом. Она начинала понимать, что, как бы она ни ругала его за незрелость и безответственность, он был серьезнее, чем она думала. В этом был смысл. Годжо устроился учителем в Токио, чтобы помочь укрепить и вырастить будущее поколение магов, не обремененных давлением или влиянием старейшин, магов, которые могли бы по-настоящему процветать и помогать миру. И их ребенок, независимо от количества проклятой энергии или врожденной техники, тоже будет играть в этом огромную роль, просто потому что он его крови. Он должен был отнестись к этому серьезно, даже если не хотел. Она начинала верить, что он действительно хочет этого, может быть, даже больше, чем думает, и от этого у нее тоже затрепетало в душе. — Ты почти на месте? — спросил Годжо. — Да, мой дом находится примерно в пятнадцати минутах ходьбы от ближайшей автобусной остановки, — рассеянно ответила Утахиме, осматривая окрестности. С момента ее последнего визита несколько лет назад здесь мало что изменилось, да она и не ожидала этого. Из-за ее работы, если родители хотели ее увидеть, они обычно приезжали в Киото. До дома было около часа езды, отчасти из-за того, что он находился в сельской местности, а значит, и транспорт ходил медленнее. Она точно знала, что Годжо назвал бы это место: скучное, деревенское, простенькое. И не ошибся. Маленький городок покоился у подножия большого холма, а не горы, как предполагала изначально Утахиме. Она провела большую часть своего детства, поднимаясь по хорошо утоптанной тропинке к храму на вершине, выполняя какие-то мелкие обязанности, незаметно принимая там свою роль. Нет нужды говорить, что путь, по которому она шла сейчас, будучи учителем школы и вынашивая ребенка величайшего мага из ныне живущих, не был тем, который был предназначен для нее. В ее семье было много магов, но никто из них не обладал достаточной проклятой энергией, чтобы стать полноценными магами: достаточно было просто видеть проклятия и избавляться от мелких, чтобы не беспокоить магов. Только когда ее дед заметил ее врожденную технику, первую в ее семье за более чем столетие, ее семья поняла, что она может быть чем-то большим, чем просто прославленный дар богам. В семье у него было больше всего проклятой энергии, наверное, чуть меньше, чем у мага третьего ранга, и поэтому он стал брать ее с собой, чтобы она справлялась со слабыми проклятиями, которые таились в городе. Она до сих пор помнила шок в его глазах, когда она пронзила проклятие третьего уровня с силой, достаточной для того, чтобы разбить стекло. Гордость, которую она испытывала, пылала в ней ярким пламенем, достаточно сильным, чтобы довести ее до магической школы, но она быстро поняла, что не так уж и сильна. Это падение было долгим, и маги вроде Годжо позаботились о том, чтобы приземление было жестким. Однако благодаря особенностям характера ее семьи город оставался до странности идиллическим, лишенным многих проклятий, которые так любят прятаться в сельской местности. В детстве она любила этот город, в подростковом возрасте чувствовала себя подавленной им, а в зрелом возрасте была несколько озадачена, не зная, что с ним делать. Кроме ее семьи, никто из жителей не был магом, поэтому, хотя некоторые из них знали правду, многие жили в чистом неведении. Она выросла, воспринимая свою семью как тихих защитников, выполняющих небольшой, но не менее достойный долг. Она бы так и жила, если бы не настойчивое требование деда отдать ее в школу. Где бы она была, если бы не уехала? Возможно, она прожила бы ту жизнь, о которой долгие годы твердили ей родители. Она была бы либо преданной служительницей храма, либо замужней, с детьми, бегающими вокруг ее ног. Ее сухая шутка о том, что у нее действительно есть дети, о которых нужно заботиться, не слишком забавляла родителей. Когда в поле зрения появился дом, Утахиме остановилась и вздохнула. — Я пришла. — Если я тебе понадоблюсь, — очень серьезно сказала Годжо, — просто напиши мне сообщение. — Возможно, позже. Она не хотела себе признаваться, что ей стыдно - не из-за самого Годжо, чего можно было ожидать. Что касается честолюбия, то если её обрюхатил маг, то он был лучшим вариантом. Однако за последние десять лет ее амбиции изменились, особенно когда она столкнулась с отказом за отказом в повышении до первого ранга. Она знала, что, несмотря на многочисленные достижения, которыми она гордилась, но в чем-то подвела своих родителей. Возможно, Годжо было бы наплевать на это и на традиции, но ей было не наплевать. Она сделала так много, гораздо больше, чем кто-либо в их семье, но она не могла быть той дочерью, которую они хотели, - слишком резкая, слишком значимая и в то же время слишком ничтожная. Этот ребенок, как бы сильно она его ни любила, был тому подтверждением. Поймав себя на том, что поглаживает живот, Утахиме отдернула руку и покачала головой. Теперь скрыть беременность было невозможно. Она должна была рассказать родителям за несколько месяцев до этого, но не могла этого сделать. Ее мать, несомненно, была бы огорчена, осознав, что она потеряла драгоценное время, чтобы пережить беременность вместе с ней, но Утахиме была упряма. Она хотела сделать это одна, до такой степени, что даже оттолкнула Годжо. Она должна была быть лучше, хотя бы ради своего ребенка. Несмотря ни на что, она хотела, чтобы он испытал как можно больше любви. — Не так уж плохо все будет, — сказал ей Годжо, как ни странно, мягко. — Я знаю. — Утахиме хмыкнула. — Думаю, их волнение будет вызывать у меня большее раздражение. — Не всем же великий Годжо дарует ребенка... — Ладно, пока. Утахиме повесила трубку, прежде чем Годжо успел закончить свое нелепое заявление. Она представила, как он глупо ухмыляется и гогочет про себя. Мысленный образ согрел ее больше, чем она хотела признать. Она становилась слишком нежной для этого идиота, и в конце концов это только покусает ее за задницу, возможно, их обоих. Ему бы это тоже понравилось, учитывая, как он любил говорить о ее заднице. Отмахнувшись от нахлынувших мыслей, Утахиме положила телефон обратно в карман и направилась по небольшой тропинке к дому своего детства. В нем не было ничего особенного, он не был таким великолепным, как поместье Годжо, но это был ее дом. Здесь прекрасно росли цветы, а по бокам дома тянулись лианы, не совсем естественные. Проклятая энергия ее матери была связана с зеленью, хотя у нее и не было врожденной техники. Некоторые из цветов выросли благодаря технике проклятия, которую Утахиме использовала в детстве. Она любила петь растениям, пока мать занималась садом, наполняя их своей энергией. От этого место выглядело еще более живописным, что заставило Утахиме потрогать шрам на лице. Вместо того чтобы открыть входную дверь, Утахиме постучала, чтобы сообщить о своем приходе. Прежде чем на какое-то время все полетело к чертям, все оставляли двери незапертыми, не беспокоясь о том, что по окрестностям бродят проклятия. Места, подобные родному городу Утахиме, в основном оставались нетронутыми, более сильные проклятия прилипали к крупным городам, где они могли пировать и вызывать хаос, эти районы были разделены на колонии, все еще пытающиеся восстановиться, но опасность распространялась даже на самые отдаленные районы. Под идиллической поверхностью скрывались трещины, которые обнажились в результате почти полного краха магического общества. Как только дверь открылась и показалась ее мать, Утахиме слабо улыбнулась. — Привет, мама. Ее мать, очень спокойная, сначала не заметила этого, слишком взволнованная, и обернулась, чтобы воскликнуть: — Утахиме дома! — Она снова обернулась, продолжая говорить, и обняла своего единственного ребенка. — Мы могли бы забрать тебя, дорогая, если бы ты... Заметный толчок, помешавший ей крепко обнять мать, как это делали ее родители, до чего родители Годжо никогда бы не допустили, полностью прервал ход ее мыслей. Медленно она отстранилась от Утахиме, хотя и продолжала держать руки на ее плечах. Утахиме почувствовала легкую дрожь, которая совпадала со слабой проклятой энергией ее матери, трепетно мерцающей. Она не была создана для борьбы с проклятиями и часто впадала в ярость, когда свекор брал дочь с собой в поездки. Мать смотрела на нее с таким же страхом и замешательством. — Утахиме, ты... Улыбка исчезла с лица Утахиме. Она не любила лгать своей дорогой маме. Она была слишком доверчива и добра, так охотно доверяла людям. Это было странно. Проработав так долго под началом Гакуганджи и старейшин и пережив множество предательств, Утахиме забыла, что люди все еще такие. — Прости меня, — решила она, склонив голову. — Я должна была сказать тебе раньше. — Я… — Мать моргнула, а затем помахала ей рукой. — Пойдем, пойдем, мы... Я принесу чай. Мы можем поговорить. Я... О, Утахиме, почему ты не...? Казалось, это не имело значения. Мать провела ее в гостиную, поспешно закрыла дверь и последовала за ней, такая же неистовая, как и опасалась Утахиме. Утахиме очень любила своих родителей, но, возможно, и немного стеснялась их. Она не хотела, чтобы Годжо увидел, насколько они отличаются от его. Любящие, да, и щедрые, хотя у них было не так уж много, но слабые и склонные к покорности. Они кланялись даже тем, кто не был магом в округе, несмотря на то что именно они поддерживали мир в городе. Ее мысли на мгновение вернулись к Гето - к деревне, которую он уничтожил, чтобы спасти двух маленьких девочек, к его родителям-неколдунам, которых он убил вскоре после этого. Это место и даже ее родители не так уж сильно отличались друг от друга. Он бы возненавидел это место, возможно, ему бы понравилось разрушать прекрасный фасад, который помогла создать ее семья. Она представляла, как он будет жалеть ее, если узнает правду о ее воспитании, но, по правде говоря, у него были свои представления. Для Годжо это было бы причудливо, забавно, пока не надоест, а может, и понравилось бы - он никогда не сталкивался с подобными вещами, если бы его не посылали в сельские миссии. Мать, всучившая Утахиме в руки чашку с чаем, вывела ее из задумчивости, и она растерянно посмотрела в обеспокоенные глаза родителей. Отец не произнес ни слова, но его взгляд упал на ее живот и, заметив явную выпуклость, задержался на нем, словно не понимая, что видит. У него было еще меньше проклятой энергии, чем у матери, меньше, чем у Маи, и он мог видеть только смутные тени проклятий. Ей было интересно, видят ли они, как она изменилась, как растет ее проклятая энергия, гораздо более мощная, чем все, что они видели раньше. — Ты беременна, — наконец сказал ее отец. Губы Утахиме искривились в подобии кислой улыбки. — Похоже на то. Ее отец нахмурился. В таком городе, как этот, не ценится сухой юмор, но Утахиме никогда не вписывалась сюда. Она торчала, как одуванчик, красивая, но все же сорняк, не принадлежащий месту, где она росла. Родители пытались привить ей свои убеждения, а она старалась быть послушной и почтительной дочерью. Это сработало, но не совсем. — На каком сроке? — спросила ее мама. — Около восьми месяцев. Мать резко вдохнула. — Восемь месяцев... — Что ж, тогда не стоит тратить время зря, — сказал ее отец, более склонный к практичности. Его незначительная проклятая энергия заставляла его быть таким. Он не мог ни играть, как ее мать, ни помочь, как его отец. Он построил этот дом голыми руками, создав для них жизнь, даже если у него не было техники. — А отец в этом заинтересован? Утахиме заерзала на диване. — Да... так и есть. — Вы не вместе, — сказала мать, и в ее голосе послышалось замирание сердца. — Никаких шансов на брак? Утахиме покачала головой. — Надеюсь, что нет. Отец нахмурил брови. — Что это значит? Он связан с ребенком, но не с тобой? — Это не... Это сложно. — Утахиме вздохнула и отставила чашку с чаем, так и не притронувшись к ней. — Он участвует, но мы... не знаю. Мы разбираемся. Я знаю, что это не идеальный вариант, но это лучшее, что у нас есть на данный момент. Взглянув друг на друга, мать наклонилась вперед и коснулась колена Утахиме, вернув ее взгляд к своему. — Я знаю, что ты... часто пьешь. Это была связь на одну ночь? Как ни странно, Утахиме не смогла сдержать смех, который вырвался у нее, напугав родителей. — Я бы хотела... Это могло бы сделать все гораздо менее сложным, но нет, мы сами все запутали. — Значит, ты знаешь этого человека уже довольно давно, — предположил ее отец. Утахиме кивнула, жалея, что поставила чашку, чтобы было за что ухватиться. Она опасалась, что если не будет осторожна, то проклятие расколется у нее в руках, и проклятая энергия покачивалась вверх-вниз, как ноты в гамме. — Кто он? Утахиме глубоко вздохнула. Вопрос был неизбежен, но, по крайней мере, они не стали его затягивать. Хотя она и не хотела говорить им об этом, но вряд ли сможет долго сопротивляться, чтобы не признаться. — Годжо Сатору. На мгновение в доме воцарилась мертвая тишина и неподвижность, а мать и отец потрясенно смотрели на нее. Логично предположить, что они знали о ее знакомстве с главой клана Годжо и о том, что они были коллегами. Они были потрясены тем, что их дочь может общаться с такими элитными членами общества. Она отправляла сообщения, в которых гневно порицала Годжо и его столь же сильного, если не сказать - разочаровывающего лучшего друга, и в то же время восхваляла дружбу с Сёко и Мэй Мэй, что еще больше сбивало их с толку. Такие маги с уникальными навыками, деньгами и властью были им не по зубам, хотя они и знали их. Для Утахиме было большим потрясением узнать, что многие из членов большой тройки кланов были не более чем напыщенными ублюдками, от которых так и хотелось что-нибудь швырнуть. Она узнала об этом с большим трудом, после того как вникла в ту сторону магического общества, за которой ее семья наблюдала лишь издалека. Теперь она была не на расстоянии, а прямо в центре событий. Ее отец моргнул за своими совиными очками. — Годжо Сатору... Глава... Утахиме презрительно поморщилась. — Да, да, глава клана Годжо, величайший маг из ныне живущих, человек, вокруг которого, кажется, вращается все на свете, это он. Ее мать положила руку на сердце. — Ты... Ты беременна его ребенком? Значит, ты носишь наследника клана Годжо? — Не совсем. — Утахиме хмыкнула, когда родители лишь с еще большим недоумением посмотрели на нее. — Это сложно, как я уже сказала. Мы уже обсудили это между собой и с его кланом. — Она положила руку на живот, пытаясь успокоить его, и сдвинулась с места, почувствовав небольшой толчок. Он был маленьким, но сильным, с каждым днем становившееся все более неугомонным. Ночь не задалась, как будто у него уже есть расписание сна. — Годжо признает ребенка своим, но не претендует на него как на наследника. — Почему, черт возьми, нет? — проворчал ее отец, и его укоренившаяся деревенская вежливость улетучилась. В конце концов, ее вспыльчивость досталась ей от него, хотя он никогда не проявлял ее по отношению к своей семье. — Я не собираюсь признаваться в том, что знаю подробности, но его жизнь как наследника клана Годжо была подавляющей, чреватой контролем и политикой даже в юном возрасте, — отметила Утахиме, чувствуя себя спокойнее, чем ожидала. Может быть, потому, что все уже было решено, а может быть, потому, что она чувствовала, как под ее ладонью клубится проклятая энергия, сильная, устойчивая. Это было ее собственное, но нечто большее. Она поняла это после короткого разговора с матерью Годжо. — Я не жду от вас понимания, как и от его родителей, но мы стараемся дать ребенку как можно больше свободы для воспитания. — Но ребенок Годжо Сатору... — Мать теребила пуговицы своей блузки. — Ты сказала, что он принимает участие. Он... хотя бы заботится о тебе? А ведь детей содержать стоит дорого. Утахиме закатила глаза. — Ты говоришь, как Мэй Мэй, но тебе не стоит об этом беспокоиться. Даже если Годжо сам не оплачивает счета, он объяснил, что его родители будут вмешиваться, несмотря ни на что. Это была еще одна причина, по которой он не мог просто порвать связь с этим ребенком. Даже если он назовет его бастардом и не захочет иметь с ним ничего общего, родители все равно ворвутся. Они впились бы когтями в Утахиме, в ребенка и сделали бы все возможное, чтобы удержать их рядом. Он не хотел этого, и, признавшись себе в этом вслух, очень расстроился. По иронии судьбы, об Утахиме будут заботиться. «Как» и «кто» - зависело от него. — Ты ведь все еще работаешь? — спросил ее отец. — Да, — подтвердила Утахиме. —Гакуганджи знает. Я не работаю в школе до дальнейшего распоряжения. Если не считать той судьбоносной миссии, но ей не нужно было рассказывать об этом родителям. Это было уже несколько месяцев назад, и это только усилило бы их панику. Они все еще жили в уверенности, что Высшие хотят лучшего для магического общества. Они, по крайней мере, гордились ее связями с ними. Она часто задавалась вопросом, что подумал бы ее дедушка, но он скончался вскоре после инцидента, оставившего на ее лице шрам, и до того, как она заняла должность в Киото. Ей хотелось думать, что он гордился бы ею, но тот, кто так хорошо разбирался в проклятиях, как он, должен был знать и кое-что большее. Чем больше у человека было проклятой энергии, тем ближе он был к тьме. Ее дед вообще с опаской относился к кланам, поэтому предпочитал не высовываться и держаться поближе к их сельскому городку, а не выходить за его пределы. — Ты слишком сильна, малышка, — сказал он ей однажды, погладив по голове после того, как она сняла проклятие, таившееся в шкафу ребенка. — Мы не можем защитить тебя здесь. Тогда она этого не понимала, но теперь поняла, положив руку на живот. Ее мать прочистила горло. — Итак. Ты и Годжо Сатору... — Ты можешь называть его просто Годжо, — сказала Утахиме, недовольно сморщив нос. — Он не является божеством. Родители снова посмотрели друг на друга, затем повернулись к ней, и мать осторожно продолжила: — Ты сказала, что это была не интрижка на одну ночь. Вы вместе? — Я… — Плечи Утахиме опустились. — Как я уже сказала, это сложно. Это не было... строго исключительной вещью. Мы не встречались, если тебе это интересно, но это было и не на один раз. — Румянец обжег ее лицо, и она не осмелилась поднять глаза, чтобы встретиться с напряженным взглядом родителей. Меньше всего ей хотелось обсуждать свою сексуальную жизнь, особенно с Годжо, которая была глупой и нелепой. Она не должна была спать с ним, а тем более позволять этому происходить снова и снова. — Мы никогда не встречались по-настоящему - и вообще не встречались, если быть честной, - но мы не могли отпустить друг друга. — Как долго... что бы там ни было между вами? — спросила ее мать. — Годы, — вздохнула Утахиме, делая еще один неопределенный жест. — Слишком долго. Мы были глупыми и эгоистичными и продолжали возвращаться, несмотря на все предупреждающие знаки. Никто из нас не был способен на что-то серьезное, поэтому нас это не беспокоило, но теперь... Ее отец кашлянул. — Не ничего более серьезнее, чем ребенок. Утахиме невесело усмехнулась. — Да, не может, и Годжо - один из самых незрелых людей, которых я когда-либо встречала. Он несносен, высокомерен, бесчувственен, неуважителен и безрассуден. — О, Утахиме... — На глаза матери навернулись слезы, и Утахиме снова отвела взгляд. — Ты что, совсем его не любишь? Прикусив губу, Утахиме призналась: — Может, и да, а может, и нет, но это страшнее, чем если бы не было. Если бы я не любила его, если бы ненавидела, как должна, я бы, по крайней мере, знала, как с ним обращаться. Было бы проще смириться с этим. Отец положил руку на ее ладонь, отчего она поняла, что ее руки начали дрожать на коленях. — У него хотя бы доброе сердце? — Да, — пробормотала Утахиме. — Доброе, даже если думает, что нет. Мать окинула ее печальным взглядом. — Если ты его не любила по настоящему, то почему...? — Утахиме покачала головой, и мать вздохнула. Она не знала. Вопреки здравому смыслу, вопреки всему, во что она верила, она продолжала впускать его в свою жизнь. — А как же последний парень, с которым ты встречалась? Он был хорошим, не так ли? Красивый, трудолюбивый, маг первого ранга. — Он не был... — Утахиме вздрогнула. Он не был Годжо. В конце концов, на этом все и закончилось, не так ли? Не прошло и трех дней после того, как она рассталась со своим последним парнем, как они с Годжо встретились. Он пригласил ее на ужин в дешевое заведение, которое она любила, и стал поглощать десерты, пока она ела вредную еду и пила дешевое пиво. Они едва успели войти в ее жилище, как начали заниматься сексом, причем весь ужин был лишь предлогом. Он пошутил, что им следовало бы поесть после, а затем повалил ее, заявив, что еще не доел десерт. Она чувствовала облегчение от того, что была с ним. По крайней мере, с Годжо ей не нужно было притворяться, что она хочет чего-то постоянного или серьезного. Сейчас у них это было в избытке, и она не могла отрицать, что ей нравилось последние несколько месяцев, когда они были гораздо ближе. Возможно, она все это время обманывала себя. Никто не был так хорош, как он. Глубоко вздохнув, Утахиме выдавила из себя то, что до сих пор держала в себе. Признание Годжо перед его родителями шокировало ее, но пора было признаться ей в своих мыслях. — Я хотела иметь собственного ребенка, но не думаю, что это можно было сделать с кем-то еще, кроме Годжо. Я бы... не согласилась на меньшее - не смогла бы принять никого другого. Никто не ругался с ней так, как он. Никто не давил на нее так, как он. Сколько бы он ни дразнил ее за слабость, он прекрасно знал ее достоинства. Он не недооценивал ее. Он знал предел ее силы, знал уровень проклятой энергии, маскировал комплименты по поводу ее преподавательских способностей под игривое поддразнивание. Он не хуже ее понимал, что ей давно пора было получить звание мага первого ранга. — Что ж, — вздохнул отец, убирая руку и откидываясь в кресле, - если уж тебе придется рожать внебрачного ребенка, то, полагаю, лучше него ты никого не найдешь. — Будь мягче! — назидательно сказала мать, шлепнув его по руке. Ее отец отстранился. — Что? Это правда! Она носит... ну, не наследника, но ребенка сильнейшего мага из числа существующих, главы клана Годжо. Выше него не найти, разве что один из этих старых скряг. Глаза Утахиме расширились от оскорбления. — Папа. Ты теперь говоришь как Годжо. — А мне кажется, что это просто замечание, — нахмурился ее отец. — Это точно. Ее мать поерзала на своем месте. — Кстати, о нем, будет ли у нас возможность встретиться с ним? Я бы хотел познакомиться с отцом моего внука. — Да, — нехотя согласилась Утахиме. — Почему он не приехал сегодня? Ты говорила, что разговаривала с его родителями. — Потому что я не хотела, чтобы он приходил, — категорично ответила Утахиме. — Он бы раздражал, а вы бы... — Она указала на них жестом, но без зеркала перед собой они не смогли бы этого увидеть: на их лицах застыло слегка потрясенное выражение. Они не знали этого парня так, как она, и не знали человека, скрывающегося под этим именем. — Его эго не нуждается в дополнительной раздутости. Ее отец покачал головой. — Мне все еще кажется странным, что ты можешь говорить о нем так небрежно, не говоря уже о том, что у тебя с ним... — Пожалуйста, не думай об этом так, — практически умоляла Утахиме. — Я знаю, что это большой шок и необычная ситуация, но я хочу, чтобы вы тоже были счастливы. Родители Годжо... — Она сглотнула. — Они были недовольны, может быть, даже отвращены. Они смотрели на меня так, словно я был какой-то жалкой простолюдинкой, едва стоящей взгляда. Они даже не были рады тому, что станут бабушкой и дедушкой. — О нет, Ута, — успокаивала ее мать, пересаживаясь рядом с ней и притягивая Утахиме к себе, как делала это, когда та была маленькой. — Мы, конечно, потрясены и, безусловно, обеспокоены - рождение ребенка - дело серьезное, и, похоже, ты практически одна, - но, конечно, мы счастливы. Мы всегда знали, что ты будешь замечательной матерью, и ты ею станешь. Этот ребенок будет любим - тобой, его отцом, нами. Его родители образумятся. — Мне даже страшно, — призналась Утахиме, вытирая слезы с глаз тыльной стороной ладони. Она уже не была маленькой девочкой - ей не хотелось плакать на глазах у родителей, - но, возможно, ей это было необходимо. Она так долго была сильной, старалась держать все в себе, стояла на ногах, но и у нее бывали моменты слабости. Если бы ее ребенок когда-нибудь почувствовал подобное, она бы хотела, чтобы он тоже чувствовал себя в безопасности и мог поплакать в ее объятиях. — Я не знаю, что будет дальше. Все так не просто. И все это происходит так быстро. Что, если я все испорчу? Что, если я разрушу его жизнь? Что, если мне не было суждено стать матерью? Обхватив ее щеки обеими руками, мама приподняла ее залитое слезами лицо со своего плеча и улыбнулась ей. — Дело не в том, суждено тебе стать ею или нет. Это будет нелегко, и в какие-то дни ты будешь сомневаться, сможешь ли ты когда-нибудь соответствовать, но родительство само выберет тебя, Утахиме. Если кто и сможет справиться с трудностями, связанными с рождением ребенка Годжо Сатору, так это ты. Я не знаю никого сильнее и выносливее. Утахиме хотела рассмеяться, но вырвался только плач, и она обняла мать за шею, крепко прижимаясь к ней и всхлипывая. Это был не тот полный боли плач, которого она так боялась, а наплыв эмоций, прорыв плотины, которую она сдерживала с тех пор, как впервые узнала о своей беременности несколько месяцев назад. И это, как она поняла, когда мать обняла ее, а отец погладил по спине, было не так уж плохо, особенно когда она почувствовала, что ее проклятая энергия практически пела в ответ.