Часть 17

Войдя в поместье Годжо лишь второй раз в жизни, Утахиме подумала, что ее сейчас стошнит на прекрасные татами. Она боролась с желанием схватить Сёко за руку, отчаянно нуждаясь в чем-то, что привязало бы ее к реальности, но она не хотела показаться слабой, даже если рядом было всего несколько слуг, чтобы наблюдать за ней. Несомненно, о случившемся доложат матери Годжо, чье грозное присутствие ощущалось в доме, даже если она отсутствовала. До срока родов оставалось всего несколько дней, и она окончательно смирилась с неизбежным. Даже если у него были свои сомнения по поводу этого плана, Утахиме согласилась родить их ребенка в поместье его семьи. Ей это не нравилось, но она могла признать, что его мать была права в своих опасениях. В последний день ее работы в школе перед декретным отпуском даже Гакуганджи смутно предупредил ее, давая понять, что старейшины ждут ее с нетерпением. Некоторые не могли ждать, как показала история с рождением Годжо, поэтому ей даже не разрешали оставаться одной с тех пор, как она ушла в отпуск. До этого момента она и не подозревала, как много времени проводит в одиночестве: в ее апартаментах собралось множество друзей и коллег, которые должны были оберегать ее. После трех дней пребывания у родителей, когда она думала, что так будет легче и спокойнее, она не выдержала и разделила свое время между Сёко, Мэй Мэй и Нанами. Она хотела бы остаться с Годжо, но он все чаще отправлялся на миссии, что стало обычным делом в последний месяц. Они оба знали, что это не совпадение. К Сёко домой он явился около четырех утра и так напугал ее, что она уронила чашку с чаем на пол в кухне. Его проклятая энергия яростно рвалась наружу, недовольство едва сдерживалось. В свою очередь, она чувствовала, как ее собственная проклятая энергия разрастается, словно отвечая ему, а он застывал, упиваясь ее видом. От того, что его не было рядом с ней сейчас, когда она шла через его дом, чтобы родить их ребенка, ей хотелось просто кричать. Не прошло и нескольких часов, как его телефон зазвонил, оповещая о необходимости помощи. Годжо рыкнул ей в шею, по-хозяйски обхватив ее за талию в гостевой комнате на постели, а затем отошел, чтобы ответить на звонок. В считанные минуты он исчез, и ей осталось ждать, когда проснется Сёко, чтобы они могли собраться и отправиться в поместье. Он был нужен ей больше всего на свете, а теперь весь мир сговорился держать их в разлуке после того, как убедился, что они не могут оторваться друг от друга. — Ничего себе, — сказала Сёко. — Это место более пафосное, чем дом Мэй Мэй. — Ну и фиг с ними, — пробормотала Утахиме себе под нос. — Они же богачи на протяжений нескольких поколений. Кто-то из слуг, должно быть, подслушал их, косо поглядывая на них, но холодная улыбка и взгляд Сёко заставили их отпрянуть. Утахиме вздохнула, ее плечи поникли, хотя сумку несла Сёко. Она могла бы и сама это сделать, но спорить с Сёко в эти дни было невозможно. Для той, кто всю жизнь избегала конфликтов, беременность Утахиме была единственной чертой, которую она провела на своем пути. Что бы она ни сказала, это было так. Все-таки приказ доктора. — Ты не была здесь раньше? — Утахиме с любопытством спросила. Сёко покачала головой. — Я даже не уверена, что Гето посещал это место. Годжо редко бывал, обычно оставался в кампусе, если его не заставляли возвращаться домой по делам клана. — Она пожала плечами. — Как только он выбрался отсюда, он не захотел возвращаться. У Утахиме сжалось горло, сердце болезненно забилось в груди. — Он не хотел снова оказаться в ловушке. Осознание промелькнуло на лице Сёко, прежде чем она успела изменить выражение и вернуть его в нейтральное русло. — Нет, пожалуй, нет. Мысли о Годжо, запертом в доме предков и не имеющем возможности выходить в мир, делали его пребывание в Тюремном Царстве еще более болезненным. Он по-прежнему мало говорил об этом, но она знала, что боль осталась. Возвращение домой, должно быть, напомнило ему об этом - о том, что, каким бы могущественным он ни был, каким бы сильным ни считал его мир, он был скован своими обязанностями, сущностью и властью. У Утахиме скрутило живот при мысли о том, что она - всего лишь еще одна вещь, связывающая его по рукам и ногам. — Прекрати, — сказала Сёко, пробиваясь сквозь туман в голове Утахиме. — С тобой все иначе. — Не так ли? — Утахиме пробормотала. — Это никогда не входило в планы. Я заставляю его... — Ты его ни к чему не принуждаешь, — перебила Сёко, остановившись на месте, так что Утахиме пришлось тоже остановиться. — Перестань слишком остро реагировать, ладно? Этот его дурацкий член и эго тоже сыграли свою роль. Ты забеременела не по своей воле. — Она посмотрела Утахиме прямо в лицо, встретившись с ней взглядом. — И неважно, планировал он это или нет, хотел он этого или нет - он не стал бы делать это ни с кем, кроме тебя. Утахиме скривила губы. — Серьезно... — Я серьезно, Ута, — со смехом сказала Сёко. — Ты застряла с ним - не из-за ребенка. Ты имеешь несчастье быть влюбленной в сильнейшего колдуна нашего времени - во всей его славе эмоционального запора. Отмахнувшись от так называемой лучшей подруги, Утахиме закатила глаза. — Не будь такой смешной. — Я знаю, что он не говорил этого, потому что зачем ему делать что-то настолько простое? Но это правда. Весь остаток пути до отведенной ей комнаты Утахиме молчала. Слуга открыл ей дверь и спросил, не нужно ли чего-нибудь выпить или поесть - они позаботятся об этом, как приказала Годжо Масами, - но Утахиме отказалась, желая просто побыть немного в тишине. Прошло совсем немного времени, когда матриарх семьи Годжо оказалась перед ней. Она не знала, что было бы хуже: подавляющее присутствие матери Годжо или заметное отсутствие его отца. Годжо вскользь сказал, что отец недоволен его выбором женщины. Единственной ее ценностью был ребенок, которого она носила, - представитель рода Годжо. Может, для Годжо это и не имело значения, но для Утахиме это было горьким укором. Она всю жизнь старалась быть идеальной дочерью, достойным магом, но так и не смогла стать подходящим выбором. Опустившись на край постели, Утахиме не смогла скрыть гримасу от боли. Сёко уловила это краем глаза, оглядев комнату, и переключила все внимание на нее, что заставило Утахиме отвести взгляд, пока она устраивалась, и пробормотала: — Что? — Не надо «что», — сказала Сёко. — Что это было? — Я раздулась, как воздушный шар, и у меня все болит, — ответила Утахиме. — Я едва могу пошевелиться, тем более без того, чтобы меня что-нибудь не задело. С таким же успехом ты можешь просто откатить меня в уборную, если я захочу пописать. Кстати, где, черт возьми, туалет? Сёко подошла к ней. — Утахиме, я знаю, что тебе не нравится быть проблемной, но я не Годжо. — Она присела перед ней и положила руку на живот Утахиме. — Скажи честно. Это были схватки? — Я… — Утахиме тяжело сглотнула. — Я не знаю. Может быть? Это не... не слишком больно, просто дискомфортно. — Ты впервые чувствуешь что-то подобное? — спросила Сёко. Вздохнув, Утахиме призналась: — Нет, я уже чувствовала это несколько раз, но это было давно. — Сёко недоверчиво приподняла бровь и недовольно хмыкнула. — Это продолжается уже три дня, но они были довольно нерегулярными. Мягкий поток проклятой энергии Сёко омывал живот Утахиме, вызывая приятное и теплое ощущение. — Хм, похоже на тренировочные схватки Брекстона-Хикса. Твое тело готовится к настоящим схваткам. — Они у меня в основном по ночам, так что я просто встаю и хожу, а потом они проходят, — объяснила Утахиме. Именно этим она занималась, когда Годжо появился на кухне Сёко ранним утром. Она полагала, что ребенок стал более активным, особенно после того, как он опустился. Ножки больше не впивались в ребра, теперь, казалось, он спал прямо на ее мочевом пузыре. Короче говоря, это был просто ужас. — И они не были болезненными? — настаивала Сёко. При этих словах Утахиме заколебалась, но Сёко и это уловила. — Они становятся сильнее? — Ну... — Утахиме подвинулась, пытаясь устроиться поудобнее, несмотря на то, что эта кровать, вероятно, стоила больше, чем вся ее мебель вместе взятая. — До пяти утра не было. С тех пор он стал... немного сильнее. Сёко медленно моргнула. — После прихода Годжо. Он был таким раздражительным, что его гнев застал врасплох даже Утахиме. Сёко ничего не сказала, ведь он пришел и ушел еще до того, как она встала с постели, но она должна была знать о его присутствии по его проклятой энергии. В воздухе стоял треск, она проскочила сильнее, чем обычно. Утахиме не боялась Годжо - да и не могла бояться, хотя бы потому, что видела, каким хорошим он может быть, каким теплым может быть его душа, - но в последний раз она чувствовала что-то подобное от него после того, как его выпустили из Тюремного Царства. Это никому не шло на пользу, поэтому она могла использовать свою технику, чтобы успокоить его, достаточно, чтобы снять напряжение и дать ему возможность поспать несколько часов, пока она будет прижиматься к нему. — Ты же не думаешь, что это имеет какое-то отношение к нему? — Утахиме нервно спросила. — Как будто он... не знаю... ускорил начало родов или что-то в этом роде, потому что его проклятая энергия была в полном беспорядке? Сёко фыркнула. — Я бы не удивилась. Он такой странный. Твой ребенок, наверное, тоже будет странным. На лице Утахиме промелькнула хмурая гримаса. — Эй, не будь злюкой. — Не злись на меня за то, что ты переспала с каким-то чудаком, — отмахнулась Сёко. — Это может быть просто совпадением, тем более что ты так близка к дате родов, или это может быть как-то связано с твоей техникой. — Она пошевелила пальцами в воздухе в бессмысленном жесте. — Твоя проклятая энергия резонирует с окружающими, так что, возможно, когда она отреагировала на Годжо... Прижав два пальца к виску, Утахиме хмыкнула: — Это еще более непонятно, чем когда ты пыталась объяснить технику обратного проклятия. — В любом случае, мы начнем следить за этим и посмотрим, станут ли они более последовательными, — заявила Сёко, вставая с места. Она подняла с пола сумку и поставила ее на кровать. — Устраивайся поудобнее. Я заберу все остальное из машины, чтобы начать подготовку. Утахиме нахмурила брови. — Например? — Ну смотри, — проворчала Сёко. — Я не позволю тебе родить ребенка без хороших медикаментов. Я не настолько сумасшедшая. — Но... Мы же не в больнице. Сёко моргнула в ответ, не отрывая взгляда от её лица. — И что? Иногда лучше было не задавать вопросов Сёко и ее методам. Пока Сёко уходила за вещами к машине, Утахиме перебралась на кровать и легла на бок. Кровать была уютной, но ее непривычность тревожила ее, особенно теперь, когда она была одна. Она схватила подушку, чтобы обнять ее, чувствуя себя немного по-детски и глупо, думая, что мать Годжо наверняка высмеяла бы ее за то, как она сейчас себя ведет, но она скучала по Годжо. Проверив телефон, она убедилась, что он даже не прочитал ее последнее сообщение, поэтому не стала сообщать ему о беспокойстве Сёко по поводу схваток. «Я буду рядом», — последнее, что сказал Годжо, поцеловав ее в лоб, а затем исчезнув в пространстве. Оставалось только довериться ему и надеяться, что он окажется прав.

***

К тому времени, как родители Утахиме прибыли на станцию, где их встретил Нанами и доставил в поместье, Утахиме уже начала покрываться испариной от схваток. Теперь это были уже настоящие схватки, но они не прекращались с интервалом в восемь минут. Переодевшись в более удобное одеяние, она улеглась в постель, слегка приподнявшись, пока Сёко надевала латексные перчатки. — Знаешь, — заговорила Сёко, — когда я представляла, как буду вводить в тебя свои пальцы, я не представляла это так клинически. Утахиме откинула голову назад и застонала. — Сёко! Ее лучшая подруга усмехнулась, чуть более ехидно, чем обычно. Она слишком много времени провела рядом с Годжо. — Расслабься. Мне нужно проверить, насколько расширилась шейка матки, ведь воды еще не отошли. Расслабиться было легче легкого, особенно когда на нее обрушились схватки. Они появились как бы из ниоткуда, хотя бы потому, что она постоянно забывала следить за ними: мышцы болезненно сводило. Она и раньше страдала от судорог, но эти были гораздо болезненнее, и без лекарств становились только хуже. Расслабиться было нелегко, когда ее лучшая подруга устроилась в мягком кресле у изножья кровати, широко раздвинула ноги Утахиме и стала рассматривать ее гораздо интимнее, чем когда-либо прежде. Это определенно был новый этап в их отношениях. Проверять шейку матки всегда было неудобно, хотя бы потому, что она была расположена выше нормы. Врач говорил ей, что к концу беременности она опустится, но, судя по тому, что Сёко приходилось копаться в ней, Утахиме не повезло. Она крепко сжала одеяла под собой, стараясь унять напряжение в теле, и опустилась на постель, когда Сёко со вздохом вытащила пальцы. — По-прежнему около трех сантиметров, — подтвердила Сёко, освобождаясь от перчаток. В ответ Утахиме только простонала. — Отлично. — Сейчас самое время сделать эпидуральную анестезию, если она тебе нужна, — заметила Сёко. — У тебя есть риск, что роды будут долгими и лекарство подействует раньше, чем ты перейдешь во вторую стадию. — А ты что думаешь? — Утахиме спросила. Сёко пожала плечами. — Не знаю. Не мне же страдать от схваток. Сёко много раз говорила, что принимать лекарства или нет - дело ее, и никто ее за это не осудит, но никто не принимал во внимание тот факт, что она сама себе худший судья. Годжо годами дразнил ее за слабость, но она не думала, что он стал бы поднимать эту тему сейчас, когда она выталкивает их ребенка из своего тела. Конечно, если бы его здесь не было, у него бы вообще не было возможности дразнить ее, но она старалась не думать об этом. Он будет здесь. Он обещал. Настойчивое вибрация вывело Утахиме из задумчивости, и она перевела взгляд на Сёко, которая решительно игнорировала звук, доносящийся из ее кармана. — Ты собираешься отвечать? Сёко бросила использованные перчатки в мусорное ведро. — Ты хочешь, чтобы я это сделала? Подняв глаза к потолку, Утахиме глубоко вздохнула. — Вполне возможно. Сёко достала из кармана телефон и ответила на звонок, выйдя из комнаты. На несколько минут Утахиме осталась одна, глядя в потолок, отмечая красивую резьбу, элегантность постройки и то, насколько она отличается от дома ее детства. Она старалась не думать о том, насколько по-разному они с Годжо выросли, но, оказавшись прикованной к постели, она не могла не думать о том, как много свободы было у нее по сравнению с ним. Это место было всем, что он знал в течение многих лет, пока она путешествовала по сельской местности со своим дедушкой и даже однажды побывала в Токио и Киото. В оба визита она была очень возбуждена и переполнена проклятой энергией, которая душила ее, проклятия взывали к ней, пока она не успокоилась - только так она могла удержать свою проклятую энергию от выхода из-под контроля. Но смогла бы она выдержать тишину и безмятежность этого места, в котором вырос Годжо? Это был словно запертый во времени мир, и теперь она застряла в нем. — Хей, — сказала Сёко, входя в комнату. Утахиме оглянулась на нее. — Хей. — Меня вызывают обратно в школу, — проворчала Сёко. — У тебя не активные роды, так что все должно быть хорошо. Туда и обратно около двух часов, а работа, для которой я им нужна, не займет много времени. Снова посмотрев на потолок, Утахиме сглотнула. — Хорошо. Плечи Сёко опустились. — Я знаю, что это не совсем идеально, и я знаю, что они делают это специально... — Это не твоя вина, Сёко. — Я могу сказать им «нет». — Ты не виновата, — повторила Утахиме, закрывая глаза и стараясь, чтобы ее горло не сжалось полностью. Ее наказывали. Старейшины по-своему, по-дурацки, обрушивали на нее адский дождь. Они наводняли Годжо серьезными заданиями одно за другим, они использовали единственную в своем роде и ценную технику обратного проклятия Сёко против нее, они делали так, что она не могла родить ребенка нигде, кроме как в поместье клана Годжо. Она должна была пережить эту бурю, будь то в одиночку или с помощью приближенных. — Честно говоря, я удивлена, что Мэй Мэй и Нанами еще здесь. Сёко смогла лишь слабо улыбнуться. — К ним тоже обращались, но поскольку они в частном секторе... Утахиме вырвался сдавленный смех. — Наверное, это первый раз, когда Мэй Мэй отказывается от работы. — Она рассчитывает на компенсацию от Годжо, — пошутила Сёко, хотя Утахиме была уверена, что это именно так. Вздохнув, Сёко направилась к кровати и села на боковую сторону, а не на кресло, которое она заняла во время осмотра. — Я не хочу оставлять тебя здесь. Твои родители хорошие, но они... — Утахиме знала, что они боятся клана Годжо. Они не осмелились бы произнести ни слова, боясь сделать что-то еще, кроме как просто присматривать за дочерью. — Нанами так некомфортно, что даже смешно. Мэй Мэй уже оскорбила по меньшей мере трех двоюродных братьев Годжо, и у последнего, кажется, вот-вот случится аневризма. — Мне не следовало просить их приехать, — пробормотала Утахиме. — Это не их дело. — Прекрати. — Сёко взяла ее за руку, крепко сжав ее. — Они здесь ради тебя. Они твои друзья. Мы все здесь. То, что ты влюбилась в Сатору Годжо, не означает, что ты должна быть полной мазохисткой. Утахиме слабо рассмеялась. — Ты уверена? — Он скоро придет, — сказала Сёко, наклоняясь, чтобы поцеловать Утахиме в лоб, в то самое место, куда Годжо поцеловал ее сегодня рано утром. — И я тоже, обещаю. Смахнув потную челку с лица Утахиме, она нежно прикоснулась к ее волосам, и большинство людей не связывали бы это с Сёко. Но Утахиме знала правду. Эта женщина держала ее за волосы, когда ее тошнило с похмелья, прижимала к себе на диване, когда она плакала после неудачного продвижения по службе, даже плакала, когда не могла полностью вылечить лицо Утахиме. Сёко, как бы холодна и загадочна она ни была, многое скрывала под этим фасадом. — Я знаю, что ты боишься быть слабой, но... — Сёко улыбнулась. — Никто из нас не смог бы этого сделать, кроме тебя. Утахиме отвернулась, слишком эмоциональная и задыхающаяся. — Давай. Не будем терять время. — Да, наверное. — Сёко в последний раз сжала ее руку и встала. — Пока меня не будет, никаких активных родов. Если по какой-то нечестивой причине ты подскочишь до восьми сантиметров, я буду в ярости. Язвительная улыбка искривила губы Утахиме. — Я рожаю ребенка Годжо Сатору. Думаешь, это будет легко? Взгляд Сёко упал на живот Утахиме, возможно, она увидела то, что не могла увидеть с помощью своей уникальной проклятой энергии. — Черт, ты права. — Она снова заколебалась, бросив взгляд на дверь, а затем на телефон в руке. — Эпидуралка... Есть вероятность, что если ты будешь сильно раскрываться, я не смогу сделать ее тебе позже. — Я не хочу делать этого, пока ты не будешь здесь, — признался Утахиме. — На всякий случай. — Ты же знаешь, что я не нужна тебе для всего, верно? — Сёко заметила. — Черт, после эпидуралки и катетера от меня почти ничего не потребуется, ты просто будешь лежать в кровати и тужиться, пока все не закончится. Утахиме недовольно сморщила нос. — Я в порядке. Я хочу иметь возможность ходить еще немного. Если я буду полностью прикована к кровати в этом поместье, то могу и в самом деле сойти с ума. Никак не избавиться от всех слуг, которые приходят сюда и спрашивают, не нужно ли мне чего-нибудь? Придется слушать, как мать Годжо указывает мне, как воспитывать моего ребенка? Нет, спасибо. Сёко рассмеялась. — Конечно, нет. Не стоит полагаться на то, что Нанами будет таскать тебя повсюду. С этими словами Сёко вышла из комнаты, предоставив остальным возможность войти. Первыми в комнату проскользнули мать и отец Утахиме, вероятно, благодарные за то, что им дали место, где можно укрыться. Им явно было не по себе в поместье Годжо, они чувствовали себя ниже своего положения и не в своей тарелке, ведь до сих пор они никогда не общались ни с кем из семей Большой тройки. Ей было неприятно представлять, как они запинаются, когда их приветствуют мать и отец Годжо. Нанами и Мэй не появлялись еще некоторое время, вероятно, их задержала беседа с Сёко. Все они вели себя как-то странно - немного мягче и в то же время напряженнее. Как пара телохранителей. Нанами явно испытывала напряжение, обшаривая глазами комнату и приглядываясь к слуге каждый раз, когда тот входил в комнату, а Мэй Мэй была резкой, заставляя всех шарахаться от нее с довольной улыбкой. Это было бы забавно, если бы все это не заставляло ее чувствовать себя ребенком. — Я хочу выйти отсюда, — решительно заявила Утахиме, поднимаясь с кровати. Ее мать с тревогой огляделась по сторонам. — Ты уверена, что это хорошая идея? Я имею в виду, это не... Утахиме хмыкнула. — Я знаю, что это не наш дом, но когда я согласилась рожать здесь, я не подписывалась на то, чтобы быть запертой в одной комнате. — Она сбросила с себя одеяло и неловко перекинула ноги через край кровати. — У меня болит спина, меня сейчас вырвет, и я видела одну и ту же рекламу по телевизору не менее пяти раз. Мне нужно погулять. — Я пойду с ней, — беззаботно сказала Мэй Мэй, возможно, почувствовав неловкость родителей от мысли о прогулке по месту, где они чувствовали себя не более чем слугами. — Я приезжала сюда летом и зимой, поэтому знаю, как здесь все устроено. — Взяв Утахиме за руку, она помогла ей встать на ноги и надеть тапочки, причем так, что это выглядело непринужденно, пока она пыталась обрести равновесие. — Кенто, будь добр, найди нам что-нибудь поесть. Мисо-суп для Утахиме и что-нибудь более сытное для нас. Я знаю, милая, знаю, но тебе нужно поесть, даже если ты не можешь съесть что-нибудь плотное. На лице Утахиме мелькнула хмурая гримаса. — Ты жестока, Мэй Мэй. — Да, — рассмеялась Мей Мей, выводя Утахиме из комнаты. — Тебе придется простить меня. Мне слишком нравится с тобой нянчиться. Это напоминает мне наши школьные годы. Утахиме покраснела, склонила голову, чтобы избежать растерянных и любопытных взглядов родителей, и ткнула Мэй Мэй в бок. Ее подруга даже не вздрогнула, улыбка не сходила с лица. Это было раздражающе. Она была взрослой женщиной, и ей не нужно было, чтобы родители расспрашивали ее о выборе друзей. Они всегда были в восторге от мысли, что Утахиме общается с элитой магического общества. Иногда ей казалось, что она уступает всем вокруг, но, несмотря на их богатство, власть и статус, они относились к ней как к человеку... Она была любима, обожаема и желанна в их жизни. Даже Годжо, как бы он ни подтрунивал над ней, по-своему дал понять это еще до того, как они начали спать вместе. Он мог бы легко проигнорировать ее, и никто бы не задавал ему вопросов, но он этого не сделал. Он не мог. — Здесь все так же душно, как я помню, — вздохнула Мэй Мэй, когда они вышли на улицу, чтобы прогуляться по саду. Утахиме заметила, что за ними кто-то наблюдает: кто-то из родственников Годжо, подумала она, вероятно, следит за ними, чтобы они не сделали неверного шага - или чтобы она не сделала. Мать Годжо сказала, что в целях безопасности будет держать родственников подальше, но не могла же она совсем не пускать их в поместье. Они хотели, чтобы она облажалась, сделала что-то, что можно было бы использовать против нее. Это было тревожно, особенно когда все ее тело было на грани того, чтобы сойти с ума во время схватки. Сейчас она была довольно бесполезна, только Мэй Мэй держала всех на расстоянии. — Наверное, они ожидали, что он женится на тебе, — заметила Утахиме. Мэй Мэй сморщила нос. — Как будто я когда-нибудь выйду замуж. — Ты идеально подходишь, — пробормотала Утахиме, чувствуя, что ее тяготит не только живот. — Прошу тебя, — сказала Мэй Мэй. — Не сочти за оскорбление, но я бы никогда так не поступила. Утахиме нахмурилась. — А что именно оскорбительно? — Я бы никогда не поступила так с Годжо, — сказала Мэй Мэй. — Когда я была более юной, он был для меня скорее... милым кузеном, если не сказать надоедливым. Я не видела в нем ничего большего, и он ясно дал понять, что я не интересую его больше, чем союзник. — Она не выглядела оскорбленной, на ее лице было довольно мягкое выражение, когда она вспоминала их общую историю. Они мало говорили об этом, возможно, потому, что говорить было не о чем. — Мы помогали друг другу, когда могли и когда нуждались в этом, а когда дело дошло до тебя, у нас было больше всего общего. Утахиме спросила, глядя на нее исподлобья: — Что это значит? Но Мэй Мэй покачала головой. — Не могу сказать. Это не мне говорить. — Она улыбнулась и потянулась, чтобы убрать прядь волос с лица Утахиме. — Скажу, что я не раз грозилась отрезать ему яйца, если он действительно причинит тебе боль. За последние несколько месяцев он не раз испытывал мое терпение. — Полагаю, меня бы здесь не было, если бы ты так поступила, — сказала Утахиме. — Не знаю, благодарить тебя или нет. — В любом случае ты будешь отличной матерью, — сказала ей Мэй Мэй. — Я не завидую тебе и твоим будущим трудностям, но могу признать, что то, что ты делаешь, достойно восхищения и не каждому под силу. Она подвела их к скамейке, где Утахиме могла присесть и переждать схватку, не сводя с нее глаз, пока Утахиме морщилась и стискивала зубы. — Ты сильнее, чем кто-либо может себе представить. Я поняла это еще на первом курсе, когда смотрела, как эта девушка из провинции борется с проклятиями, покрытая грязью и кричащая о кровавом убийстве. И теперь я это знаю. Утахиме смахнула челку с глаз и сквозь боль усмехнулась, глядя на подругу. — Осторожнее, Мэй, кто-нибудь может обвинить тебя в том, что вместо денежного мешка у тебя сердце. Мэй Мэй рассмеялась. — Почему, по-твоему, я рассказываю тебе об этом только в этом укромном уголке дома, где никого нет? Когда через тридцать минут они вернулись в комнату, Утахиме была измотана, но она была уверена, что не сможет заснуть, поскольку схватки беспокоили ее примерно каждые семь минут. В промежутках они становились короче, но это было нормально. Она махнула всем рукой, пробормотав что-то о том, что ей нужно отдохнуть. Как бы ей ни хотелось, чтобы родителям было комфортно, она также хотела побыть одна. Это было тяжело - стараться угодить им, а потом и себе, но... Она любила своих родителей - она была благодарна им за то, что они были рядом, - и знала, что они будут с ней на каждом шагу, но сейчас они были не теми, кого она хотела видеть рядом с собой, и от встречи с ними ей становилось еще хуже. Это заставляло ее чувствовать себя виноватой и стыдиться, как будто она не была хорошей дочерью, потому что их было недостаточно. И все же, когда они вышли из комнаты, чтобы поесть и дать ей немного отдохнуть, Утахиме потянулась к своему телефону, который она положила под одну из подушек. От темноты экран отдавал жуткое свечение, на обоях красовалась их с Сёко фотография, и единственные новые сообщения, которые она получила, были от ее (бывших) учеников. Мива и Момо регулярно проверяли ее, Норитоши спрашивал, как к ней относятся в клане Годжо, Накано спрашивала, не нужно ли ей что-нибудь купить для ребенка. Кусакабе был единственным штатным колдуном, который написал ей сообщение, возможно, потому, что она не говорила о беременности со своими коллегами. От Годжо не было никаких сообщений. По крайней мере, он прочитал ее последнее сообщение - жалкое послание, в котором она сообщала, что они с Сёко прибыли в поместье его семьи. Сердце защемило, глаза заслезились, но она прикусила губу, чтобы не издавать ни звука. Она сердито вытерла глаза, отбросила телефон в сторону и перевернулась на бок, чтобы уткнуться лицом в подушку. Плакать было бесполезно, даже когда по ее телу прокатилась очередная схватка, более сильная, чем предыдущая. Она вцепилась в подушку, чтобы пережить это, а потом сглотнула, когда все прошло. Если его здесь не было, значит, так тому и быть. Наверное, ей следует привыкнуть к этому.

***

Как оказалось, она была способна спать по несколько часов, но, возможно, это было связано со снотворным, которое Сёко по телефону сообщила Мэй Мэй, что его можно давать. Утахиме отнеслась к этому с опаской, но она и так спала около четырех часов за почти двое суток, а Сёко настаивала, что ей так или иначе нужно отдохнуть. Непохоже было, чтобы она полностью заснула во время схваток. Однако когда Утахиме проснулась от особенно сильных схваток, первое, что она заметила, - это то, что все вокруг стало мокрым. Она приподнялась на кровати, неудобно липкой и холодной, откинула одеяло и перекинула (точнее, перенесла) ноги через край кровати. Она встала, собираясь повернуться, чтобы осмотреть кровать в надежде, что ей не удалось каким-то образом потерять контроль над своим телом и описаться, но тут жидкость хлынула по ее ногам на пол. Утахиме в ужасе и шоке смотрела на жидкость, и осознание этого ударило ее по голове одновременно с очередной сильной схваткой. Наконец-то отошли воды. Не зная, что дальше делать, Утахиме накинула халат, босиком прошаркала к двери, чувствуя себя идиоткой из-за того, что на ходу намочила ноги, и распахнула дверь. Она прошла уже половину коридора, когда поняла, что могла бы просто позвонить или написать кому-нибудь, но было уже слишком поздно. К тому времени, как она распахнула дверь в большую комнату, где все расположились, пока она отдыхала в одиночестве, за ней остался след. К счастью, она слишком устала и страдала от боли, чтобы стыдиться того, что оставила такой беспорядок в доме самого могущественного клана, а лишь испытывала неловкость. Увидев ее, мать первым делом вскочила на ноги. — Утахиме, что...? — Ее взгляд упал на переднюю часть халата, который тоже успел намокнуть. — Ох! — А, мне нужны полотенца или что-то в этом роде, — сказала Утахиме, думая только о беспорядке и определенно не соображая. — И новые простыни, я думаю. Мне нужно помыться... — Утахиме, пожалуйста, — практически умоляла мать, протягивая к ней руки, когда Утахиме упала на порог. Нанами внезапно оказалась рядом с ней, обхватив ее за локоть. Она чувствовала себя глупой и слабой, все смотрели на нее так, будто она может сломаться в любую секунду, и опекали ее. Мэй Мэй медленно встала и сказала: — Я позабочусь об этом, — кивнув на благодарный взгляд Утахиме. Ее родители никогда бы не смогли приказывать кому-либо или даже просить о помощи, чувствуя себя здесь почти так же покорно, как слуги, и это было совершенно не в духе Нанами, поскольку он никогда не имел дела с кланами. Мэй Мэй, напротив, жила в обоих мирах, будучи родом из богатой семьи, поэтому не возражала против роли посла здесь, вероятно, получая удовольствие от той власти, которую, как ей казалось, она имела. Сёко тоже было бы все равно, но она еще не вернулась. Оказалось, что два часа были недооценены. К моменту возвращения Мэй Мэй Утахиме навела настоящий беспорядок, на полу у ее ног образовалась лужа, но она отказалась сесть и стояла на шатких ногах под руку с матерью и Нанами. — Они меняют постель и моют пол, — пояснила Мэй Мэй. — Давай-ка мы тебя тоже помоем и переоденем. — Я и сама справлюсь, — ворчала Утахиме, когда ее выводили из комнаты. Мэй Мэй улыбнулась, как всегда невозмутимо. — Да ладно, ничего такого, чего бы я не видела раньше. К тому же все будет как в старые добрые времена - мы вместе купаемся после тяжелой миссии, пока Годжо не впился в тебя зубами. Утахиме старалась не умереть от стыда, даже когда покрылась румянцем. Мэй Мэй только рассмеялась, особенно когда увидела слегка опешившее выражение лица матери. Наверное, это была ее личная цена за помощь Мэй Мэй. По правде говоря, Утахиме много чего не рассказывала семье ни о своей личной, ни о служебной жизни, так что Мэй Мэй, вероятно, развлекалась тем, что намекала на вещи, которые ее консервативные и традиционные родители не поймут. Несмотря на то что Утахиме чувствовала себя как кит и держала равновесие, как ребенок, она все же могла помыться, но здесь это было немного неловко. Помощь Мэй Мэй ей была не нужна, но, по правде говоря, это облегчало ситуацию. Мать хлопотала вокруг нее, явно желая помочь, но было что-то унизительное в том, что взрослой женщине требовалась помощь матери, чтобы помыться. С Мэй Мэй было проще: она стояла в сторонке, пока Утахиме мылась, насколько это было возможно, поскольку не могла нормально принять душ или ванну. К тому же она не хотела, чтобы мама видела, как с каждой схваткой у нее перехватывает дыхание, и ей приходилось за что-то хвататься, чтобы не подкосились колени. На лице Мэй Мэй не было улыбки, когда Утахиме завязывала под грудью пояс. — Все ближе и сильнее. Осталось недолго. Утахиме бросила на нее короткий взгляд. — Читала о родах, что ли? — Я помню, как родился Уй Уй, — ответила Мэй Мэй. — Это было долго и тяжело, но как только пришло время тужиться, он появился на свет и оказался у меня на руках в мгновение ока. — Впервые взяла? — Естественно. — Легкая улыбка снова вернулась на губы Мэй Мэй. — На этот раз я позволю тебе оказать честь. Подхватив Мэй Мэй под руку, Утахиме вернулась в свою комнату и обнаружила на кровати новые простыни и одеяла. Родители уже ждали ее с тревожными улыбками на лицах. Она бросила обескураженный взгляд на Нанами, стоящего в углу комнаты, но тот лишь вздохнул. Это определенно было не его место и, возможно, не то, где он хотел бы сейчас находиться, но Мэй Мэй сказала, что он не захочет уходить без Годжо. Ему не нравилось, как на нее смотрят в поместье Годжо, поэтому он отказался сдвинуться с места, возведя между ними и всеми остальными прочную стену. Кстати, о Годжо... Она посмотрела на свой телефон - ответа от него пока не было. Ей было неприятно быть такой очевидной, особенно когда Нанами заявил: — Я тоже ничего от него не слышал. — Когда я пыталась дозвониться, его телефон сразу переключался на автоответчик, — добавила Мэй Мэй. —Значит, он либо вне зоны доступа, либо его телефон разрядился. — Я не удивлюсь, если так и есть. Услышав голос Годжо Масами, Утахиме резко выпрямилась. Она настороженно наблюдала за тем, как матриарх Годжо входит в комнату и вежливо представляется родителям Утахиме, которые пытаются поклоняться в знак почтения. Ей было неловко, но она не могла забыть, как неловко чувствовала себя при первой встрече с родителями Годжо, и только его рука, схватившая ее за кимоно, удержала ее от попытки встать и поклониться. Мать Годжо ничуть не смутилась, просто кивнула им в ответ и повернулась лицом к Утахиме. — Прошу прощения, что так долго не заходила к вам, но, услышав, что у вас отошли воды, я поняла, что пора. — Достаточно долгое время, — проворчала Мэй Мэй. Масами бросила косой взгляд на Мэй Мэй. — Действительно. Это было очень грубо с моей стороны, не так ли? Утахиме хмыкнула в ответ на лукавую улыбку Мэй Мэй и села на кровать. — Хватит. Я устала, мне чертовски больно, я буквально выла, и я хочу знать, где Годжо. Я не хочу иметь дело с этим пассивно-агрессивным балаганом. — Хорошо, — бодро сказала Масами, —потому что я тоже так считаю. Учитывая, что клановое поведение было сродни пассивно-агрессивному, Утахиме не была уверена, что Масами действительно имела это в виду, но все равно легла на кровать, слишком раздраженная и уставшая, чтобы спорить с ней по этому поводу. Годжо мог бы поддразнить ее за слабость. Она почти скучала по нему, жалея, что его нет рядом, чтобы подшутить над ней и отвлечь от родовых болей, которые становились все сильнее и ближе. Когда Утахиме снова заерзала в постели, не в силах сдержать хныканье, мать спросила: — Мы можем что-нибудь сделать? — Нет, — задыхалась Утахиме, — Сёко еще не вернулась. — Это займет еще час, — серьезно сказал Нанами. — Они задержали ее гораздо дольше, чем ожидалось, но она уже в пути. Масами подалась вперед, понимающе нахмурившись. — Будет слишком поздно. С тех пор как она ушла, вы продвинулись гораздо дальше. Между схватками прошло меньше трех минут. Нам нужно проверить, на каком вы сейчас положении. Утахиме упрямо покачала головой. — Сёко... — Это просто осмотр, — успокоила ее Масами. — У меня здесь есть человек, который может проверить. Закусив губу, со слезами на глазах, Утахиме отвернулась, злясь, что позволила матери Годжо увидеть, как она ведет себя так слабо и жалко. Ей было досадно, что Сёко еще не вернулась, хотя это была не ее вина, она злилась, что кто-то другой вынужден прикасаться к ней в столь интимной обстановке, злилась, что не может справиться с такой обычной болью, которую испытывали миллионы женщин до нее. Но больше всего ее расстраивало, что Годжо здесь нет. Неужели так будет и после? Неужели ей придется сидеть и ждать его? Отправлять ему сообщение и не надеяться на ответ? Она не хотела так думать о нем - не хотела верить, что он может быть таким бессердечным, но трудно было не представить себе это, когда его не было здесь сейчас. Она чувствовала себя глупо. Почему она представляла его сидящим рядом с ней в это время? Шутил с ней, пока она с трудом передвигалась между схватками. Играть в карточные игры с ней, Сёко и Нанами, как они делали это в юности, чтобы скоротать время. Свернувшийся бы калачиком на слишком большой кровати, вздремнув ней и убирая ее волосы назад, как только она почувствовала боль. Это было глупо и нелепо, и она ненавидела переживать из-за этого. Это был Годжо. Так было проще - он занимался проклятиями, а она - их ребенком. — Сейчас не время упрямиться, — сурово сказала Масами. Утахиме стиснула зубы. — Ладно. Масами вздохнула, как будто это было неприятным испытанием. — Спасибо. Снова выпроводив всех из комнаты, вошла пожилая женщина, похожая, по мнению Утахиме, на акушерку. В отличие от Сёко, которая шутила и болтала все время осмотра, эта женщина была спокойна и серьезна, лишь взглянув на Утахиме, когда та скривилась из-за того, что в нее проникли. Эпидуральная анестезия, как она знала, сделала бы осмотр почти ничего не значащим, но она по глупости настояла на том, чтобы не делать ее до возвращения Сёко. Когда женщина закончила то, что было похоже на засовывание кулака во влагалище, она попросила Утахиме лечь и расслабиться, а затем встала, не сказав больше ни слова. Это было оскорбительно и досадно, но Утахиме устремила взгляд в потолок, словно желая получить извинения. Как только все вернулись в комнату, Утахиме воскликнула: — Ну что? Что такое? Я рада, что все знают, кроме человека, который выталкивает этого ребенка. — Восемь сантиметров, — подтвердила Масами. — Ты очень сильно подскочила. — Ты все еще можешь сделать эпидуральную анестезию, — предложила Мэй Мэй. Утахиме рассмеялась. — Прости, что я не доверяю никому, кроме Сёко, втыкать огромную иглу в мой спинной мозг. — Верно подмечено, — согласилась Мэй Мэй с мрачной улыбкой. — Что еще мы можем сделать для тебя, пока она не вернется? Еще раз пожевав губу до такой степени, что она наверняка скоро станет кровоточить, Утахиме призналась: — Я хочу... Я хочу Годжо. Но мне совершенно безразлично, здесь ли он. — Но это была ложь. — Мне даже неважно, буду ли я с ним разговаривать. — Это тоже была ложь. Впервые она отчаянно захотела услышать его голос. — Я просто хочу услышать его. После того как Нанами и Мэй Мэй взглянули друг на друга, первый вздохнул и сказал: — Я сделаю несколько звонков. Он вытащил телефон и вышел из комнаты, но, несмотря на ее просьбу, Утахиме не знала, что он может сделать. К этому времени Годжо уже должен знать о родах. Его телефон был забит сообщениями, звонками и голосовыми сообщениями, чтобы сообщить ему о приближении рождения его первенца, а он не отвечал ни на одно из них. Скорее всего, его телефон был разряжен: либо села батарея, либо его случайно повредили во время миссии. В любом случае, это не имело значения. Его здесь не было, и она сказала себе, что это не имеет значения, даже если бы он сказал, что не оставит ее одну, но этого следовало ожидать и... Годжо был самым важным колдуном своего времени. Она не могла зависеть от него одного. Она никогда не сможет быть для него на первом месте, не тогда, когда у него есть весь мир и всё магическое общество, о котором он должен заботиться. — Вы могли бы отдохнуть здесь в течение некоторого времени, — сказала Масами, — но, учитывая, как быстро проходят ваши роды, вам следует подумать... — Нет, — отрезала Утахиме, все еще глядя вверх. — Я жду Сёко. — К тому времени может быть уже слишком поздно, — заметила Масами. Утахиме заскрипела зубами во время очередной схватки, от которой на глаза навернулись слезы. — Так тому и быть. Она преодолеет этот путь - и пройдёт через схватки - когда Сёко доберётся до неё. В этот момент ее трудно было отвлечь от схваток, которые сотрясали ее тело. Всем в комнате было неловко наблюдать за тем, как она внезапно судорожно сжимается и корчится от боли, но, к счастью, никто не произнес ни слова. Ее родители с каждой секундой становились все более встревоженными, переглядывались между собой и крепко сжимали друг другу руки, что начинало ее удручать. Она твердила себе, что это не потому, что они считают ее слабой, а потому, что им неприятно видеть ее боль. Только через сорок минут после начала схваток она наконец закричала: — Может, хватит смотреть так, будто я в любую секунду разорвусь? Ее отец даже вздрогнул. — Мне очень жаль. Просто... — Тебе так больно, и мы ничего не можем с этим поделать, — закончила ее мать. — Я не чувствовала себя так с тех пор... с той поездки с твоим дедушкой... Утахиме тяжело сглотнула. Она хорошо помнила ту поездку. Это был первый шрам на теле в роли мага - маленький, в районе шеи, который она обычно скрывала. Проклятие оказалось слишком сильным для ее деда и, по правде говоря, слишком сильным для нее. Оно едва не убило его, отбросив в сторону, когда он попытался отобрать у него его пищу - ребенка. Утахиме в панике, все еще юная и идеалистичная, закричала от страха, привлекая к себе внимание проклятия, и оно вырвалось наружу. В конце концов проклятие было изгнано, разнесенное на куски шокирующей вспышкой ее проклятой энергии, но не раньше, чем оно успело впиться в ее шею, пытаясь заставить ее замолчать. Ее принесли обратно к родителям, передняя часть тела была вся в крови, мать истерически рыдала над мертвой, как ей казалось, дочерью. Она уже не была той девочкой, и ей пришлось пережить гораздо худшее, о чем свидетельствует шрам на ее лице. — Я в порядке, — пробурчала Утахиме. —Это просто... хреново. — Красноречиво сказано, — подхватила Мэй Мэй. Всем остальным шутка не слишком пришлась по вкусу, но Утахиме рассмеялась во время схватки. К этому моменту она вспотела, с нее стянули одеяла, и она была вынуждена стиснуть зубы, пока Нанами добросовестно измерял ее пульс. В роддоме это можно было бы записать, но она не была в нем, чувствуя себя одновременно и не в своей тарелке, и не на своем месте. Единственное, что он смог сказать, после того как вернулся после обзвона, это то, что Годжо отправился на ряд серьезных миссий за границу, и все они, казалось, появлялись из ниоткуда. Это была настоящая издевка. Все знали, что такие миссии не появляются в один день без причины. Схватки становились все сильнее и сильнее с каждой секундой. Утахиме изо всех сил пыталась справиться с этим, но становилось очевидно, что это уже слишком. Она едва могла поддерживать разговор, внезапно не оборвав себя, ее спина изгибалась, а ноги становились негнущимися, когда она преодолевала схватки. Это было мучительно, хотя бы потому, что боль на мгновение утихала, чтобы потом снова резко обостриться. Никто не мог смотреть на нее прямо, даже Мэй Мэй, и у нее возникло желание выгнать их всех, чтобы страдать в одиночестве. Но потом ей стало плохо, страшно и... черт, она ненавидела это. Она ненавидела все это. Роды должны были быть чем-то особенным, но вместо этого она чувствовала себя отвратительно, странно и злобно. Она не хотела чувствовать себя так, когда родится ее ребенок. Она хотела быть счастливой. Почему она не может быть счастлива? Первой встала Масами. — Утахиме, я думаю... — Нет, — перебила Утахиме, покачав головой. — Сёко. — Я не думаю, что мы можем позволить себе больше ждать, — настаивала Масами, шагая вперед. — Энергия твоего проклятия захлестывает комнату. Это слишком тяжело. Твоих родителей мутит, а я едва могу двигаться. Каждый раз, когда ты начинаешь издавать звуки, ситуация ухудшается. Утахиме прикусила губу. — Тогда я, пожалуй, заткнусь. — Я уверена, что ты научился молчать, в отличие от Сатору, — заявила Масами, — но когда придет время, это будет невозможно. — Нет! — Утахиме вскрикнула, и Масами вздрогнула - вероятно, ее ударила волна проклятой энергии. Со слабым стоном Утахиме отвернулась, пытаясь направить голос и энергию в другое русло, но это было непросто. Она чувствовала то самое, о чем беспокоилась Масами, но не хотела этого признавать. Она теряла контроль над проклятой энергией и, что еще хуже, над своей проклятой техникой. Тщательное чувство контроля над собой ускользало от нее. — Нет, пожалуйста, нет, я не... Если Годжо не будет здесь, я не смогу... Не заставляйте меня делать это без Сёко. Я не буду, я не могу... Дверь распахнулась, и внутрь ворвалась Сёко, затягивая волосы в хвост. — Я здесь, черт возьми! Утахиме с облегчением опустилась на кровать. — Сёко... — Я могу убить кого-нибудь прямо сейчас, — прорычала Сёко, даже не потрудившись закрыть дверь, так что Масами пришлось помахать слуге, чтобы он это сделал. — Ты выглядишь дерьмово, Ута. Не в силах больше ничего сделать, Утахиме разразилась болезненным смехом. — Я тоже так думаю. Совершенно не соблюдая приличий и не заботясь о правилах, принятых в клане, Сёко отмахнулась от всех, включая Годжо Масами, и достала из кармана пару перчаток. Она надела их и присела у изножья кровати, полностью поддев ее, чтобы она могла сесть. Осмотр был быстрым и болезненным, но не таким грубым, как предыдущий. Спокойное выражение лица Сёко помогло Утахиме успокоиться. Это была ее сфера, даже если детей она не очень любила. Она была врачом. Она знала, что делает. В ее руках Утахиме была в безопасности. — Ты ускорилась на последних сантиметрах, — почти обвиняюще сказала Сёко. Утахиме хныкнула. — Я не специально. — И ты сдерживалась, — добавила Сёко. — Как давно ты собиралась начать тужиться? — Утахиме поджала губы, отказываясь отвечать. — Как долго? — Минут пятнадцать, — наконец призналась Утахиме. Сёко усмехнулась, в ее улыбке не было ни капли веселья. — Ну, я уже здесь. Нет смысла сдерживаться. Но была еще одна причина. Сёко уже была здесь, а вот Годжо - нет. Он обещал. Он клялся и твердил. У него было такое чувство, что ничто не помешает ему быть здесь. Она знала, что он жив. Смерть Годжо могла бы перевернуть весь их мир, особенно в поместье Годжо, но нет, он просто был занят работой. Она знала, что все не так просто, но, когда ее тело кричало, чтобы она тужилась, все пошло наперекосяк. Она должна была понять, что его здесь не будет. Ей не стоило надеяться на это. Она с самого начала знала, что он будет избегать этого - ждать, пока она сделает всю работу, а потом появится с ухмылкой и забавной шуткой. После он бы обнимал ее, приглаживал волосы, целовал в лоб, говорил, что она и без него прекрасно справлялась. Она сорвется, отругает его, и на этом все закончится. Это было все, что она могла сделать. Всё из-за них. Эти надоедливые ублюдки держат его на привязи. — Утахиме, — позвала Сёко. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась. — Да-а-а, — пробормотала Утахиме, смаргивая слезы, которые и не заметила — Нет. — Сёко встала и обхватила лицо Утахиме. — Не надо. Не исчезай. Это не... Это не ты. Ты всегда была бойцом, огнем, светом. Не смей... — Она подняла на нее почти сердитый взгляд, который мог бы рассмешить Утахиме, если бы ей не было так больно и неприятно, а их роли поменялись местами. — Борись с этим и, блядь, начинай тужиться, Утахиме, потому что нравится тебе это или нет, но это происходит сейчас. Утахиме знала это - ее тело знало это, предавая ее самым худшим образом, хуже, чем когда оно так легко реагировало на Годжо. Неважно, что она не хотела делать это без Годжо. Это происходило. Желание тужиться было не столько мысленным, сколько физическим, тело отвечало на возникающие ощущения. Она пыталась сдерживаться как можно дольше, но позывы словно знали, что Сёко здесь. Ее присутствие стало последней каплей, и когда наступила очередная схватка, Утахиме издала громкий крик и упала обратно на кровать. — Подушки, — приказала Сёко. — Поднимите ее. И мне нужно все, что есть в моем списке на тумбочке. Нанами и ее мать принялись за работу, приподняв ее, чтобы подложить еще подушек, а затем Сёко устроилась у изножья кровати, и ее глаза встретились с глазами Утахиме в короткий момент между схватками. В глазах подруги был вопрос, простой вопрос, но Утахиме мучилась над ним теперь, когда она оказалась здесь, перед ужасным выбором. Кого она хотела видеть в комнате, когда находилась в самом уязвимом положении? — Уходите, — хрипло проговорила Утахиме. — Все уходите. Ее мать колебалась. — Утахиме... — Уходите, — прохрипела Утахиме, закрывая глаза. — Пожалуйста. — Утахиме тяжело вздохнула, слезы жгли ей глаза. — Я не могу... Я не могу контролировать свою проклятую технику. — Ее тело затряслось, когда желание тужиться вновь охватило ее. — Я не хочу никому причинять боль. Было очевидно, что ни ее мать, ни мать Годжо не хотят выходить из комнаты, но Нанами и Мэй Мэй, прекрасно зная, как сильно действует ее проклятая техника, когда она вырывается на свободу, были достаточно умны, чтобы выпроводить их из комнаты. Утахиме и Сёко остались наедине: последняя плотно сжала губы, когда Утахиме закричала от очередного толчка. Когда все остальные вышли из комнаты, она без колебаний стянула одежду Утахиме на бедра, обнажив нижнюю половину тела, и устроилась у изножья кровати на коленях. Здесь не было стерильной больницы, кастрюля с горячей водой, несколько полотенец и, по сути, швейный набор, но техника обратного проклятия Сёко пригодилась бы как нельзя лучше. По крайней мере, так говорила себе Утахиме, плача от очередного напора. — Я не могу этого сделать, — задыхалась Утахиме, не в силах контролировать свой язык. — Я не могу, я не могу... — Да, ты сможешь, — мягко наставляла Сёко. — Ты сильнее нас всех. — Боже, я не могу, Сёко, я правда не могу! — Утахиме разрыдалась, слезы текли по ее лицу. — Я слабая, как и сказал Годжо, и я такая дура, потому что... Боже... Она хрипела, тужась изо всех сил и чувствуя, что ничего не получается. Это могло продолжаться минуту, а могло и тридцать. Она не знала. Время расплывалось, превращаясь в череду цифр и секунд, не давая ей сосредоточиться на мелких и случайных деталях в перерывах между схватками. Несколько прядей волос, выбившихся из хвоста Сёко, тиканье часов на стене, говорившее о том, что уже скоро два часа ночи, наполовину недопитая чаша бульона, которую проигнорировал Нанами, нежно-голубой цвет занавесок, напомнивший ей глаза Годжо. Шесть глаз. Цвет его клана. Дом, в котором она рожала своего ребенка и которого не хотела лишать свободы. Что она делала? Зачем она это делала? Годжо даже не было здесь. Ему было все равно? Хотел ли он этого? Был ли он на самом деле не против этого, или ему полюбилась сама идея ее беременности? Неужели теперь, когда она рожает ребенка, иллюзия разрушилась, и он избегает ее до тех пор, пока больше может? Нет, она должна была поверить в него. Она должна была доверять ему. Она должна была... — Я не могу этого сделать! — Утахиме закричала. — Я хочу Годжо, Сёко, я хочу его, я хочу его... — Можешь! — Сёко закричала в ответ, резко вздрогнув. — Утахиме, сосредоточься, дыши, я вижу голову! Мне нужно, чтобы ты... — Он мне нужен! — Утахиме зарыдала, извиваясь на кровати. — Я была глупа, я была не права, я была идиоткой... Очередная схватка захлестнула ее, и все, что она могла сделать, - это кричать во время тужения. Неважно, чего она хотела - неважно, что ей было нужно - она должна была тужиться, несмотря ни на что. Ребенок приближался. Подобное дерьмо никого не ожидает, ни величайшего колдуна своего времени, ни, тем более, такого жалкого колдуна, как она. Нравится ей это или нет, но она родит этого ребенка без отца, и ей придется с этим смириться. Ведь это будет целый мир, не так ли? Присутствие Годжо окружало ее и без его физического присутствия. И ей придется смириться и терпеть это, говорить их ребенку, что все хорошо и нормально, и его любят, а она... Ее никогда не будет достаточно. Ее никогда не будет достаточно ни для кого - ни для старейшин, ни для Годжо, ни для их ребенка. Ее всегда будет не хватать, она всегда будет вторым сортом, ей всегда будет не хватать совершенства. Она будет сидеть и смотреть, как другие восторгаются своими родами, а она будет вынуждена переживать одиночество, постыдную пустоту, неблагодарность, которую она проявляла по отношению к своим друзьям. Это было глупо, так глупо, и она злилась, и тужилась, и кричала, и плакала, и стены в комнате дрожали, и у Сёко шла кровь из ушей, даже когда она исцеляла себя, и... Раздался резкий звук, и внезапный прилив энергии пронесся по комнате, как-то приглушая все вокруг. Утахиме поняла это сердцем, хотя глаза ее были закрыты. — Годжо. Когда она открыла глаза, то увидела, что Годжо стоит в комнате, всего в нескольких футах от нее, и на его лице отражается неописуемая эмоция. Повязка спадала с его шеи, глаза были расширены от трепета, рот слегка приоткрыт от шока, и он был абсолютно неподвижен, наблюдая за ее состоянием. Вспотевшие, дрожащие, раздвинутые ноги, руки Сёко, касающиеся макушки головы их ребенка. В те короткие секунды время остановилось, глаза были прикованы друг к другу, между ними ничего не было скрыто. Она видела его гнев, его горе, его страх - и его волнение, его надежду, его любовь. — Утахиме, — выдохнул Годжо, и мир словно рухнул вокруг них, вернув их в момент. Она ничего не могла с собой поделать. Несмотря на то, что это выглядело как слабость, несмотря на то, что это заставляло ее чувствовать себя глупо, Утахиме разрыдалась, потянувшись к нему, и Годжо, вопреки всему, бросился вперед. Он схватил одну ее руку, а другой обхватил ее лицо, прижавшись лбом к ее лбу, когда она была вынуждена застонать и еще раз потужиться, крепко сжимая его руку. — Я здесь, я здесь, — пробормотал Годжо, закрыв глаза. И он не отпускал ее.