Часть 1

      Лале, видимо, всё же заболевает, ночуя на земле - кашляет, как чахоточный, и прячет от Ольжаны окровавленные платки. Она старается на него не смотреть, что уж говорить о забытых разговорах? - но даже так замечает однажды всполохи ярко-жёлтого среди красных пятен, и оказывается рядом слишком быстро, выхватывая ткань со скомканными подсолнуховыми лепестками.       "Что это? Какой-то странный способ самолечения?"       "Госпожа Ольжана, не стоит беспокоиться"       "Я и не беспокоюсь, только рада буду, если это что-то смертельное. Так что же?"       Лале наклоняет голову и звучит отстранённо-вежливо.       "Тогда могу вас обрадовать"       "Объяснись"       Ольжана нетерпеливо сжимает кулаки, ногтями впиваясь в кожу, и смотрит на Лале неотрывно, впервые за долгое время так прямо, не игнорируя его существование. Он продолжает везти кибитку, а Ольжана всё испепеляет его взглядом, сидя так близко, что Лале особенно остро ощущает тоску по её обществу и отвечает просто чтобы растянуть это мгновение.       "Эта болезнь называется хамато либэ - тюльпанная лихорадка, по первому юноше, у которого её заметили. Я мог бы рассказать, госпожа, если вам всё ещё нравятся мои истории о Хал-Азаре"       Ольжана отвечает только вечером на привале: подсаживается к костру и, промолчавшая весь оставшийся день, спрашивает, что случилось с тем парнем, чья боль осталась в веках тюльпанной лихорадкой.       "Тот юноша был горячо и отчаянно влюблён в султанскую наложницу с клюквенно-алыми губами и печальными глазами пойманной в силки птицы. Он узнал её случайно, забредший в цветущий сад, где она отдыхала у фонтана в древесной тени и выводила на водной глади узоры тонкими пальцами, а потом испуганно встрепенулась, прозвенев золотыми браслетами на запястье, стоило ему выдать себя. Её потом наказали за это - её, султанскую любимицу, разглядывал чужой мужчина? Так она ещё позволила себе говорить с ним? Тот юноша больше её не видел - султан ограждал наложницу ото всех, - но думал постоянно. Его начал мучить кашель. И в какой-то момент из горла вырвались лепестки тюльпана. Его тогда страшно лихорадило, простыни под ним меняли несколько раз за ночь, и он не различал людей перед собой, оттого за болезнью и закрепилось это название, пусть лихорадки, в общем-то, при этой болезни нет, а цветы могут быть любыми и вид их зависит от того, кем больной так поражён. Говорили, что, когда вскрыли его труп, увидели, как тюльпаны проросли всю грудную клетку и бутонами своими пробили даже диафрагму"       "Ему не смогли помочь?"       "Эта болезнь смертельна, редко кому везло излечиться"       "А что та наложница? Она тоже кашляла цветами?"       "Она того юношу не любила, а болезнь поражает только от большой сердечной тоски. Для неё он был просто случайным встречным, с которым она поговорила не более десяти минут, почувствовав в нём что-то из родных краёв. Она любила своё прошлое, может, кого-то конкретного, оставшегося где-то там, но кто знает, что лежало у неё на сердце?"       Лале откашлялся жутко, будто горло разрывая, и снова бросил в огонь пойманные жёлтые лепестки в алых каплях.       "И что же, всегда это только цветы?"       "Нет. Это может быть всё, что угодно, любое растение. Если оно достаточно мало, его можно даже выкашлять более крупными фрагментами, а не только лепестками или листьями. Я участвовал в лечении девушки, в груди которой прорастали фиалки, и, приходя к ней с утра, находил у кровати цельные цветы. Мне с вами в этом смысле не повезло"       Лале улыбается, будто извиняясь, дескать, сам виноват, нашёл, к кому прикипеть - к солнечно-тëплой девице, теперь вот ходит с подсолнухами в лёгких, слава Дланям, пока небольшими, иначе бы уже давно отдал душу.       "И как лечится эта... лихорадка?"       Лале усмехается.       "Боюсь, вы не оцените, госпожа Ольжана"       Она фыркает, закатывая глаза, и улыбается ядовито, будто ждёт от него какой-нибудь низости.       "Лечение одно - близость. И не та, о которой вы успели, судя по вашему лицу, подумать. Хотя, в каком-то смысле, и это помогает"       Ольжана прыскает со смеху, слушая его притихший голос.       "Думаешь, наверное, что не надо было тогда в лесу меня останавливать?"       Лале продолжает, не обращая внимания на её слова.       "Раз уж мы теперь говорим откровенно... Вы открыли мне свои мысли и душу, а это важнее всех поцелуев, которые вы дарили потом. И даже если сейчас вы отдадите мне своё тело - это лишь облегчит состояние. Кашель стихнет, но дышать всё ещё будет тяжело. Подсолнухи перестанут расти, но никуда не денутся. Только та близость, которая была у нас с вами, смогла бы это излечить, но я всё понимаю, госпожа, и ни о чем не прошу. Видят длани, вы сами хотели узнать обо всём этом. А я...я просто надеюсь, что успею свершить месть и всё это окажется не зря"       Ольжана вскакивает, разозлённая, и бросает из-за спины колючее "дурак", забираясь в кибитку. Лале убирает посуду, проверяет Сэдемею, и уже укладывается на земле, когда Ольжана высовывает голову и хмуро зовёт на лавку.       Лале лежит без сна, вслушиваясь в её дыхание и несильно сжимая горло, лишь бы не раскашляться, а Ольжана... Ольжана протягивает ладонь и кладёт ему на грудь.       "Не обольщайся. Просто твой кашель раздражает меня сильнее, чем твой вид"       В следующие дни она старается держаться к нему ближе: всё так же бросает желчные слова, не смотрит на него, но то коснётся рукой плеча, то пальцами пробежит по позвоночнику от затылка до угла лопаток и по ночам соединит их ладони.       Со временем она начинает обнимать его в темноте - ложится рядом, когда отходят ко сну, укладывается головой ему на рёбра, щекоча нос одуванчиком рыжих кудрей, - и утром, под солнечным светом, делает вид, что ничего между ними не изменилось.       Лале почти перестаёт кашлять, только по-прежнему не может дышать свободно.       Они продолжают путь, и Ольжана рассказывает о своём детстве, делая вид, что говорит это просто так, вслух от скуки, делится историями о брате, вспоминает ту ночь, когда вернула его домой и после бросает как бы между делом, что Лале так и недорассказал ей про спасение учеников пана Авро.       Они много говорят следующие дни, Ольжана уже не смотрит волком и позволяет себе улыбаться искренне и согревающе, а Лале...       Лале осознаёт, что дышится легко.