Часть 32

Н: Макс… Ответом на этот практически капитулирующий стон стала лишь усмешка. М: Кто-то там называл меня мастером. Насте хотелось сгореть. Потому что в принципе жить вот так, как сейчас — раскаленной до бела, — было, конечно, офигеть как приятно, остро, волнующе, но на самом деле — почти невыносимо. Потому что вот здесь был Макс, то и дело провоцирующий Настю случайными прикосновениями, а внутри Насти, в тесно сжатом лоне, касался внутренних стенок шарик со смещенным центром тяжести. Честно говоря, сначала Настя не особенно поняла, в чем прикол этой затеи. Ну подумаешь, шарик, он небольшой, с членом несравнимый, а потом… А потом поняла, что гулять с подвижным ребенком, ходить торопливым шагом, подниматься по лестницам, спускаться по ним — когда внутри тебя трется о чувствительные стенки и задевает очень чувствительные точки прохладное инородное тело с бархатистой поверхностью, действительно — то еще испытание. И если сначала все было так невинно, ну подумаешь, легкое трение, это даже приятно, то сейчас — смертельно хотелось забиться куда-нибудь в туалет, сжать пальцами клитор и довести саму себя до разрядки. Но во-первых, этого делать было нельзя, потому что вообще-то Макс был рядом. Смотрел на Настю своими шоколадными глазищами так жадно, будто в уме её как раз шоколадом и обмазал, и медленно, неторопливо облизывал. А во-вторых — по условиям игры этого делать было нельзя. То есть, даже если бы у Насти и была возможность сжульничать и получить, наконец, свой долгожданный оргазм — она бы не стала этого делать, потому что не хотела проигрывать. Приходилось терпеть и наслаждаться собственной честностью. Ей-богу, чувствительность повысилась в разы. Настя даже ощущала, что шарик был не полностью гладкий, а слегка рельефный. Самую чуточку — наверное, будь рельеф очень ярко-выраженным, Настя бы уже проиграла, но нет — пока она держалась. Зато полностью изучила «наощупь» и продольную извилистую линию, опоясывающую шарик, и две выпуклости, расположенных асимметрично. Выпуклости эти были действительно маленькие, но когда они — именно они — задевали какой-то очень чувствительный участок лона, — у Насти из ушей чуть искры не летели. В эти моменты она сжимала локоть Макса еще сильнее, впивалась в него пальцами — а хотелось зубами. Потому что жарко было и снаружи — все-таки лето в кои-то веки не скупилось на тепло, — и внутри, причем количеством тепла, что сейчас пропекало Настю до румяной корочки, можно было бы обогреть пару московских микрорайонов. Шарик, кстати, почти не нагрелся, и в этом была ирония. Он-то был прохладный, а Настя же едва не задыхалась от переполняющей ее духоты. Самое, что было нечестное, по идее, прогулка с Лизой была нужна для сближения с девочкой, а не для того, чтобы Настя изнемогала от желания кончить наконец. В общем и целом Лизе, конечно, было не до неё. Но все-таки глядеть на какую-то очень печальную мордашку девочки, а думать только о сексе — было как-то не очень. А так — с Лизой гулять было легко. Особенно с Лизой и самокатом, благо девочка была уже поднатасканная, останавливалась у переходов, не заезжала на выезды и не уезжала далеко от отца. Она была какая-то жутко невеселая, и на самом деле Насте это не нравилось. Они даже забегали в какую-то кафешку — и Настя улучила момент, пока Лиза мыла руки, чтобы спросить: «Что случилось?» Лиза промолчала, даже глаз на Настю не подняла. А вроде нормально же все было… Еще вчера Настя сумела добиться того, чтобы Лиза на неё смотрела хоть и с опаской, но все-таки с симпатией. И все. Все исчезло как дым. Что вообще могло случиться? Макс тоже это замечал и недовольно хмурился порой, глядя на дочь, которая никак не поддавалась расслабляющему влиянию прогулки. Н: Может, мне все-таки не стоило с вами идти? в какой-то момент поинтересовалась Настя, когда ей удалось присесть и хоть на пару минут перевести дух. Н: Кажется, Лиза не рада меня видеть. М: Она с утра такая. негромко откликнулся Макс. М: Так что ты не при чем, кот. Н: А ты утром домой заезжал? поинтересовалась Настя, а потом запоздало сообразила, что да — заезжал. По крайней мере сменил костюм с выставки на джинсы, майку и синий пиджак. Стиляга, блин. М: Ну, знаешь. Макс виновато улыбнулся М: по субботам я всегда с Лизой завтракаю, даже если мне нужно на работу. Взглядом он вроде бы извинялся. Балбес. Потому что да — утром он уехал и бросил Настю одну. Но, в конце концов, понятно, что некоторые его обязательства требовали, чтобы он с Настей проводил не круглые сутки. Вообще, для человека с работой и дочерью в придачу Макс еще офигенно справлялся, выделяя Насте ужасно много времени. Н: У неё ничего не болит? задумчиво поинтересовалась Настя. Н: Голова там, зубы, живот… Нютка всегда ходила мрачнее тучи, если у неё что-то побаливало. М: Я спрашивал утром. Госпожа императрица не созналась. вздохнул Макс. Ну, если дело не в болячках, и не Насте, то в чем? Просто Лиза встала не с той ноги? И как это исправить? Про аквагрим, валяющийся на дне сумки и дожидающийся своего звездного часа, Настя даже не вспомнила — наткнулась, когда полезла в сумку за бутылкой с водой. Полезла, кстати, из-за пресловутого шарика — пить порой хотелось неимоверно. И влезть целиком в фонтан, вокруг которого они сейчас гуляли — тоже. Но наткнулась пальцами на коробочку с красками, и её осенило. Н: Лизочек, иди сюда. окликнула она Лизу, когда она в который раз «обгоняла» их с Максом. Нютка обожала разрисовку аквагримом когда-то. Для неё какая-нибудь разноцветная фигулина на лице была даже лучше, чем большая бандура сахарной ваты. Причем у Нюты этот бзик был аж до шестнадцати лет, и не было хуже выходного дня, в который Нюте не дали разрисовать себе лицо. Мать даже в свое время выдавала на аквагрим по выходным определенную сумму, которую Настя благополучно зажимала себе — потому что умела смотреть ролики на ютьюбе и кисточкой владела не хуже. К идее разрисовать лицо Лиза отнеслась сначала настороженно, а потом расцвела улыбкой — как только Настя предложила Лизе сделать «боевую раскраску» взаимно. М: Я думал, ты только пишешь классно… задумчиво произнес Макс, когда Настя, улыбаясь, рисовала на подставленном солнечным лучам и кисточке Лизином личике кошачью мордочку. Н: Я все делаю классно, Тарасенко. невозмутимо усмехнулась Настя и прямо глянула на него. Абсолютно не удивилась, когда на лице Макса расцвела плутовская улыбка. Н: Не согласен? Настя чуть сощурилась. М: Согласен, согласен. Макс задрал ладони к небу, будто сдаваясь. Л: Я так не смогу. протянула Лиза, разглядывая собственный «макияж», а потом, дурачась, мяукнула. Кажется — помогло. Н: Ну, нарисуй хоть пару бабочек, как сможешь. улыбнулась Настя. Н: И ты же хорошо рисуешь, Лизочек, джинсы мои вспомни. М: Ты — гений, кот, ты в курсе? восхищенно поинтересовался Макс, наблюдая за дочерью, которая теперь носилась вокруг фонтана с отчаянным мявом и пугала голубей. Н: Ну так, слегка. Настя тоже была довольна результатом. Личико Лизы просветлело. Ну, хоть не без толку тут Настя обреталась… Точнее, не только для того, чтобы доставить самолюбию Макса. Тарасенко явно не хотелось, чтобы Настя заморачивалась. Чего хотелось Максу — Настя, честно говоря, не очень и понимала, но он делал все, чтобы ей думалось только о сексе. И незаметно тискал за задницу во время ходьбы, и в той же кафешке, пользуясь тем, что Лиза сидела напротив и лопала свой ужин, под юбку залезал, почти добираясь своей широкой ладонью до самой «горячей точки» на Настиным теле. В какой-то момент он даже пригласил Настю на танец — у тех фонтанов вовсю надрывались скрипачи и играли что-то классическое. Настя согласилась — прекрасно понимая, чего он хочет. Ведь во время раскраски Лизы Настя сидела и почти не двигалась. Возбуждение хоть и одолевало, ломило своим жаром виски, но слегка схлынуло. А Максу явно было нечем заняться, пока Лиза наворачивала вокруг фонтанов круги, вовсю отыгрывая бешеную кошку. Вот он и донимал Настю. «Настраивал» её на нужный для себя лад. Н: Я тебя уже хочу сожрать, мастер. шепнула ему Настя. Медленный танец, когда бедра были так близко друг к другу, и всякий «шаг назад» заставлял задеть выступ на шарике и без того горящей кожей лона — а у Насти перед глазами от желания плыли черные точки. Но нужно было держаться, нужно было дождаться, пока Лиза ляжет спать, и вот после этого только… Господи, да это же чертова вечность… М: Может, я того и хочу, солнечная. улыбаясь, отозвался Макс, косясь в сторону Лизы М: может, мне не хватает ощущения, что я тебе нужен. Вот от этого заявления у Насти аж рот открылся. Честно говоря, он офигел, правда. Она же вчера, именно вчера созналась ему, что в него же влюблена. А сегодня ему не хватает? Если ему не хватало — то Настя ему додала сполна. Как только он уложил Лизу, как только с вальяжной, возмутительной неторопливостью зашел в спальню. Вот тогда Настя и прихватила его за пряжку на ремне и пихнула на кровать. Все, что успел Макс, — это защелкнуть замок на входной двери. Нахлобучивать его было легко. Даже на раздевание было плевать, Настя всего лишь стащила с себя трусы, спустила с Макса джинсы и, недолго думая, уселась сверху. Возиться было ни к чему, Макс был уже готов, причем стояк у него был настолько каменный, что, кажется, готов Макс был уже очень давно. А саму Настю и настраивать не надо было — у неё уже не первый час трусики можно было выжимать. И в первый же миг, когда она насадилась на член Макса, — чуть не кончила, до того острые были ощущения. Ему… Ему не хватало. Раздери его кошмар, ему не хватало. А Насте? Ей хватало? Она настолько измучилась, выискивая в его поведении симптомы приязни, что сама себе казалась чокнутой. Но ведь мало же. Мало, если она ему просто нравится. Сейчас уже было мало, ужасно. Настя смертельно не хотела от него уезжать, и чем дальше — тем сильнее это осознавала. Особенно сегодня, после столкновения с прошлым. Насте не хотелось отпускать от себя свою личную сказку, вот только что-то принц не спешил утверждать за ней статус своей принцессы. А хотелось — ужасно хотелось. И сейчас, выбивая из его груди глухие тихие стоны одними лишь яростными движениями бедер, Насте хотелось перестать сомневаться. Хотелось считать, что ему она нужна гораздо сильнее, чем думает. Ну а еще хотелось, чтобы кровать нахрен разлетелась в щепки от её, настиного, напора. Макс, Макс, Макс. Ничего вслух, все стоны бьются в мозгу, не вырываясь изо рта, чтобы не разбудить Лизу. Сегодняшний счет: один-один, но Макс явно не успокоился, не хочет давать Насте уснуть, нет — целует так жадно, что язык его порой кажется слишком длинным, потому что ну не должно же его хватать, чтобы доставать до горла. А хватает. И все это жадно, голодно, но почти без слов. Которых сейчас ужасно не хватает. Скажи, чеширское чудовище, скажи, что Настя тебе нужна. Потому что сейчас, кажется, — ты об этом молчишь, но ведь «кажется» не равно «так и есть». Сладких слов, красивых слов было сказано много. Но таких, чтобы делали картину ясной, — не было. Осталась неделя. Всего неделя. И оставив позади одну неделю с ним, уже ясно — этого слишком мало. И всей жизни-то мало. И как удержать в руках этот сладкий мираж, который того и гляди растает, возвращая в холодную реальную жизнь. М: Ох, кот… Темные ночи тем и хороши, что слепят чувства. И всю эту гадкую тоску, поднявшуюся в сердце, темнота заставляет отступить, замолчать, утихнуть… Ну, ладно, эта победа не только темноты, еще раскаленные пальцев, голодных губ, уже побывавших всюду — куда Макс смог добраться, — и шелковой ленты, которую он все-таки выудил из своей «волшебной тумбочки», в которой явно много всего секретного хранится. Шарик Макс, кстати, тоже вытащил из этой тумбочки. Из ящичка, запирающегося на ключ. Лента — из ящичка ниже. Типа есть разделение в игрушках, на «невинное» и «не очень»? И вот она — широкая шелковая лента, в темноте даже не разобрать, какого она цвета. И ничего сейчас на Насте не было — только эта лента. Шелковая лента на глазах — в два слоя, чтобы точно ничего не было видно. Шелковая лента на шее — как тонкий едва ощутимый ошейник. Да-да, Макс, твоя, можешь даже не сомневаться. Шелковая лента на запястьях над головой. Сколько там витков, Настя даже не считала. Максу виднее. Связано крепко, туго, так, что запястья практически и не сдвинешь, до того туго их обхватывает в свои объятия гладкая ткань. Шелковая лента на щиколотках, пятки пришлось пододвигать практически к самым бедрам, иначе ноги бы раздвинуть не получилось. Бедра напряжены, на них лежат ладони Макса, раздвигая ноги Насти чуть сильнее, чем ей было привычно, добавляя происходящему легкой перчинки. У веревки — или ленты, разницы нет, суть та же — обнаружилось удивительное свойство. Магическое просто. Когда на тело, на вытянутые запястья, на плечи и грудь ложится петлями обвязка, — кажется, что всякий узелок на ленте развязывает внутренний узелок в голове. И все теряет значимость — вся наносная ванильная глупость, все банальные житейские проблемы, типа вечно растрепанных волос или пары лишних килограммов — есть лишь мужчина, которому ты добровольно сдалась в этот сладкий плен. Он тебя уже принял, сейчас. Он хочет тебя — сейчас. Слышишь, шепчет тебе об этом? Скользит по твоему телу пальцами, и, кажется, эти пальцы дрожат. М: Какая ты красивая, Насть… Он редко называет её по имени, и это на самом деле ничуть ни хуже, чем любое другое ласковое слово. Важно ведь не слово — а интонация. А Макс сейчас говорил таким тоном, будто смотрел на богиню. Жаль нельзя увидеть его лицо, все, что есть у Насти — это осязание. И весь её мир сейчас сосредоточился на нем. Обо всем прочем она подумает позже, сейчас же пусть все будет так, как хочет Макс. И так — до конца.