5. Алый зонт

От старинных ступеней храма веяло печалью. Шиповник, буйно цветущий у его алых ворот, встретил Кабукимоно и Ахерон своим лёгким покачиванием в такт северному ветру. Прежде чем пройти через большие красные ворота тории, они низко поклонились. — Иди сбоку. Середина дороги и тории предназначены для богов, а не для людей, — своим обычным тихим голосом вымолвила женщина, стоило неугомонному Кабукимоно вырваться вперёд и ступить из-за своей забывчивости на другую тропу. Когда они подошли к маленькому павильону, наполненному водой, ветер почти утих. Следуя примеру Ахерон, юноша неуверенно, почти благоговейно зачерпнул длинным деревянным ковшиком холодную воду и полил ею левую, затем правую руку, ощущая ледяные струйки, скатывающиеся по коже. Кабукимоно при этом постоянно искал одобрения со стороны Мэй, которую мысленно ласково называл «матушка». Он смотрел на неё украдкой, дожидаясь одобрительного кивка или едва заметной улыбки, даже когда звонил в колокол, чтобы оповестить Райдэн Эи о своём приходе в старый, почти заброшенный храм. — Кажется, дождь будет, — прошептал мальчик, когда они закончили с поклонами и молитвами. Его светлые глаза, чуть прищурившись, внимательно вглядывались в потемневший небосвод, на котором уже ползли первые предгрозовые тучи. — Каждому нужно изливать свою ярость, — ответила Райдэн, ступая прочь. — Даже дождю. Но потом обязательно сквозь грозовые тучи пробьётся яркое солнце, одарив всё своей любовью и светом. Так обычно и происходит… Мысли о потерянном крае, о нежно любимой планете, заставили Ахерон опечалиться. Горечь утраты, острая и до боли знакомая, сжала её горло. Увы, не всегда после плохих дней приходят хорошие. Иногда ночь просто сменяется новой, ещё более тёмной ночью. — На моей Родине говорили, что дождь изливает свою ярость на магнолиях. Чудные были цветы… — Матушка, — ступая следом по узкой тропинке, начал Кабукимоно, вслушиваясь при этом в тревожное, надрывное пение цикад, предчувствующих непогоду, — а куда мы теперь направимся? Слово, произнесённое с особой детской нежностью, заставило Мэй ощутить укол боли в грудной клети. Не сделав ему замечания по этому поводу, она, опустив голову, чтобы скрыть вспыхнувшую на мгновение муку в глазах, негромко ответила: — Хочу поглядеть на остальные острова Инадзумы. Когда же.. я разберусь со своей проблемой, то вернусь на истинный путь. Ты же, — она улыбнулась уголками рта, и в этой улыбке было больше грусти, нежели радости, — можешь последовать за мной, дитя. Но учти, что мой путь опасен. Кабукимоно, не ожидав услышать нечто подобное, чуть было не разрыдался. Он тут же кинулся обнимать странницу, сжав ту со спины в птичьих, безгранично искренних объятиях, прижавшись щекой к прохладной ткани её одеяний. В эти же мгновения разносился плач последних цикад перед дождём — солнце потускнело, а после и вовсе скрылось, небо же заволокли сливовые тучи, напомнив те, что Мэй увидела в свой первый день пребывания здесь. — Спасибо… — с неверием в голосе прошептал мальчик, всё-таки уронив пару слезинок на зелёные травы. — Я-я буду полезным, обещаю! Спасибо… — Только… не грусти, дитя, — прикрыв усталые глаза, молвила она. «Этому миру не нужны ни я, ни ты. Мы чужие здесь, так что я заберу тебя, пусть мой путь и отмечен кровавыми цветами…» И как будто в ответ на её мрачные мысли с неба упала первая капля, оставившая тёмное пятно на камне. Затем ещё одна. И вот уже через мгновение застучали по листьям клёнов первые робкие, но настойчивые аккорды надвигающегося ливня. Позже, вслушиваясь в пение дождя, Ахерон укроет Кабукимоно своим алым зонтом, чтобы тот не намок. Впереди их ждала живая, дышащая Инадзума, не убитая великим несчастьем, а их путь был увенчан лепестками громовых сакур.