по волосам.

Je n'ai plus envie de vivre ma vie Я больше не горю желанием жить этой жизнью, Ma vie cesse quand tu pars Ведь она останавливается, когда ты уходишь.       Невозможно запретить самому себе быть собой, хотя иногда чертовски хочется. Когда холодные руки молча скользят собачкой замка по молнии платья, края которой топорщатся в неприятии, это желание обостряется в сотни тысяч раз. Помогает воображение, что нагло рисует яркие картинки всех тех эпизодов, которые ты так долго пыталась вычеркнуть из сценария вашей жизни, которые ты — он уверен — даже не знала в лицо. Выжечь бы заживо всю ту кожу, которой касались его руки, чтобы — даже если вспоминать — не обманывать сознание, выдавая свои же пальцы за его.       Нельзя запретить себе закрывать глаза, прощать, лишаться рассудка в попытках найти оправдание содеянному его наглостью. Твоё платье уже давно остается на полу. Боже, оно так небрежно не спускалось со свистом по сухой коже бёдер страшно вспомнить сколько времени. От забытого чувства теряется рассудок за считанные секунды, как только его запах бьет в нос. Глупый разум отрезвляет, соблазнимый воображением, и шепчет на ухо уже готовому завладеть телом терпкому желанию. Точно также он раздевал её. Нет, не так — платье с неё приходилось стягивать, ведь у неё есть бедра. В отличии от тебя. Идиотка, думаешь, его возбуждает то, что из себя представляет твоё тело? Если ещё и веришь в это, то точно идиотка. По докторской степени так и не скажешь.       Теперь твоим горлом владеют не его руки, что в страстной ласке сжимают крепкие мышцы. В нем поселяется тугой и противный ком, и он душит получше него.       Пока застежки чёрного бра оказываются совсем холодными, обнимаясь в сухих ласках всё того же платья, они ревностно смотрят на так и не стянутые с ягодиц танги, завидуя ластовице, небрежно отодвинутой в сторону его пальцами. Завидовала ей и сама хозяйка белья — так, как содрать их с бёдер, не хотели в её жизни ещё ничего с ней связанного. Последнее время её впринципе не хотят, а такие разовые акции лишь ошибка, сбой матрицы. Если что-то и хотят, то это отодрать — механически или физически. — Остановись, — глухим скрипом начинают вымаливать сухие связки, когда собственные мысли оказываются больше не в состоянии быть контролируемыми подсознанием. Вместо того, чтобы поддаться грубым ласкам и вновь, как, казалось бы, раньше, потерять голову, противные картинки его измен, что рисуют масляные краски, заставляют все мышцы сжаться до онемения. Теперь о удовольствии речь можно было даже не заводить.       Но ничего, кроме продолжающихся ласк, что успели за мгновенья перейти в ранг пыток, в ответ не следует. На шее лишь крепче сжимается грубая мужская ладонь, с каждым толчком помогая втоптать в дорогой матрас женской кровати её же тело. Казалось бы давно забывшие, каково это, мышцы сжимаются теперь с каждым приглушённым ударом сердца сильней, и от этого боль невыносимо начинает раздирать нутро. И ему это нравится, от чего слушать тебя и твои просьбы он даже не собирается, по крайней мере пока не получит желаемого. Твои поползновения ему отнюдь не нравятся, а потому почти свободная другая рука больно сводит сухие запястья за спину. Удобнее рычага для управления женщиной он придумывать и не собирался — и так напрягся, ведь за волосы хватать тебя вариант не очень рабочий. Тело упирается от этого в кровать сильнее, и без того ограниченные женские движения сводя к нулю. Он обожает тебя насиловать, что морально, что физически. Как проститутка, ложишься под него каждый раз, когда лень ехать до неё. Слушай, как тебе самой от себя не противно? Устроила тут ему «первый раз». Может ещё японский флаг оставишь, м? Для правдоподобности. — Хватит, — в попытках наконец перестать ощущать его руки на своей коже, все тело будто разом начинает сопротивляться. Тяжелой судорогой сводит побледневшие с венцом багровых пятен по ягодицам ноги, и те спустя столько попыток ощущают под собой пол. — Тебя вечно все не устраивает, — почти кричит мужской голос её отражению в зеркале. Практически голое тело, если не брать в счёт комок кружева ниже пупартовых связок, смотрит на него в ответ, не издавая ни звука, одновременно с тем в стонах надрывая голос от боли. — Не трахаемся — плохо, трахаемся — тоже плохо. Ты там, может, к врачу сходишь, чтоб таблеток каких тебе выписал? — уже с подушки его голос оказывается тише, а женские ноги до сих пор сводит судорога, так и не позволяющая даже сдвинуться в сторону от собственного отражения. Даже твоё тело над тобой смеётся, не то, что он. Любуйся на свою сухую старость, бабка.       Попытки хоть ненамного облегчить свои страдания венчаются лишь едва удачно вышедшим — благо от края кровати отойти ты успеваешь недалеко, обрушиваясь совсем скоро обратно. В одышке он также не отворачивает головы в твою сторону, пока исчерченное болью лицо всматривается в не себя напротив: с тяжело набухшими сосками едва свисают вниз так и не ставшие больше даже с возрастом груди, живот угрюмо усмехается в скрюченной боли и под светом тусклого торшера на тумбе по бёдрам начинают казаться мелкие ямочки, окончательно вгоняющие тебя в состояние за чертой положительных значений. — Трахаться со своей Ритой будешь, — уже спустя много, когда судорога отпускает и ты наконец можешь подняться с кровати, а он, по видимому, успевает уснуть, произносит голос. И не интересно даже проверить — наверняка ли хватило ему совести заснуть — прямо так ягодицы отрываются от темной простыни, тонкими линиями заводя тебя за угол, а оттуда и в ванную.