Глава 2. Будьте не просто хорошими.

Асфальтированная дорога превращается в гравий, превращается в грунтовую дорожку, когда я снова думаю о ней. С тех пор, как мы прибыли в Англию, мы почти не провели ни минуты наедине — моя бабушка сопротивлялась мысли о ее присутствии на похоронах, а Рут пыталась заключить сделку: Англия — да, похороны — нет, но я держался твердо. Я не скучаю по своему отцу — он мучил людей, которые мне дороги, и Мару больше всего. Ей казалось правильным похоронить его со мной. Чтобы избавиться от него вместе. Прошло меньше года с тех пор, как Мара впервые спросила о моей семье; Я стал ближе к ней, чем когда-либо был к кому-либо из них, но здесь, сегодня, сейчас я не могу не задаться вопросом, сожалела ли она когда-нибудь об этом. Конечно, наша встреча была спланирована, хотя тогда мы этого не знали и, вероятно, не могли бы поступить по-другому, если бы знали, но если бы она могла вернуться… Захотела бы она познакомиться со мной, если бы знала, куда я ее поведу? Во что я ее введу? В первый раз, когда она спросила о нем, мы шли от моего дома на наше первое свидание, и неудивительно, что его не было дома. Только моя мачеха была. — Так где же папаша Уорбакс был сегодня утром? — Не знаю и мне плевать. - Мара выглядела немного удивленной этим, и я помню, что был довольно удивлен собой — я обычно не так очевиден. — Мыс ним… не в близких отношениях, — закончил я, надеясь положить конец этой конкретной линии вопросов. — Естественно, — сказала она. Ее глаза были устремлены на меня, и она больше ничего не сказала — она ждала, пока я продолжу. Вместо этого я спрятался за солнцезащитными очками. - Итак, почему у твоей мамы нет английского акцента?» - У нее нет английского акцента, потому что она американка. —О бог мой, правда? - Я знал девушку всего полсекунды, и ей нравилось подкалывать меня с самого начала. — Она из Массачусетса, — сказал я. - И вообще-то она мне не биологическая мать. - Мара ничего не знала обо мне, а все, что я знал о ней, это то, что она была единственной выжившей в каком-то бедствии, унесшем три жизни, и что я слышал ее голос в своем сознании в ту ночь, когда это произошло, несмотря на то, что она находилась за тысячи миль от меня. Как только я увидел ее, мне нужно было узнать ее. Что, я полагаю, означало дать ей узнать меня. - Моя мама умерла, когда мне было пять, а Кэти было почти четыре, — нейтрально сказал я. Я, наверное, добавил какой-то вариант стандартного "Это было давно, я почти не помню ее". Я ждал, что она предложит ожидаемую банальность, но она этого не сделала. Поэтому я решил рассказать ей правду — часть правды. - Перед смертью мамы она, папа и Рут были очень близки. Рут училась в средней школе в Англии, там они и познакомились, и остались друзьями в Кембридже. - Я почти рефлекторно поискал свою пачку сигарет, зажав одну между губ, и рассказал Маре о кратковременном заигрывании моих родителей и мачехи с гражданским неповиновением. Тогда я все еще курил перед Марой — я начал в одиннадцать и понял, что могу выдыхать через нос, как дракон. В то время это казалось достаточно веской причиной. Я еще немного продолжил тщательно сформулированную предысторию, и когда я, наконец, рискнул взглянуть на Мару, ей стало любопытно. Уголки ее рта даже немного приподнялись. Я помню, что хотел шокировать ее, поэтому я сказал ей, что мою мать зарезали, думая, что это сработает. Что мне сразу понравилось в Маре, так это то, что она посмотрела на меня совершенно без жалости. - В знак протеста, — добавил я. Ее брови нахмурились, но во взгляде широко распахнутых глаз смешался ужас с «О, Бедняжка»! Я ожидал увидеть то, что нигде не было найдено. Так что я продолжал: - В тот день она заставила отца остаться дома, чтобы присмотреть за Кэти, но я был с мамой. Всего за несколько дней до этого мне исполнилось пять лет, но я не помню, как всё произошло. Во всяком случае, мало помню. Отец даже не упоминает ее имени. И теряет самообладание, когда его произносит кто-то другой. - Рут вернулась в Англию, когда услышала, что сталось с мамой. Давным-давно она рассказала мне, что после смерти моей матери отец мой никуда не годился. Он не мог заботиться о нас, не мог заботиться о себе. То была просто беда… До того, конечно, как он продал душу акционерам. И Рут осталась здесь, и они поженились, хотя он её не заслуживал и вообще стал другим человеком. И вот, пожалуйста, мы все одна большая счастливая семья. Помню, именно это я сказал Маре в тот день — больше, чем кому-либо, конечно, но не совсем правду. Правда в том, что я помню, когда умерла моя мать. Я помню ее похороны: воздух, насыщенный цветами, духи моей бабушки и ее фотография, сделанная в часовне, в кремово-черной полосатой кофте, ее светлые волосы собраны в небрежный конский хвост на основание ее шеи. Рукава закрывали ее руки, и она положила подбородок на один из них, уголки ее глаз прищурились, и она довольно хитро улыбнулась в камеру. «У тебя ее улыбка», — говорили люди, и я помню, как смотрел в гроб на ее лицо, задаваясь вопросом, не означает ли это, что я забрал ее у нее, и волнf вины обрушилась на меня тогда. Глаза ее были закрыты, кожа словно из воска, тело плохо сидело в платье, которое я никогда не помнил на ней. Мой отец торжественно сидел рядом со мной, его позвоночник был прямым, как шомпол, его обычно чисто выбритое лицо теперь затуманено многодневной щетиной. Рут открыто плакала, когда стояла рядом со священником и говорила о маме. Сквозь ее всхлипы и сопение я едва мог расслышать слова. Мой отец, с другой стороны, его лицо не выражало ничего. Он держал Кэти на коленях, и она была необычно тихой, ее голубые глаза казались еще более голубыми на ее бледном лице, которое выглядело еще бледнее в маленьком черном платьице и туфлях Мэри Джейн. Рут плакала, пока не смогла говорить, и священник, пораженный открытым проявлением эмоций, помог ей сесть на свое место. Она села рядом со мной и взяла меня на руки, но я высвободился. Комната была заполнена свечами, высокими, некоторые из них выше меня, и я смотрел, как воск капает на лепесток цветка, и думал, как долго я буду сидеть в этой комнате с тем, что было и не было моей матерью. Я помню момент, когда она стала этим существом. Я помню, как она вздохнула, когда кто-то протиснулся мимо нее, и ее голова склонилась вперед, прежде чем ее рука ослабила мою. Я помню красный цвет ее рубашки под жакетом. Чего я не помню, так это лица того, кто ударил ее ножом. Я не помню, чтобы кричал из-за нее или плакал. И когда я смотрел, как она умирает, я не помню ни выражения удивления на ее лице, ни страха в ее глазах, ни какой-либо печали в ней вообще. Вместо этого я помню облегчение.