***

Оставленный караулить экзорциста, Хомой Брутом именуемого, Тесак исправно нёс службу и выполнял приказ не слушать, что там арестант гуторит, до самого заката. После заката — волей-неволей, прислушиваться всё-таки начал. Уж больно нехорошие тучи на горизонте сгущаться начали, и ветер крышу рвать начал, и вообще сердце не на месте было от всей творящейся бесовщины… Что покойная Ульяна была ведьмой, Тесак подозревал давно, но что она к тому же любимица Вия, хозяина здешней земли и начальника нечисти, о котором ему бабка только раз сказала и больше велела лихо не будить — этого он в страшном сне представить не мог! Да только кто ж его спрашивал. А Хома всё говорил. Говорил, что покончить с Ульяной теперь можно, только изничтожив Вия, а, если этого не сделать — то за гибель её он здесь такое устроит, что и Всадник в хату спрячется. Тут Тесак, конечно, подумал, что, может, и не стоило тогда Ульяну трогать-то, жила б себе и жила, никого вроде не обижала, окромя той собаки, но, чуть он об этом заикнулся — Хома разразился такой речью, что только успевай записывать. Грехов на Ульяне, оказывается, было… и хуже всего — что не блюла она негласный закон всякой разумной нечисти: не трогать детей. Но, конечно, наговорить-то ужасов всякий может, и выпускать Хому поперёк начальственного приказа Тесак всё равно не собирался… …только вот, когда двери участка разнесло в щепочки, и на пороге встала Ульяна в белом саване и с полной пастью клыков, а за спиной у неё выстроились неупокоенные души со всей округи, выбора у Тесака особого не осталось. Он бросил Хоме ключи, сам схватился за оружие и крест — и принял бой. Бой, правда, вышел недолгим. Ульяна, как всякий мертвяк, спешила до убийцы своего добраться, так что путающегося под ногами постороннего, не мудрствуя лукаво, швырнула в стенку так, что он головой треснулся и сознание потерял. Очнулся — ни Ульяны, ни Хомы, токмо разгром в участке, светопреставление на улице, злющий как тысяча чертей старший столичный следователь с вопросами, на половину из которых Тесак ответа не имел — и записка, что у Хомы при аресте изъяли, и про которую тот говорил, что в ней заклинание против Вия. Тесак умел читать по-русски, украински и церковнославянски, но записка была на латыни, при том какой-то хитрой её разновидности, которую ни Яков Петрович, ни доктор Бомгарт разобрать не смогли. Прочесть — прочли, но ни одного слова не поняли. А за окном уже проявлялась жуткая физия Вия, и сквозь завывание ветра слышалось, как велит он поднять ему веки… — Дай сюда, — Бинх выдернул записку из рук оцепеневшего от ужаса Тесака, поднёс к глазам. — Значит, прочитать — и эта чертовщина сгинет? Тесак оторопело кивнул. Он помнил, конечно — и век не забыл бы! — как Бинх, не моргнув и глазом, в чёрта из револьвера палил, когда тот рожу-то свою настоящую показал, но то чёрт и револьвер, а тут Вий и ворожба! А Бинх даже после того случая верить ни во что такое не начал, только лица разнообразные делал, чуть кто заикнётся… Разве сработает у такого заклинание, какого б цвета оно ни было? Но, только Бинх совладал с первым словом — Вий взвыл так, что посыпались стёкла, и физию свою прямо к окну сунул. Почуял, знать, к чему дело клонится..! — Лесь, в глаза ему не смотри! — крикнул кто-то, кажись, девица — Тесак хотел голову повернуть, да какое там, взгляд Вия такой тяжестью припечатывал, что и дышать-то тяжело было, и как Бинх находит силы продолжать читать — Тесак и не представлял даже, только молился про себя, чтоб они, силы эти, не кончились раньше времени, потому как тогда им всем точно не жить, и Бинху — первым, ведь какая ж нечисть простит, что ей вызов бросили?.. И вдруг — стало тихо. И тяжесть пропала. И за окном осталось только расчерченное молниями небо… Однажды Тесак наберётся духу и спросит, как всё-таки у Бинха это получилось — правда, не у него самого, чтоб лишний раз не злить вопросами дурацкими — но Якова Петровича. И ответ получит следующий: — Бывают люди, для которых верить — не обязательно, а порою даже и вредно. Им нужно знать — и этого будет достаточно.