Часть 2 Глава 3

Довольно удивительно, что ночь пробежала без красочных сновидений, коих у Титаника обычно было предостаточно. Днями ему снилось что-то по-своему удивительное, порой примитивное, но все-таки познавательное. Сейчас же пароходу не удалось разглядеть даже малую часть всех пройденных событий, которые он ожидал увидеть во сне. И то несколько расстроило его, если не огорчило. Он проснулся по утру. Утру унылому, по-обыкновенному пасмурному. Плотные скопления белых облаков перекрыли собой солнце, затуманив его, отведя на задний план. Лучи бедолаги не могли пробраться чрез толщу светлых туч. Вместо этого они растеклись по всему периметру огромного облака, бросающего бледный свет на воду. Воды реки переливались синим оттенком вблизи и, уходя вдаль, превращались в единую белую гущу. Именно по этой реке вчера и пришел лайнер. Она показалась ему более нежной и женственной при свете дня, нежели во тьме недалекой ночи. Вода забегала в док, переодеваясь в бирюзовые цвета. Док и сам порт, в коем тот находился, представляли из себя что-то непонятное для взора Титаника. По левому борту, к примеру, выступали удлиненные постройки прямоугольной формы; за ними, поодаль находился еще один док. Причалы его были некрупными, скажем, средними. Да и о причалах дока, где стоял корабль, не следовало бы говорить возвышенно. На соседнем едва ли умещались двое неизвестных. Кстати о них... Пароход же хотел официально представиться им! Но кто же они?... Оба судна о чем-то тихо беседовали, не желая быть услышанными чужими иллюминаторами. Глянь на них, сразу скажешь, что это две красавицы-дамы. То понятно по мягким женским голосам. Видно и внешне: удлиненный носик, суженная корма да четыре средних трубы. И это еще не говоря о том, что они почти полностью копируют внешность друг друга. Однако трубы одной имели совершенно другой окрас. Сказать прямо, были они мрачно-серыми для такой совершенной прелести. Трубы второй, что часто хихикала в процессе диалога, окрашены в красный — больше подходящий к "лицу" цвет. Если присмотреться получше, то в ней можно разглядеть пару индивидуальных деталей, в отличие от сестринского судна. Но это только с учетом того, что нужно всматриваться бесконечно долго. Суда тихонько хихикали, обсуждая что-то неизвестное для лайнера. Из серых труб той единственной поднимался черный дым. Кажется, на ней велись работы. Сестра, в отличие от нее, стояла на приколе и в самое ближайшее время никуда не собиралась. Так решил Титаник. Пароход хотел хотя бы поздороваться с чудесными дамами, если не познакомиться. Потому он выждал время ради вставки собственного словца. На какой-то минуте они прекратили диалог, и тогда он решился. Лайнер вежливо поприветствовал обоих: — Доброе утро, леди! Заранее попрошу прощения, если вдруг помешал вашей милой беседе. Скажите, могу ли я поговорить с вами? По лицам обоих было ясно, что они не ожидали вмешательства в их непринужденный разговор. В любом случае он был испорчен появлением Титаника на стороне дам. Оттого они и замолчали какое-то время, не понимая, как правильнее будет среагировать. Но внезапно длительную паузу прервал слегка визгливый, тонкий голосок мисс с серыми составляющими: — Ну что за пакость! Мы и не ожидали услышать от Вас что-либо. — Дама проговорила следующее так, будто испытывала к пароходу что-то наподобие презрения. — Надеюсь, Вы хорошо выспались днем ранее?! В особенности ночью, по прибытии в порт. Так? Лайнер сперва удивился сказанному. Неужели он мог спать целые сутки, не заметив течения времени? Конечно, это не только возможно, но и очевидно, ведь он сильно утомился в пути. Но несмотря на такую серьезную догадку, Титаник понял слова корабля, потому сразу поинтересовался: — Я, очевидно, побеспокоил вас тогда, верно? — И как Вы не сумели понять это сразу? — съязвила собеседница. — Да, мы слышали гудок. Лично я не ожидала лишнего шума, потому и пробудилась. Как Вы сами можете предположить, это не есть хорошо, особенно перед отправлением. Сестре предстоит долгая дорога в Куинстаун, а ей попросту не дали выспаться! Безобразие! Вдруг и элегантная мисс с красными трубами подала голос, сказав родственнице: — Тише, дорогая, тише! Возмущения здесь ни к чему! Усмири свой пыл и вникни в мои слова, прежде чем говорить глупости. — Она переменилась в лице и добрым, мягким голосом, похожим а ангельское пение, обратилась к пароходу: — Не пугайтесь слов сестры. На самом деле мы с Лузитанией все понимаем и поэтому на сей раз прощаем Вас. — Дама перевела разговор не в то русло: — Но кроме того, что Вы решили вернуться, я обескуражилась парой других странных вещей. Скажите, что Вы, сэр Олимпик, забыли в этой грязной дыре? Почему порешили возвратиться, и с такой нарядностью, как на праздник? Конечно, я понимаю, что в скором времени в городе разгорится Пасха, но знайте — сейчас не время! Лайнер поначалу не понял, что значит "нарядность", потому и недоуменно оглядел говорящую. — Посмотрите на себя, коли упустили момент! — усмехнулась она, устремив взгляд чуть выше клюзов корабля. Титаник попытался поглядеть вверх всеми возможными палубными клюзами, но, к сожалению, ему это не удалось. Поэтому он посмотрел в воду, в надежде узреть там свое отражение. Но пусто! Пришлось угадывать по осязательным ощущениям. В действительности же пароход и вправду украсили в честь первого прибытия в порт. На его канатах, проведенных от одной мачты до другой, а также канатах, спускающихся на нос и корму, вывесили флаги расцвечивания. Они развевались на слабом ветру, слегка покачивая держащие их веревки. Прочувствовав такую, казалось бы, мелочь, лайнер ухмыльнулся. Его настроение в этакий гнусный день явно устаканилось. Стало даже приятно ощутить себя празднующим, нарядным кораблем, обрадованным немаловажным событием. Он ответил: — Для начала поправлю Вас, мисс. Я не являюсь Олимпиком, тем более тем, кто по собственному решению решил возвратиться в "грязную дыру" сразу после отправления. Нет. Мое имя — Титаник и я есть кровный брат Олимпика старшего. Он, в свою очередь, уже давно покинул вторую точку своего маршрута и возвращаться, насколько я знаю, не собирался. А вот что на счет моей гламурности сегодняшним днем, так благодарю! Рад, что Вы приметили! Собеседница оторопела, услышав имя корабля, видно, переваривая его по частям. Сестра ее пребывала в таком же шоковом расположении. Обе молчали довольно долго, пока дама с красными трубами не решилась вымолвить: — Минуточку... После сего слова, еще немного пораздумывая и погадая, она словно очнулась. Ею внезапно овладела неподдельная радость, эмоция скривила ее клюзы в широкой улыбке. — Ах, так это Вы! — воскликнула мисс странным, искаженным голосом. — Боже правый, Господь! Как приятно встретиться с таким знаменитым кораблем! И, знаете, довольно удивительно наблюдать судно, так детально походящее на Олимпик. Я многого наслышала о Вас. О Ваших габаритах и роскоши в том числе. Это прекрасно! Прекрасно! — Да, уж наслышаны мы о Вас чрезмерно много, — проговорила Лузитания, испытав совершенно другие чувства. Ее клюзы выражали противоположные эмоции, и, казалось, ей было неприятно встретиться с пароходом вот так в лоб. Но лайнер не принял к должному сведению раздражение этой особы. Он осторожно спросил: — Позвольте, так как же мне обращаться к прекрасным дамам? — Ох, какая банальность! — буркнула Лузитания. — Глупости, сэр Титаник! — Тише! — успокоила ее мисс с красными трубами. — Скажите, — пропела она в сторону парохода, — разве Вы не знаете моего имени? Имени самой королевы Атлантики! Каков, однако, позор, мистер Титаник! — Несмотря на утвердительность сказанного, она вдруг одернула себя: — Нет, нет, не стоит! Зря. Простите, сэр, я поторопилась с выводами. Вам простительно не знать того, кого доселе Вы не видывали. Мое имя — Мавритания. Рада представиться и представить мою дорогую сестру — мисс Лузитанию, как и я являющаяся судном класса люкс, происходящих от компании «Кунард лайн». На минутку пароход призадумался, вспоминая, где же он слышал этакое название. Однако в миг позабыл о надуманном, ведь удивился еще больше, поняв, перед какой особой распластался. Лайнеру стало странно от того, что он оказался рядом со королевой. Разве такое возможно? Если посудить, то у рабочего люда существует единственный начальник, у морского волка один капитан, у солдата один командир... Соответственно, у судов может быть лишь один король. Это если не считать форму правления господ. Но что же думать, коли королей оказалось двое? — Разрешите поинтересоваться, — подал голос растерянный Титаник, — правильно ли считать, что королевских особ может быть несколько? Я бы и не спрашивал, зная однозначный ответ, но, сами понимаете, я еще слишком мал для полного понимания. Дело в том, что и я являюсь королем как таковым, и мне не до конца известно, действительно ли так бывает. Мавритания немало ошалела, заслышь такую предельную для себя информацию. Оправляясь от оцепенения, она легонько кашлянула и с особой уверенностью произнесла: — Брешете, сэр Титаник! Не говорите чушь! Вы, должно быть, что-то напутали или вовсе не поняли. Королевой повсеместно и неотвратимо являюсь я! Более никто другой не подавался "на престол". — Нет, позвольте! — не отступал пароход. — Я не придумал столь ценное заявление самовольно. И я не ошибся так глупо, как Вы могли подумать. Решение приняли господа люди и те, кто ими заведует. Поймите! Мисс Мавритания получила очередную порцию эмоциональной встряски, а ее сестра, не теряя бдительности, задала риторический вопрос: — Будете ли спорить с нами, сэр?! На сем моменте повисло длительное молчание. Лайнер не спешил отвечать, пусть даже и не следовало. Он задумался, в чем, собственно, состоит дело. Быть может, Олимпик и вправду что-то перепутал, назвав его королем... Нет же! Быть не может! Ответственный брат, с уважением относящийся к Титанику и собственной деятельности, не посмел бы солгать. Даже и не было повода так думать. Да и в конце концов не о чем было думать! Сам пароход был красив, велик, роскошен... Он представлял собой часть высшей знати, с которой он встретился только что. И та самая высшая знать не должна принижать его при честном аргументе! Лайнер теперь мог и поспорить, как не велела делать ему мисс Лузитания. Но спорить он не собирался по одной простой причине, такой как... Мавритания вдруг улыбнулась, всем видом показав противоречивость своих же слов. — Что ж, — сказала она, — да, я признаю Вас королем. Вы уж простите, господин Титаник, за лишнюю грубость. Я думаю, двоевластие возможно, если посудить по бракосочетаниям короля с королевой. Обычно это практикуется у людей, а у нас же, запомните, возможна лишь временная радиографическая связь. — Простите, к чему это Вы? О чем речь? — не понял пароход. — Речь о взаимной симпатии людей друг к другу, — начала было Мавритания. — У нас же, понимаете ли... — Я очень извиняюсь, — перебил ее лайнер, — однако меня заинтересовало несколько иное понятие. Что Вы имели ввиду под словом "власть"? — Ах, это! — усмехнулась собеседница. — Разве не очевидно, мой дорогой приспешник? У королей есть свои подданные, одним словом, подчиненные. Они, подобая своему понятию, подчинены королю, и ведут себя по отношению к нему более чем благовоспитанно. Почтенно, совсем как к божеству. Они отдают ему все свои силы и добро ради благого дела — поднятию его на высшую ступень своего статуса. А нам же, королям, остается... нет, скорее, подобает плыть по морю славы и всеобщего обожания. — Как же... — ошарашился Титаник. — Правильно ли я понимаю, что... — Да, верно! — подтвердила корабль, коварно ухмыльнувшись. — Власть — воля действий. Это престиж, позволяющий расценивать себя гораздо выше среднего класса судов. И я не говорю уже про третий класс... Собственно, все они подданные для нас с Вами. В их число входят и наши родственники, но... — она демонстративно кашлянула, указав взглядом на Лузитанию, — моя дорогая сестра для меня словно лучик света. Знаете, а ведь она помогла мне во многом, в том числе и познать великую силу королевского духа. Именно поэтому она является исключением. Лузитания хмыкнула, продолжая изображать из себя недовольное чудо. — Знаете, — говорила Мавритания, — такому величественному пароходу, как Вы, и мне, собственно, стоило бы объединить свои силы и начать править сообща. Мне, обладательнице самой дорогой награды, и Вам...! — Она мечтательно растянула последнее свое слово, скверно улыбаясь. Ну однозначно! Собеседница словно бы льстила пароходу. Да ради чего? Ради собственной выгоды! Коли она встретила короля чуть выше своего положения, ей оставалось подлащиваться, чтобы в будущем остаться на волне. Так подумал лайнер, осознав, что при виде него ее статус резко пал. Это было очевидно. Ведь доселе невиданное судно, во много раз превосходящее по габаритам, если не по роскоши, явилось в Саутгемптон и ошеломило блестящую королеву. Неприятная, незримая аура вспыхнула от Мавритании и разошлась по воздуху, словно газ. Она надавила на душу, вызывая тягостные эмоции. Ни о каком комфорте в продолжении их мирной беседы уже и речи не шло. Однако показывать, что лайнеру уже не хотелось говорить с ней, было нецелесообразным решением. Все дело обстояло в поведении и манерах. Оттого, поддаваясь их рвению, он быстро отвлекся и невзначай поинтересовался совершенно другим: — В разуме возникает вопрос: о какой награде идет речь? — Ах, Вы об этом! — усмехнулась Мавритания. — Я отвечу на Ваше непонимание, господин Титаник. Награда, именуемая «голубой лентой Атлантики», достается лишь единицам. И я имею ввиду одному судну, коему удостоилось получить высокую похвалу. Ее передают от быстрого к еще более быстрому кораблю, пересекших Атлантику за считанные дни. На средней скорости, конечно же! И... — скривилась она в приторной улыбке, — Лузитания любезно передала ее мне совсем недавно. Так ведь, дорогая? Мисс с серыми трубами помрачнела еще больше, заслышь она это. Но даже несмотря на негодование и определенную долю презрения, она подтвердила, не без скрипа тонкого голоса: — Да, это так! Но добавлю, что получила я эту награду не за красивый носик и элегантный вид. Мне пришлось поусердствовать, спустить наутек столько сил!... Это обошлось мне болью и усталостью... И поверьте, моя усталось ничуть не лучше бессилия буксира в свой первый рабочий день. Зато каковы были результаты! Я — первое британское судно элитного класса, удостоившееся «голубой ленты»! Именно я представилась народу как первый быстроходный лайнер за всю историю английского флота! — Нет, нет, не преувеличивай, прошу тебя! — дрогнула Мавритания. — И до тебя находились суда, достойные высшей формы похвалы. — Да, — фыркнула Лузитания, но тут же, как бы испугавшись, воскликнула: — Я сказала про себя достаточно. Стоит заметить успехи моей уважаемой сестры. Она является наиболее привлекательным судном в демонстрации скоростных характеристик. Несомненно она показала высший результат в этакой незамысловатой гонке и получила заслуженное. Я горжусь госпожой Мавританией! — она тоскливо улыбнулась, по виду не воспринимая ничего подобного из выше описуемого. — Благодарю, дорогая! — ответила Мавритания и далее обратилась к Титанику: — Я установила рекорд, который более никто побить не сможет! Я так считаю и мое мнение, как мне кажется, учитывается абсолютно во всех случаях. Понимаете? Пароход невольно втянулся в эту тему, и задумался о чем-то загадочном, недалеком. Все же с неуверенностью в голосе, но четким утверждением в сознании он полюбопытствовал: — Как Вы можете полагать, госпожа Мавритания, я и сам не так плох. Простите за мою скверность, но позвольте! Смогу ли я по истечению времени приобрести данную награду? Не подумайте, я спрашиваю из корыстного интереса. Госпожа с красными трубами заметно напряглась. В клюзах ее загорелась некоторая неосторожность. Она, видно, хотела отрекнуть действительность, но ее останавливало свое бескорыстное королевское поведение. Наконец, тщательно перебрав варианты и взвесив сердце с пером, она промолвила: — Это зависит от Вашего строения. Думаю, Вы бы не стали тягаться со мной, будь у Вас всего пара винтов. — Но ведь это не отменяет того факта, что я показал хорошие результаты на ходовых испытаниях. Думаю, я достоин чего-то большего, не так ли? — спросил лайнер. — Скорость моя достигает 23-х узлов, что весьма, я думаю, удовлетворительно. Это мой максимум, что превысил результат Олимпика. Внезапно Лузитания громко расхохоталась, насвистывая своим противным голосом звонкую песню. Ее смех пустился по цепочке — за ней рассмеялась и Мавритания. Смех же этого, с виду приличного парохода отдавался вибрацией в иллюминаторах. Титаник опешил. Для него эта реакция была неожиданностью, как и последующие слова собеседницы. С чего бы вдруг ей и ее сестре смеяться? Что забавного они увидели в обозначении скорости? Он хотел было спросить об этом сам, но его перебил опьяненный весельем голос Мавритании: — Ох, простите бога ради! Простите! Неужели Вы думаете, что это достаточная цифра, дорогой друг? Пароход несколько сконфузился и неаккуратно спросил: — А-а разве нет? — Знаете, нужно просветить темноту разума прежде чем интересоваться подобными вещами, — выпалила Лузитания, едва прекратив хихикать. — Должно быть, Вам неизвестно, что скорость Мавритании достигает 26,5 узлов?! Видите здесь определенную разницу, сэр? Не кажется ли Вам, что это и правда достойно «голубой ленты»? — Ах, да! Позвольте полюбопытствовать, — хмыкнула мисс с красными трубами, — на счет количества ваших винтов. Надеюсь, их не три, как я могу предположить? — Именно так, госпожа, — вымолвил лайнер. Собеседницы снова захихикали, перебросившись парой слов между собой. Наконец-то Титанику сделалось неприятно. То, что казалось ему лучшим в планах характеристик кануло в глубокий омут. Он и не думал, что когда-либо будет испытывать такой стыд, стоя, как обнаженный, пред членами королевской семьи. Конечно, его разочарованию не было предела, потому он и вспылил, не сдержав раздражение. Не то чтобы он по-настоящему разозлился, вернее сказать, просто попытался заступиться за себя самого. — Что веселого вы нашли в моих характеристиках, господа? — А Вы, я извиняюсь, негодяй, раз позволяете себе метать копья враждебности, мистер Титаник! — заметила Мавритания. — Даже не мечтайте оказаться на ступени выше меня! С такими показателями Вам ничего не светит! С таким количеством винтов да со скоростью, походящую на темп морского конька, Вы едва ли догоните гужевой транспорт. Вот так! — Она от души посоветовала: — Так что прошу Вас, уважаемый, не мечтайте о большем. Живите свободной, насыщенной жизнью, радуйтесь успехам в собственной деятельности, наслаждайтесь дружбой и прочими прелестями среднего класса. Подумайте над этим, это Ваша жизнь. Для парохода это был сильный удар. Его достоинство было осквернено, честь испачкана грязевыми пятнами. И надо же ему было выдать всю приобретенную информацию?! Лайнер опустили до уровня дна вот так открыто, без пренебрежений. Королева не постеснялась высказать в его сторону все, что она действительно думает. И это было ее роковой ошибкой. Титаник знатно разозлился и поглядел на собеседниц таким взглядом, будто собирался нарочито продырявить их беззащитные корпуса. Он держался как мог, не позволяя гневу выйти наружу и навредить его репутации. А тем временем собеседницы говорили следующее. — Вот знаете, — молвила Лузитания, — есть у нас в пример Вам одна особа... Она — послушный маленький пароходик, ни к чему не стремящийся и живущий свою простую корабельную жизнь. Удовольствия ее ограничиваются лишь рутинной работой и познанием другого языка во время пребывания в Европе. — Да, соглашусь, дорогая! — Мавритания добавила: — Ей жизненно важно слушать указания, да и при том исполнять требования, доложенные мной лично. Передать телеграмму, приватные сообщения бывшим правителям или так далее... Не то, чтобы мы так сильно в этом нуждались, просто демонстрировать свою власть на публику для нас гораздо важнее здоровья глупенькой родственницы. Так вот, сэр Титаник, — обратилась она к кораблю, — возьмите себе на заметку! Не стремитесь ввысь, коли побиты крылья! Вспоминайте маленькую неудачницу-американку и следуйте ее примеру! Такое заявление стало последней каплей в чаше терпения Титаника. Он несомненно понял, о ком идет речь, даже представил этот обедненный образ пред своими клюзами. И вот образ этот стоит пред ним, понурив носик и тонко поскуливает. Боится. Он боится короля, ведь не знает, каких указаний или решений стоит ожидать. Нагрубит ли ему король, лишит достоинства или использует, как мокрую тряпку? Оттого и страх, и неуверенность... Теперь-то пароход все понял. Понял в том числе и кто расположился пред его взором. С превеликой ненавистью он было захотел возмутиться, но вовремя воздержался. Ни к чему хорошему это бы не привело. В таком случае лайнер немного успокоился и сказал в сторону новых, черствых на язык знакомых: — Госпожа Мавритания... мисс Лузитания... Я понимаю каково оказаться на месте бедняжки, как вы осмелились выразиться, но я не понимаю одного. Не понимаю, почему она обязана слушать блезирную королеву, что даже не имеет и малейшего представления о слове "слава"! Лузитания обескураженно охнула, поразившись громкому заявлению. Мавритания же, в свою очередь, помрачнела. Ее клюзам придалось выражение глубокого оскорбления, свойственным только ее роду. Титаник не остановился на этом. Он продолжал: — Истина кроется не во всеобщем обожании, послушании и обсуждению Вашей персоны! Истина кроется в глубоком, духовном. Поймите, что владение потрясающей скоростью и неразумной роскошью не делает Вас выше остальных. Роскошь только для людей — для судов же все едино. Знаете ли такую поговорку? — Ах! Мерзавец! — нервно хихикнула мисс с красными трубами и в ярости вскрикнула: — Да как ты смеешь так говорить про меня?! Ты ведь не знаешь, перед кем стоишь! Ты не знаешь всей той мощи, что возлагается на мой борт! Черт побери, безумец!... — Ты прирожденный хам! — вступилась за нее Лузитания, понимая, что молчание в данной ситуации равно суровому наказанию. — Оскорбить честь сестры — поразить мое сердце колючей стрелой! Немедленно попроси прощения. Или в ином случае тебя ждет заслуженная кара! — Нет! — выдал пароход. — За истину я извиняться не собираюсь, тем более, если эта истина сверкнула во мне, как искра, из-за вашего злого "языка"! В отличие от ваших особ, я не паду пред взглядом родных и близких, и советую не совершать того же по своей же глупости. — Какая бестактность! — выпалила Лузитания. — Нет, нет, — одернула ее Мавритания. — Пусть. Пусть говорит, что желает. Я думаю, что "это судно" заслужило наказания. Прошу не говорить с ним и не обращаться по имени. На этом все! — она оглянулась на Титаник, окатив его озлобленным, пылающим взглядом. Пароход натуженно хмыкнул и отвел взгляд. Ему и не хотелось больше говорить с теми, кто посмел унизить его, а тем более унизить тех, кого он очень уважал. В частности это относилось к Карпатии. Карпатия... — Да уж, таких негодяев по всему свету не сыщешь, — обсуждала Мавритания с дорогой сестрой. — То и ожидалось от несмышленого брата Олимпика, — подтвердила Лузитания. — Я бы даже изволила сказать, брата эксцентричного и не самого привлекательного в общении мистера. По правде сказать, я ожидала подобной выходки от этого рода животных. Они вот какие! Чуть приблизишься — так сразу клыки. Да уж, эти «Олимпийцы» такие непредсказуемые! — В любом случае, дорогая, — проблеяла Мавритания, — о судах «Белой звезды» поговорят еще некоторое время, а затем те перевоплотятся в рутинную сущность и станут никому неинтересны. О нас же, «гончих океана», будут помнить вечно! Мы останемся на людской памяти в качестве символа могущества Британии. «Кунард лайн» всегда побеждал и будет побеждать во веки веков! Лайнер лишь обиженно буркнул про себя что-то несвязное, а затем, полностью отвлекшись от двух закадычных друзей и коллег, задумался. На самом деле ему стало обидно больше не за себя, а за других. Естественно, за Олимпик в первую очередь. При этом корабль не вступился, ведь понял, что с этими личностями бесполезно вести переговоры. Они в любом случае будут давать отпор, защищая собственную честь. И раз Титаник более не услышит от них ни словечка, ему предоставится больше времени на собственные размышления. Да и сам он решил больше не разговаривать с ними — и так натерпелся немало. К тому же он подумал поговорить с запуганной Карпатией, о которой шла речь в диалоге. Но увы сделать это предстояло лишь через некоторое время, поскольку с его-то эмоциями ни в море выйти, ни по волнам погадать. Настроение могло сильно повлиять на беседу, потому пароход и задумал успокоиться путем попадания в беспросветный мир фантазий. Он отключил зрение и спустя длительное время впал в забытье, пусть и с огромным трудом.