Часть 1

      Перед магазином стоял мужчина, вцепившись в ухо мальчика лет десяти. Продавщица в белом халате с кошмарными синими тенями на глазах уперла руки в бока и нависала над виновником.              — Опять Раскольников, опять ворует, что мне с ним делать! Ни на секунду нельзя отвернуться, то булка пропадет, то шоколадка. Сегодня вот, хотел сухарики украсть. Никита, тебя дома не кормят? — женщина вскинула руки и громко заголосила.       Мальчик сжал зубы, разглядывая битые бетонные плиты крыльца магазина. Никита смотрелся грубо, обиженно, не чувствуя страха или горечи. Весь грязный, с нестриженными и кажется вшивыми волосами, в разлохмаченных сандалиях и шортах до колен из отрезанных брюк он больше напоминал цыганенка.       Дома действительно не кормили, но не признаешься же в этом. Никита дома даже не ночевал. В сарае на соломе, на улице, где угодно, только не дома. Приходил только когда становилось совсем невыносимо холодно или когда заявлялась опека.       Дома била мать. Била за все, даже если смотришь не так, даже если просто оказался рядом. Ещё раздражал больной на голову Ромка, который сидел за книгами, раскачивался из стороны в сторону и смотрел пустыми испуганными глазами. Бесил ноющий сопливый Гена.       — Отпустите! — Никита дернулся, но ухо сжали крепче.       — Нет, я к твоему отцу пойду, да, пойду. А ещё раз увидим, вызову полицию, и ты в детской колонии окажешься — мужчина встряхнул мальчика. Сторож в какой-то степени ненавидел каждого Раскольникова, просто за их существование. Никитке грозили тюрьмой, Ромке — психоневрологическим диспансером, Раисе — жёлтым билетом, и только трехлетнему Гене пока только детским домом.       Все вечно кому-то угрожали, но слова превращались в один невнятный звук. Как можно судить о будущей профессии проститутки, обращаясь к восьмилетней девчонке?       Продавщица прокрутила кольцо телефонного аппарата.       — Здравствуйте. Литейный завод? Мне нужен Раскольников Родион Александрович, передайте ему, чтобы забрал сына, иначе я вызову милицию, — прикрикнула женщина в телефонную трубку.       От старшего Раскольникова всегда отдаленно пахло перегаром и тяжёлым сигаретным дымом, он был глубоким пьянецей, но по всем вопросам превосходил жену. Не было в нем этой безрассудной импульсивности и той степени алкоголизма и тунеядства. Оставалось только ждать появления непутёвого папаши. ***       Дом Раскольниковых был в ужасном состоянии. Продранные обои, мусор, бутылки, давно небеленная печь за которой спряталось две сдвинутые металлические кровати с грязным постельным бельем и пожелтевшие и подушками.       Напротив них — детская кроватка с одним единственным колючим синим одеялом и лупоглазый синим плюшевым медведем с оторванным ухом.       В проходной комнате стоял одинокий диван с рыжей выгоревшей обивкой. На нем спал Никита с Ромой. Рома был всего на год младше, но замкнутый и неразговорчивый, вечно зажимающий уши руками от любого громкого звука.       На сдвинутых креслах спала Раиска. Несмотря на всю убогую грязную обстановку место хватало всем. Низкий деревянный потолок пожелтел от бесконечного сигаретного дыма, а окна затянулись толстым слоем грязи. На кухне среди немытой посуды можно было с трудом разглядеть хоть что-то человеческое.       Мать пила жутко. Казалось, что единственное что у нее выходило — пить и рожать. Первый раз она родила в шестнадцать не пойми от кого, но ребенок умер почти сразу, не вытерпев последствий беременности под высоким градусом. Оно было даже к лучшему. Отец хотя бы работал. Но тоже иногда не просыхал неделями, забывая, когда уже успел сделать новых отпрысков в этой убогой нищенской обстановке.       Родион подкинул Никитку в комнату и тряхнул за шиворот. Хотелось от души оттаскать сына, врезать по морде, но кулак не поднимался на это мелкое тощее создание, едва окончившее третий класс.       Рука стянула с петли в коридоре кожаную полосу.       Ремень был старым, затертый с тяжёлой металлической пряжкой. В руках Родиона он хищно позвякивал и превращался если не в орудие пыток, то в орудие внушения так точно.       Протрезвевший старший Раскольников выглядел угрожающе.       — Слышь, вор в законе блять, какого хуя?! — Родион ухватил Никиту за шиворот ещё крепче и стегнул ремнем. Бедра обожгло яркой болью, затем ещё и ещё.       На фоне отца мальчик выглядел жалко, не таким сильным. Против бывшего десантника, пусть и пьяницы не выстоять, если тебе всего десять. За ремень Родион брался редко. Не любил, не хотел, не было времени. Обычно только мать таскала за волосы награждала подзатыльниками и тычками.       Никита беспомощно вцепился руками в Родиона, пытаясь оттолкнуть его, но только отхватил ещё несколько раз. Мальчик всхлипнул. Можно бесконечно терпеть боль, но вытерпеть собственную беспомощность — никогда. Ремень снова и снова хлопал, разгуливая по штанам.       — Ты какого хуя такой долбоящер блять, в ментовку захотел? Нахуй ты попался? Чё, мозгов в тихую не хватило спиздить? — Родион злился, но сил держать сына уже не хватало. Никита тихо пискнул и вцепился зубами в руку отца.       — Блять, ты ты чё нахуй! — Родион откинул ремень и отвесил сыну подзатыльник. Мальчик разжал зубы и всхлипнул ещё громче. Сколько бы он не храбрился, слезы сами по себе брызнули из глаз от обиды и боли.       — Фу, ты ещё и вшивый весь. Пошли. Не тряси башкой — отец схватил сына за шиворот и вышвырнул из дома. Во дворе уже темнело и становилось по-июльски сыро и прохладно. Начали стрекотать сверчки, и солнце закатилось за горизонт, оставив алую полоску на небе. Родион схватил тяжёлые полностью металлические ножницы и придавил сына к скамейке у дома.       — Пап! — жалобно пискнул Никита. Волосы было даже отчего-то жалко. Захотелось расплакаться, но мешало упрямство и стыд.       — Чё пап? Завел в башке клоповый рассадник, они из тебя кровь всю высосут, и ты сдохнешь — прошипел Родион, обкрамсывая волосы тупыми ножницами.       Пряди падали на землю. Голова и правда кишила вшами. Отец стриг криво, обрезал почти пол корень, но пучки все равно нелепо топорщились в разные стороны.       Никита дернулся, когда ножницы больно потянули волосы.       Родион с силой отвесил ещё пару шлепков, выбивая тихий писк из сына. Ножницы звонко упали на скамейку, а Никиту наконец-то подняли, но только чтобы усадить и придавить снова.       Бритвенное лезвие скользило по голове, срезая то, что осталось после ножниц. Без пены оно брило криво и ужасно неприятно. Мальчик испуганно дернулся, и затылок пронзило острой болью.       — Етит твою мать. Не дергайся.       — Пап, мне больно — всхлипнул Никита, потянувшись к голове.       Родион многозначительно хмыкнул.       — У тебя тут ещё и в крови все. Дёрнуло ж тебя. Пошли в дом, голова не жопа, завяжи и лежи, блохастый.       Отец говорил до жути спокойно, с таким безразличием, с каким вообще может говорить человек в неполные двадцать восемь лет.       Получив свободу, мальчик тут же схватился за рану и с ужасном нащупал что-то мокрое и липкое на затылке. Слезы покатились сами собой. Отец точно распилил череп, теперь мозги медленно вытекают наружу. И теперь Никита будет медленно умирать.       — Чё ты ревешь, пошли я те бошку обработаю. Перекисью-хуерикисью всякой там. Нехер дёргаться было. Мне жалко будет, если ты сдохнешь, сын всё-таки — Родион уже мягко взял мальчика за плечо и тихонько подтолкнул к двери.