Сомнения

      Меня вновь мучают кошмары. Липкие, холодные, склизкие, они пробираются сквозь пелену беспокойного сна и поселяются в моей голове вплоть до самого вечера, ночью заменясь другими, еще более ужасающими. Они преследуют меня, подпитываемые образами, которые я лицезрею днем. Ночью они нападают. Яростно, безудержно. Когтями рассекают плоть, выбивают из легких воздух, скалят ужасно длинные зубы и ими же впиваются в хрупкую шею, заставляя вскакивать с постели и судорожно вытирать холодный пот с лица. Днем же они навязчивой дымкой проникают в голову, заполняя собой все пространство, отчего кажется, что места слишком мало, что стены вот-вот меня раздавят, что еще чуть-чуть и рухнет потолок.       До недавних пор я считала себя смелой. Упивалась своим превосходством, насмехалась над теми, кто мог бы переломить мне кости не прикладывая при этом особых усилий. Хорохорилась, уверенная в своей эдакой неприкосновенности. Сейчас же я больше напоминала себе девчонку, которая в стуле с одеждой видела чудовище, да натягивала одеяло до самой макушки.       Мой фасад, воздвигаемый годами, дал трещину. Нет, не так. Сначала он покрылся малюсенькими трещинками, каждая из которых была, как мне казалось, настолько несущественной, что я не удосуживала ее вниманием. Трещинки все накапливались и накапливались, делая фасад настолько хрупким, хрупче хрусталя, что соверши я одно неверное движение и он разлетелся бы вдребезги. Так и произошло. Фасад крошечными осколкам разлетелся по полу, стоило мне дать слабину, тогда, когда кажется все было хорошо. До сих пор я босыми ногами ступаю по этим осколкам, топчусь на месте, изрезав все ноги, не зная, склеивать ли все воедино или смести в кучку и отбросить куда-нибудь подальше, в самый грязный уголок собственного сознания. Где-то там сейчас валяется и моя гордость, и чувство собственного достоинства.       «Сходи к психологу, Луиза» — прекрасный совет, которым наградила меня одна из близняшек.       Легко сказать. Мэри несколько раз пыталась едва ли не за шкирку вытащить меня на улицу. Все бестолку. Ноги становились совсем тяжелыми, неподвижными, как свинцом налитые при мысли о том, что мне придется покинуть свою неприступную крепость. Все внутри меня словно искало спасение от неописуемых ужасов этого мира в тесных апартаментах. Они стали больше походить на душную тюрьму, золотую клетку с призрачным ощущением безопасности.       Я знала, что здесь я, возможно, даже в большей опасности. Что за мной следят миллионы глаз. Не знала только, были ли это они, или кто-то иной. Быть может, то были души по неосторожности мною убитых людей? Я уже начинала в это верить.       Да, мое состояние сказалось на продуктивности. Я опустилась в рейтинге. Заработала самую что ни на есть настоящую паранойю, и от того слишком часто стала нажимать на кнопку, слишком часто обрекая неповинных, показавшихся мне доппельгангерами, людей на смерть. Слишком сильно стала вчитываться в их документы. Слишком много стала оглядываться по сторонам, проверять окна и двери, ощупывать стены и потолок. Зачем? Слишком уж часто мне стало казаться, что кто-то наровит сюда пробраться. Слишком много «слишком». Начинает гудеть голова.       Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедша. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая…       Я, кажется, тону. В чем-то вязком, чёрном, противном. Сначала оно лишь обвивало щиколотки, после — колени. Оно стало подниматься все выше и выше, не только снаружи, но и наполняя меня изнутри. Сейчас я уже по грудь нахожусь в мерзкой клейкой субстанции.       Отвращение. Оно теперь посещает меня ежедневно. В первую очередь при взгляде в зеркало — до того мне тошно видеть то, во что я превратилась: тощая, бледная, с раскрасневшимися глазами. Раньше я вроде как была красивой. Хрен знает, что сейчас красиво, а что нет.       Иногда глядя на свое отражение, я невольно сравниваю себя с ними. Сама не знаю почему, но мне все больше и больше начинает казаться, что я становлюсь их подобием. Видимо, борясь с чудовищами нужно было остерегаться чтобы самому не стать чудовищем. Конечно, посети меня эта мысль ранее, я бы расхохоталась во все горло, явно даже не задумываясь о том, что поступаю как-то неправильно. Во вторую, кстати, очередь отвращение проявляется при виде людей. Не двойников. Именно людей. Я подумывала над тем, что это отличный способ распознавать доппельгангеров, пускай и довольно неформальный. Но не припомню чтобы я вообще действовала в соответствии с устоявшимися правилами и формальностями.       Раз уж речь зашла о формальностях, то могу с удовольствием заявить, что двойники стали менее болтливыми. Я бы добавила, что они стали максимально пассивными, неживыми и заторможенными. Как и я. Я, конечно до сих пор наблюдаю некоторых выскочек, но и те появляются крайне редко. Теперь тут еще более тоскливо чем раньше. Невольно ловлю себя на мысли, что была бы готова терпеть его их угрозы и скрипучие голоса, все что угодно, лишь бы не эта звенящая тишина. Она оглушает.       Соседи меня избегают. Я их тоже. Не могу смотреть на их приторные улыбки и горящие глаза. А у них лопнуло терпение, им надоело мое извечно мрачное расположение духа. Плевать я хотела. Пусть. Все равно всем известно благодаря кому всё ещё бьются их наполненные баснословной радостью сердечки. Мне ни к чему их учтивые разговоры о погоде, посиделки, сплетни. Мне вообще их общество ни к чему!       Одичавшая. Так меня позавчерашним вечером назвал Фрэнсис, когда я, ведомая странными чувствами пришла к нему в поисках какого-то отвлечения утешения.       Он сказал, что я совсем помешалась. Что жильцам уже слова мне лишнего сказать боязно. Что я бесчувственная, лишённая такого понятия как любовь-сострадание-дружба-доверие-эмоции сама отпугиваю от себя людей, а потом страдаю. И что вообще-то он прекрасно понимает с какой целью я обратила на него внимание.       Он был прав. И мне неприменно захотелось размазать его личико об асфальт.       Но никто не спрашивал его мнения обо мне. Я не в этом нуждалась. А он посчитал, что должен этим поделиться. Поделился. И хоть мне должно было плевать на него и его слова, весь остаток вечера я, сама не зная почему, захлебывалась в собственных рыданиях.       Я никому не желаю зла. Быть может только для Генри, в фотографию которого меня тычут носом при каждом удобном случае, как сегодня, в самом начале рабочего дня.       «Будь как Генри»       Никогда мне не быть как он. И никогда не посетить психолога. И никогда не избавиться от кошмаров. И никогда не начать выполнять свою работу на все сто. Ни-ког-да.       Никогда, никогда, никогда, никогда…       Странное слово. Неправильное что-ли. Мне всегда говорили, что нет такого слова. Что всё всегда, всё когда-то. Но не никогда.       Я забываю.       Забываю лица родителей, друзей. Забываю имена, даты, числа. Забываю есть, спать, дышать. Забываю, что вообще-то у меня был есть дом. Что, вообще-то, я приехала сюда просто поработать, что где-то там меня ждут. Что я это я. И что зовут меня мальчишечьим именем. И что глаза у меня карие, и, вроде как даже, красивые.       Странное чувство, будто я забыла что-то еще. Что-то такое важное, отчего зависит очень многое. Моя жизнь. Это же важно, так?       Д.Д.Д. говорят, что да. Говорят, что мое психологическое состояние — превыше всего. И что если я устала, если меня мучают кошмары ночью и наяву, мне следует сделать перерыв, уйти в отпуск. А если я не чувствую себя в безопасности меня могут перевести в другой дом. А если вдруг я кого-то в чем-то подозреваю, мне нужно неприменно сказать об этом прямо и они об этом позаботятся…       Разве я упоминала, что меня что-то беспокоит?       Недавно мне принесли листовку. Человек в капюшоне бросил ее в щель для документов и скрылся прежде чем я успела что-то спросить. Я посчитала его очередным фриком, не обратила должного внимания. Листовка так и осталась валяться где-то на столе.       А сегодня мне почему-то стало интересно.       Впечатления на меня этот лист бумаги не произвел. Пропаганда она и есть пропаганда. Зачеркнутая печать Д.Д.Д, кричащая о несправедливости этого мира надпись и куча цифр. Мне очевидно стало неимоверно лень расшифровывать банальный код, так что я со скучающим видом смяла листик и бросила его в корзину. Промазала.       На следующий день он вновь оказался на моем столе. Я упрямо его игнорировала.       — Добрый вечер.       Не он. Или он. Не знаю.        Кивнув, пробежалась взглядом по документам, оглядела с ног до головы: усталый вид, форма с иголочки, поджатые губы, в руках букет белых цветов.       Ох как же мне не хотелось его сейчас видеть! Знал бы он, как задели меня его нравоучения.        — Я хотел извиниться. Незачем было так говорить, — в голосе раскаяние, в глазах — сожаление. Человек.       Я, наверное, покраснела. Захотелось провалиться сквозь землю.        — Забей.       Дверь открылась, пропуская его вперед. Фрэнсис посмотрел на меня с жалостью, — от которой мгновенно закипела кровь в жилах — и ушел.       Не нужна мне его чертова жалость!       Я лениво помешивала сахар в чашке, наслаждаясь тем с каким ужасом на это смотрит Мэри. Как оказалось, девушка совсем не любит сладкое. Зато очень ценит крепкий кофе и у нее волосы дыбом встают, когда кто-то «портит» этот идеальный вкус своими усластителями.       — Вот и как ты можешь это пить? — Фостер скорчилась так, будто это причиняло ей физическую боль.       — Я же тебя не заставляю!       — Все равно не понимаю.       Я спрятала ухмылку за кружкой.       — Скажу вам так: этот ваш кофе сам по себе дерьмовый на вкус. Хоть добавляй в него сахар, хоть нет, — Сэм, страстный поклонник чая, все же вставил свои пять копеек, на что Мэри закатила глаза.       — Вот знаешь, я же не говорю что зеленый чай с молоком — это извращение. Так и ты будь добр, промолчи.       — Ну а что я сделаю? Гадость же.       И тут начались настоящие дебаты. Представители обоих напитков схлестнулись в словестной перепалке, активно жестикулируя и переходя на крики. Я, как человек, который пьет все, что пьётся, сидела молча. Не дай Бог эти двое узнают, что я еще и лимонаду отдаю свое предпочтение!       — Да я тебе говорю. Чай — еда богов.       — Это напиток!       — Но с остальным то ты согласна.       Чтож, ребята умели превращать даже самое хмурое утро в нечто подобное. И пусть я им этого не скажу и буду до конца своих дней убеждать всех вокруг в том, что в друзьях не очень то и нуждаюсь, я им очень благодарна. Благодарна за возможность отвлечься, почувствовать что-то. В основном это «что-то» — раздражение. Но иногда, как сейчас, я не сдерживала хохота.       Дебаты дебатами, а работа сама себя не сделает.       Сейчас пока никого нет. Точнее, все только-только уходят из апартаментов по своим делам. Но я в любом случае должна быть здесь, следить за тем, чтобы все подали заявки на вход. Этим я и занимаюсь, разглядывая листовку на своем столе. Могу поклясться, я вчера сожгла её!       — О, Фрэнс, — Мэри, видимо, решила переманить на свою сторону молочника, которого я бы и не заметила если бы не она — Вот скажи, что лучше: чай или кофе?       Фрэнсис на мгновение задумался, а я точно знала его ответ: он любит кофе с сахаром, но без сливок, ибо его уже тошнит от молочных продуктов. Но он также непрочь выпить чашечку хорошего чая, соответственно в приятной компании.       Я поймала на себе его пристальный взгляд. Его глаза блестнули озорством, не присущей ему насмешкой. У меня по позвоночнику поползли мурашки.       Его ответ пронзил воздух, оставляя за собой неприятное послевкусие:       — Молоко.       Молоко. Фрэнсис ненавидет молоко. Я это точно знала. Этого я забыть не могла. Он попросту не мог его пить, ибо оно постоянно окружало его на работе. И я это точно знала, я…       Я вскакиваю с места. Он уже ушел, а разочарованные ребята продолжили свою перепалку. Я не обратила на них внимания, ничего не сказала, просто вылетела из будки и побежала в свою квартиру. В комнате стоял сладкий аромат цветов — письменный стол украшал букет гардений — но его легко перебивал металлический запах. На белой, некогда идеально чистой стене, выведены красные буквы:       «Не узнала?»       Из меня будто выбили весь воздух.       Не узнала. Не уловила подвоха, желая чтобы он как можно скорее пропал с глаз долой. Побоялась показаться уязвимой, а показалась полной дурой.       Фрэнсис не извинился бы.       Не принес бы цветы.       Вчера был выходной. Фрэнсис вообще не покидал дом.       Я не пошла работать. Я вообще никуда не пошла, весь день оттирала кровь со стены. Слезы прекратились лишь к вечеру, его я провела буравя взглядом букет, который зачем-то поставила в вазу.       Что-то внутри меня сломалось. Я его не узнаю.