Глава 4

***

Амала Басу родилась на пару минут раньше, а значит стала следующей наследницей рода. И это значило, что обряд, связывающий души, предстояло пройти ей. Но так как двойняшки родились недоношенными, ритуал отложили, чтобы девочки окрепли. Спустя три месяца в самом главном храме в честь Махакали, Калигхате, собрались главы семей Басу, Дубей, Шарма и Рай, и остальные, чтобы наконец сотворить задуманное. На алтаре богине Кали рассыпаны яркие красные лепестки роз. В кубках налито красное вино и лежит ещё тёплая тушка животного. На подставках разложили благовония и свечи. Зал окурен маком и сандалом. Тяжелый, сладкий дым стелется по каменному полу, липнет к горлу, затуманивает взгляды. Девдас Дубей — глава второго по влиянию рода Дюжины — начинает первый этап ритуала — воззвание к Богине.

***

Девдасу под сорок, он стоит у алтаря с прямой спиной и каменным лицом. За его спиной, у колонны, стоит его маленький сын — Амрит. Мальчику вот-вот исполнится пять, он держится за край отцовского халата и широко раскрытыми глазами смотрит на алтарь. — Смотри и запоминай, — шепнул ему отец перед началом. — Ты будущий глава рода Дубей. Ты должен знать, как пахнет кровь, принятая Богиней. Амрит знает. Пахнет медью и страхом. Ему страшно, но он не плачет. Дубей не плачут. В двух роскошных колыбелях из сандалового дерева, инкрустированных слоновой костью и золотом, у восточной стены храма лежат девочки Басу. Обе в белых кружевных пеленках, расшитых жемчугом. Обе тихие. Но вся сила, весь жар ритуала направлен только на одну. На ту, что ближе к алтарю. Амала не спит. Ее темные глаза открыты, и она смотрит прямо на алтарь. Прямо на Девдаса. Прямо сквозь него. Девочке три месяца, но в этом взгляде — древняя тяжесть, от которой у жрецов холодеют спины. У северной стены, на возвышении, обитом золотой парчой, восседает Индира Басу — глава рода Басу, самая влиятельная женщина Дюжины. Рядом с ней — ее дочь Джотсана, мать девочек, и зять — Аджай Шарма. Индира смотрит на внучку и видит то, чего не видят другие. В этих глазах — не только сила Басу. Там есть что-то еще. Что-то чужое. Светлое? Нет, не светлое. Чужое. Она единственная знает правду. И эту правду она унесет в могилу. Аджай стоит чуть позади жены, как и подобает мужчине, женатому в дом Басу. Он из рода Шарма, третьего по статусу, младший сын — поэтому менее года назад с радостью принял предложение Индиры породниться. Он любит Джотсану. Он уже любит этих девочек, хотя им всего три месяца. Он не знает, что они не его кровь. И никогда не узнает. — Дурной знак, — шепчет Индира дочери, не поворачивая головы. — Ребенок не должен так смотреть. — Мама, молчи, — Джотсана бледна, но держит спину прямо. Она — мать, наследница рода, будущая глава. Она обязана верить, что все будет хорошо. Индира сжимает ее руку. Крепко. До боли. В этом жесте — и предупреждение, и обещание: «Я защищу. Любой ценой». Вторая колыбель стоит чуть поодаль. Амита спит, отвернувшись к стене, сжав крошечный кулачок у губ. Ее пеленки такие же богатые, колыбель такая же драгоценная — Басу не делят детей на любимых и нет. Но сегодня, здесь, она — тень. Никто не смотрит на нее. Никто не шепчет ее имя. Амите это безразлично. Она спит и видит сны, которые никогда не запомнит.

***

Главы семей занимают места. Жрецы начинают петь — низко, гортанно, на санскрите, который понимают только боги. Звуки вибрируют в груди, в костях, в самой крови. Девдас поднимает руки. Его голос разносится под сводами, древний и властный: — О Махакали, Мать Тьмы, Разрушительница миров, прими нашу жертву! Свяжи тех, кто предназначен друг другу до начала времен! Кровь в кубках запузыривается, будто закипая. Жертвенное мясо дымится, и запах становится тяжелее, гуще. Кто-то из женщин Рай всхлипывает и зажимает рот ладонью — ее тошнит, но выйти нельзя. Не во время ритуала. Девдас поворачивается к сыну. Амрит стоит, замерев, вцепившись в ткань отцовских одежд. — Иди, — велит Девдас. — Коснись ее лба. Прими дар Богини. Амрит делает шаг. Потом еще один. Подходит к алтарю, где на красном шелку лежит спеленатая Амала. Она все так же смотрит на него. Не мигает. Ему страшно. Но он — Дубей. Амрит тянет руку. И в момент касания мир взрывается тишиной. Такой плотной, что закладывает уши, кровь стучит в висках, а потом — жар. Такой, будто он сунул пальцы в горн. В самое сердце огня. В пасть Богине. Амрит отдергивает руку и смотрит на ладонь. На коже — красный ожог, который прямо на глазах вздувается пузырем. Живое мясо. Дымок. Запах горелой плоти. — Больно, — говорит он тихо. Не плачет. Не кричит. Просто констатирует факт. Амала в колыбели не плачет. Она смотрит на него в упор. И в ее взгляде — не младенческая пустота. Там торжество. Она знает, что сделала. И не жалеет. Кровь в кубках вскипает и выплескивается на алтарь, заливая красные лепестки. Жертвенное мясо чернеет за секунду, покрывается сажей и начинает смердеть так, что людей рвет прямо на каменный пол храма. Дым становится черным. Тяжелым. Он стелется по полу, и в этом дыму начинают шевелиться тени. Они тянутся к алтарю. К девочке. К мальчику с обожженной рукой. — Богиня гневается! — кричит верховный жрец, падая на колени. — Она не принимает связь! — Разорвите! — орет глава Шарма. — Разорвите немедленно, пока она не сожгла всех! — Поздно! — голос Девдаса перекрывает гул. — Связь уже состоялась. Она искажена, но она есть. Богиня приняла дар по-своему. Он смотрит на Амалу. В его глазах — не страх. Расчет. Эта девочка, едва родившись, уже показала силу. Если она достанется его роду — Дубей поднимутся. Если нет — ее лучше уничтожить.

***

В суматохе Индира Басу делает то, что никто не ожидает от пожилой женщины, — она поднимается с трона и идет прямо в дым. Аджай делает шаг за ней, но Джотсана останавливает его взглядом. Не мужское это дело — лезть в волю главы рода. Он послушно замирает, но в глазах — тревога. Он любит этих девочек. Они для него — свои. Индира проходит сквозь дым, сквозь тени, сквозь крики. Она подходит к колыбелям. Сначала берет Амалу — ту, что смотрит так, что у жрецов кровь стынет. Прижимает к груди, закрывая от черного дыма и тянущихся теней. Потом, не раздумывая ни секунды, свободной рукой хватает вторую колыбель. Прижимает обеих внучек к себе. Дым на миг расступается. Тени шипят и отступают. — Мои, — говорит Индира громко, в лицо Богине, в лицо Девдасу, в лицо всем собравшимся главам Дюжины. — Эти девочки — моя кровь. Плоть от плоти рода Басу. И я не отдам их ни одной тьме. Ни за какую власть. Ни за какие союзы. Она смотрит прямо на Девдаса. И в ее взгляде — вызов. Она знает, что он задумал. Она знает, на что он способен. И она не боится. Джотсана подбегает к матери, заслоняет их собой. Аджай, забыв о приличиях, тоже бросается вперед — заслоняет жену. Он не знает тайны. Но он знает одно: это его семья. Женщины Басу и их мужчина встают стеной: Индира, Джотсана, Аджай. Спина к спине. Вокруг них — черный дым и шипящие тени. А в центре — две девочки, которым через шестнадцать лет предстоит узнать цену этой защиты.

***

Амрита уводят в боковую комнату. Девдас заходит следом и закрывает дверь. — Покажи, — приказывает он. Амрит протягивает руку. Ожог уже не просто пузырь — он превратился в рисунок. Тонкие линии, расходящиеся от пальцев к запястью. Будто молния, застывшая под кожей. Будто след пальцев Богини. Девдас долго смотрит. Потом криво усмехается. — Она тебя заклеймила. Эта девчонка, едва родившись, уже показала, кто будет главным в вашей паре. Если ты позволишь. — Я не хочу быть главным, — тихо говорит Амрит. — Я хочу, чтобы не болело. Девдас хватает его за подбородок, заставляет смотреть в глаза. Крепко, до синяков. — Запомни, сын. Боль — это дар. Она напоминает, что ты жив. А эта девочка — твоя судьба. Ты приручишь ее. Или сломаешь. Но она будет твоей. Потому что Дубей не отступают. Никогда. Амрит молчит. Но шрам на руке пульсирует в такт сердцу. И впервые в жизни маленький мальчик понимает: у него нет выбора. Его судьбу уже решили. В храме. В дыму. Глаза девочки, которая смотрела сквозь него.

***

В паланкине Басу, обтянутом шелком и расшитом золотом, Индира баюкает обеих внучек. Амита проснулась и теперь тихо посапывает, уткнувшись носом в плечо сестры. Амала смотрит в потолок паланкина и молчит. Глаза у нее сухие, ясные, осмысленные. Напротив сидят Джотсана и Аджай. Аджай держит жену за руку. В его глазах — благодарность теще и страх за будущее. Он не знает, что сегодня произошло на самом деле. Но знает, что мир изменился. Индира касается лба старшей внучки. — Девочка моя, — шепчет она. — Что ты такое? Кто ты? Амала не отвечает. Но на миг Индире кажется, что внучка улыбается. Едва заметно. Уголками губ. Индира смотрит на эту улыбку и думает о британце, который никогда не узнает о своих дочерях. О мужчине с чужими богами и чужими традициями, который подарил ее дочери двух девочек. Она молится, чтобы эта чужая кровь не принесла беды. Но Богиня уже выбрала.