Глава 10. Самообманщики

В ссоре с парнем есть два плюса. Теперь у Мики больше времени на подготовку к фестивалю и меньше — на то, чтобы просиживать задницу на стадионе. Хаякава согласна: там можно заниматься гораздо более увлекательными вещами. Если не вылетать из сезонных соревнований в первом туре, конечно. Но Хаякава снова здесь. Более того — яркая бордовая олимпийка Инаризаки на ней плохо помогает прятаться от случайных знакомых. Ладно хоть не напялили боди и не примотали к рукам помпоны! В академиях для альф жуткий дефицит черлидерш, в отличие от той же Сейджо. Против их смешанной волейбольной команды Инаризаки и сразится через полчаса. Любо дорого посмотреть!.. Наверное. Не Хаякаве на девчонок-бет слюни пускать. За девчонками тем меньше хочется наблюдать, чем дольше с ними живёшь. Она лучше понаблюдает за одноклассниками, Омими и Китой, или за выскочками Миями. Все двери холла открыты нараспашку, тёплый сквозняк гуляет по ногам, но от духоты всё равно приходится спасаться на улице. Если повезёт, на перилах одного из лестничных пролётов окажется свободное местечко. Но не сегодня. Зрителей гораздо больше, чем на прошлой неделе. Чтобы спуститься, приходится протискиваться между телами и чуть ли не орать: «Лыжню!» Хаякава ещё пару минут бродит вокруг, пока не присматривает себе полупустую велопарковку. Садится на крайнюю широкую дугу и блаженно вытягивает вперёд ноги. Это едва ли удобнее, чем стоять. Но стоять и так предстоит час или даже два. Остаётся только молиться: «Ребята, постарайтесь, разнесите этих Сейджо поскорее…» Отсюда виден малый стадион, так же забитый до отказа. Снующие туда-сюда люди скоро теряют свои уникальные черты, становясь одним бесформенным пятном, застилающим глаза. Пятном разноцветным, почти бензиновым, занятым вечным и бессмысленным движением, которое уже начинает усыплять, пока чей-то любопытный взгляд не обращается на Хаякаву, ломая выстроенную четвёртую стену и заставляя вздрогнуть. Движение вдруг обретает смысл, когда меняет направление — становится непредсказуемым. Самостоятельным. Пугающим. Но вот перед ней тот самый омега. Живой, невредимый. Растрёпанный, уставший, но с прямой спиной и в олимпийке Карасуно, застёгнутой до самого подбородка. И страх покидает тело с очередным выдохом. Скромные приветствия следуют после недолгих молчаливых гляделок и вызывают подобие дежавю. — Ты порядке? Хаякава почему-то задаёт именно этот вопрос. Будто бы он догадается, что речь про их пропавшего студента. Будто бы это та тема, с которой можно начинать разговор. Всё мимо! Хаякава уже успевает прозвать себя социальным калекой, когда омега приподнимает уголки губ и бодро кивает. — Игра была непростая, но да, в порядке. Только жесть как минералки хочется! Знаешь, где тут автоматы? Не нахожу на прежнем месте. Переехали, что ли… Хаякава теряется. Информации слишком много. Она только и может кивнуть в сторону арки, соединяющей стадион с административным павильоном. Там, прямо и налево, торговые автоматы стоят уже десяток лет, судя по вытоптанной дочиста траве и урне с облупившейся краской. — Покажешь? — Парень делает шаг назад, поворачиваясь к Хаякаве боком, как бы пропуская вперёд. Клонит голову к плечу. — Или ждёшь кого-то? Хаякава никого не ждёт. И этого почему-то достаточно, чтобы покинуть насиженное место и пойти за омегой. Недоуменно смотря на саму себя со стороны, она лишь разводит руками: «Ну, если надо…» И идёт. Сквозь толпу на главной аллее приходится пробираться быстро. Но за поворотом становится проще, и они замедляют шаг. Парень замедляет. Хаякава лишь повторяет. Продолжает идти за ним, по привычке чуть горбясь и пряча руки в карманах. Он сворачивает. Она — проводник — за ним. Хаякава ловко запрыгивает на балюстраду, не желая расставаться с найденным на велопарковке дзеном. Сидеть здесь гораздо удобнее, да и мельтешат перед глазами меньше: у автоматов никто кроме них не задерживается. Будто бы это Хаякаве показывают укромное место, а не наоборот. Парень опирается на балюстраду ладонями по правую сторону от девушки и запрыгивает следом. Бутылка открывается с приятным пшиком. — Ты ещё и в волейбол играешь? — Хаякава мотает головой и усмехается. — Не, я тут отрабатываю. В карих глазах немой вопрос. — Группа поддержки попросила помочь. Ну, там… Баннер закрепить, флагом помахать… — О том, что приехать сюда её буквально заставляют, обещая смягчить наказание за порчу классной мебели, упоминать не хочется. Хаякава не в силах долго вести светскую беседу ради беседы, поэтому, подавив смущение, таки спрашивает про пропавшего омегу. В первый день о нём отовсюду трубят, а после — пугающее затишье. Улыбка сползает с лица поникшего омеги, и Хаякаве дорогого стоит не винить в этом себя. Винить нужно тех, кто похищает, причиняет вред, тех, кто не считается с правами и свободами других. — Сам вышел на связь через день. Говорят, что альфу в участок привезли с разбитой головой. Наверное, огрел чем-то и сбежал. — Хаякава радуется финалу истории, в которой хороших спасают, а плохие получают по заслугам. Рано радуется. — Но в школу он не вернулся. Да и альфе по слухам так и не выдвинули обвинение. Хаякава злится. Парень перед ней не похож на задиру и абсолютно искренне сопереживает. Наверняка таких как он в школе много, наверняка отнеслись бы с пониманием… Он же жертва, он же не виноват! Чьего осуждения он так боится, что рвёт все связи и исчезает снова, по своей воле? И по своей ли… Ещё этот придурок из вирусного видео: «А что? Ходит одна немеченая — вот и попала!» Будто омегам без этой паранойи слишком сладко живётся… Хаякава косится исподлобья на соседа. Глаза и впрямь уставшие, но ведь он только что отыгрывает матч. Под глазами синяки, но и учёба мало кому легко даётся. Так просто не поймёшь, как на нём сказывается вся эта жесть. Парень запрокидывает голову, допивая воду до дна. Хаякава знает, что так нельзя, но смотрит на выглядывающую из-под высокого воротника шею. Мало. Не понять. Хаякава знает, что так нельзя, но осторожно делает глубокий вдох, полностью обращаясь в обоняние. Всё тот же запах, но в разы интенсивнее из-за пота. Другие — еле уловимые, мягкие. Омежьи. Кондиционер для белья, письменные чернила… Всего понемногу. Ничего похожего на запах партнёра. Хаякава не мастер в определении семейного положения носом, поэтому доверяет ему процентов на шестьдесят. Гораздо больше она доверяет боковому зрению, в которое вдруг попадается обомлевшее круглое лицо с такими же круглыми глазами. Хаякава понимает, что не дышит уже секунд двадцать. Лицо напротив — на уровне глаз, но обрушившаяся вина так давит на веки, что смотреть в ответ получается только снизу вверх. Пристыженно и испуганно. — Прости! Прости, пожалуйста. — Хаякава так яростно мотает головой, что речь выходит, как ей кажется, бессвязной. Хочется повторить. Ещё раз и ещё раз. Чтобы точно оказаться услышанной. Но закрытое руками лицо этому не способствует. — Стало очень… любопытно. И теперь очень стыдно. Не хотела тебя задеть. — Всё в порядке, правда… — Омега тараторит так, что становится очевидно — ничего не в порядке. Хаякава видит сквозь пальцы. Лицо он держит расслабленным, но глаза нервно бегают, пальцы вцепляются в несчастную бутылку до хруста, а обувь ритмично шаркает по бетону. Хаякава понимает — уйдёт. С ней неспокойно, небезопасно, как бы ни хотелось производить обратное впечатление. Не на него, но в принципе. А он не уходит. Всё шаркает и шаркает, и продолжает сидеть, увлеченно наблюдая за движением ног, но рассеянный взгляд не зацепляет ни кроссовки, ни пыльные штаны, ни землю под собой. Хаякава ждёт. Молча встать и уйти кажется очень невежливым. Хотя в своих манерах она одинаково далека и от леди, и от джентльмена, так что пытаться двинуться в одну из сторон уже не имеет смысла. Но она не прекращает пытаться. Редкие прохожие теперь будто стороной их обходят, избегая повисшего вокруг напряжения. Омега глубоким вдохом наполняет лёгкие воздухом, а себя — решительностью. — Я как раз об этом и х-хотел с тобой поговорить. Выходит шепеляво — во рту от вспышки кортизола всё пересыхает. Но он не хочет повторять. Или не может. Хаякава растерянно хлопает глазами, не сводя с него взгляд. Но пробраться в седую голову это не помогает. А иначе понять этого парня не получается. Почему об этом, почему хотел, почему с ней… Почему он. Почему он общается так, будто уже не чужие люди, будто у них есть какая-то совместная история, которую можно обсудить… То, что было, не считается. Они — эпизодические персонажи плохой книги, появляющиеся в чужой истории в нужный момент из ниоткуда, а затем там же бесследно исчезающие. Не соперники, не союзники. Даже не знакомы. — Где ты смотрела, метки нет, — вдруг признаётся ошалевший парень, не моргая глядя в глаза напротив. Хаякава думает, что на самом деле не хотела бы знать, занят он или нет. Особенно когда в этом так обжигающе откровенно признаются. Но потом он продолжает: — И мне нужна твоя. Внутри всё скручивается и встаёт поперёк горла. Эта его блядская прямолинейность напрочь сбивает с ног. Хаякава спасается лишь тем, что уже сидит. Омега запускает новую лавину откровений: — Мне… неспокойно на фоне всего, что происходит. Мягко говоря. А честно говоря — я в полнейшем ахуе и не знаю, куда себя деть. Хаякава на мгновение выныривает из ступора, укладывая в голове тот факт, что пай-мальчики из институтов благородия тоже матерятся. Хотя ебанутым людям и впрямь стоит знать, что они ебанутые. А он из таких. — Мне бы очень помогло… как бы это… твоё присутствие. Ну, ментальное. Ты не подумай, я не встречаться предлагаю! Не ограничиваю типа… делай что хочешь, с кем хочешь. Только метка. Метки было бы более чем достаточно. Хаякава красноречиво молчит минуту. Молчит две. — Ты это всё по серьёзке? — С одним только кивком парня из неё испаряются остатки терпения и былой вежливости. — Ты совсем ебанутый?! Ей хочется закричать: «Сам же знаешь, с чем другие сталкиваются, к чему это их принуждает — зачем сам туда лезешь, придурок?!» Но от ударившего в голову адреналина мозг прямо-таки закипает, быстро простраивая логические цепочки, пока всё остальное тело едва справляется с нахлынувшей яростью. Именно то, что происходит, и наталкивает его на отчаянные поступки. Никакого противоречия — только страх и безысходность. Он ебанутый, сто процентов, но смышлёный. Он сам находит решение. Только вот Хаякава к нему не готова. Она обнаруживает свою ладонь застывшей в паре сантиметров от плеча омеги. Неужто жгучее желание схватить, встряхнуть его и вправить мозги не пересиливает бессознательный самоконтроль? Им Хаякава не может похвастаться. Зато вкупе с ним чувствует дичайший страх навредить. Это он вынуждает её замереть. Омега тоже не двигается. Хаякава одёргивает руку, сжимая в кулак и её, и всю себя разом. — Бля… — подытоживает, бессильно вздыхая, обжигая лёгкие, будто пробегает только что полумарафон. — Вместо того, чтобы просто быть осторожнее, ты… предлагаешь себя первой встречной? Слова даются ей с большим трудом. Судя по втянутым плечам и мелкой дрожи омеги, ему не проще. Но звучит он почему-то гораздо увереннее, хотя несёт всё ту же чушь. — Нет, не предлагаю! — возражает громко. Смотрит прямо перед собой, будто убеждает в этом не только Хаякаву, но и своё отражение в воображаемом зеркале. Будто наспех принимает решение, не успевает его как следует обдумать, но уже не может сделать шаг назад. Или не хочет. — Не предлагаю, а прошу. Прошу о помощи. И с чего это ты взяла, что ты — первая встречная?! Хаякава, выдвинув челюсть, дует вверх на растрепавшуюся чёлку. Это не помогает. Но привести себя в порядок и не самоцель, когда такой бардак в голове творится… Она так выдыхает лишние мысли, будто прогоняет их от себя колючей метлой, но те упрямо возвращаются обратно. — Не хочу даже представлять, скольким ещё людям ты эту хуйню задвигаешь. — Никому я эту хуйню больше не задвигаю! И не собираюсь! — Вот и не задвигай! — Вот и не буду, если ты согласишься! Омега вдруг выпрямляется, поднимает руку и прицеливается. Смятая бутылка летит точно в урну. Он снова упирается ладонями по обе стороны от себя и запрокидывает голову, чуть отклоняясь назад. Перепалка ни о чем помогает обоим выпустить пар, и ненадолго всё затихает. Первым снова начинает омега: — Да, для тебя это звучит бредово. Но я-то эту мысль давно вынашиваю. Я думаю, что ты об омегах мало знаешь. Что-то чувствуешь, но знаешь мало. С чем боремся каждый де… — Это не оправдывает твоих тупых идей! — Если бы не перебивала, может, поняла бы, что не такие уж они и тупые? — Зубы мне не заговаривай. — Хаякава неловко спрыгивает с балюстрады и наспех отряхивается, продолжая неуверенно бурчать себе под нос. — Думала: «Не дай бог опять вляпался во что-то…» А ты прямо ищешь себе проблемы, прямо не можешь без них! И они, сука, тебя найдут, если не прекратишь! Хаякава чувствует себя безусловно правой, но отчего-то побег ощущается позорным. Будто она не спасает себя из лап сумасшедшего, а смывается от неожиданного напора и собственных противоречивых мыслей, поджав хвост. Сумасшествие оказывается заразным, потому что тремор не отпускает даже по возвращении домой. Когда Хаякава отчаянно выметает из головы мысли о странном омеге, о чужом безрассудстве, о своём предчувствии, их место быстро занимают новые, не менее будоражащие. Это всего лишь раздутая тревога и богатая фантазия омеги — одного из многих… Но он называет её альфой. Не потому, как она представляется, а потому, как чувствует сам. Прямо как все, как настоящую! И её воображаемая метла, призванная бороться с дурными мыслями, ломится под разбухающим как на дрожжах эго. Эго альфы, которое оказывается уже почти осязаемым для других. Этого парня она больше не увидит — навстречу проблемам, как он, не побежит. Но ощущение, которое он дарит, сохранит в памяти на самом видном месте, будет лелеять его и беречь от пыли забвения. Погружаясь в него, как в мягкую перину, Хаякава отключается, едва коснувшись подушки. Не терпится приблизить новый день, чтобы прожить его как альфа.