Глава 10. «Полюби меня»

***

      Я — каждая встреченная тобою собака на дороге. Каждая кошка, сворачивающаяся в клубок у тебя на коленях. И птица, заглядывающая к тебе в окно. Да даже мышь, живущая в темном укромном уголке, ждущая, когда же ты наконец-то пройдешь. Каждый лучик солнца, с трудом пробирающийся в твоему лицу. Каждая капелька дождя, пытающаяся забраться к тебе под рубашку. Каждая долгожданная снежинка в середине ноября. Каждая пылинка, летающая около. Каждый назойливый шум в ушах.       Я — цветастые стены второго этажа, такие родные, что даже яркий мазок около двери Второй ты знаешь, какой именно кисточкой был сделан. Я — каждый неуклюжий рисунок и каждая странная надпись. Я — ненавистный тобой Могильник. Я — та его частичка, по которой ты все еще скучаешь, но никогда не признаешься в этом. Я — вечно пьяный и неубранный Перекресток; жду тебя, когда будет плохо и одиноко. Я — цветастый и праздный Кофейник, обещающий тебе тепло и дружбу…       Ты все равно будешь мной окружен, сколько бы ты не противился этому. А ты будешь, я то знаю…Тебе будет противно только от одной этой мысли!       Сквозь все песни ты будешь слышать мой голос, особенно — сквозь все твои самые любимые. Во всех зеркалах ты будешь видеть мое отражение! Ах, я такую злую шутку с тобой сыграю…Ты ведь знаешь, что зеркала те еще шутники. Они искажают наше все. Ты видишь то, что они тебе показывают. А не то, что ты сам хочешь в них увидеть.       Смекаешь, Сфинкс?       И столько раз я буду говорить тебе о своей настоящей детской любви, что тебя будет воротить только от одного лишь слова…       Любовь…       Я буду мешать, буду вгрызаться в шеи всем тем, кого ты полюбишь. Лишь бы только ты остался со мной…       Буду смеяться тебе в лицо, так по-ребячески и глупо, и скрывать накатившие слезы. Ведь ты так их не любишь. Ты вообще многое не любишь, я уж это знаю… И меня ты не любишь…       Пока.       У тебя глаза — трава в середине весны,       У тебя улыбка — взрослая, непонятная…       Такие улыбки встречаются у совсем пожилых людей, которые в своей жизни повидали многого… Что же ты такого видел, Сфинкс?       Хотя, можешь и не отвечать. Я все знаю… Либо умело притворяюсь, что знаю.       У тебя внутри мысли — лесная чаща,       И верный ли я выбрала маршрут?       Ведь, если нет, меня поглотит мрак и одиночество… Вечное скитание и сумасшествие.       А я так этого боюсь.       Возня за дверью. Пора прекращать свои ведьминские дела. Дошептав последние слова, Маркиза разбивает об кафельный пол старый стакан и, высунувшись из-под бортика ванной, глядит на осколки и коричневую лужу недопитого кофейного напитка.       — Что у тебя тут происходит, рыбка? — в ванную влетает вопящее рыжее пламя. Почти натыкается на стекло, но вовремя останавливается. Смотрит грозно, совсем как разгневанная матушка. — Ты натворила? Я убирать эту ерунду не стану.       Не криви душой — или что там у тебя вместо души, не лукавь и не вертись, как уж на сковородке. Отвечай смело, как учили. Ей можно… Для Рыжей вообще можно было все.       Она не торопится отвечать. Не спешит, нагоняет интерес Рыжей. Любительницы всяких бредней. Не суетиться. Не показывает волнения.       А зачем?       — Колдую, — непринуждённо отзывается Маркиза, принявшись намыливать жутко чесавшуюся шею, и утопает в пене. Вот-вот и растворится. Только не от вранья, а от смущения.       Рыжая протягивает ей свою сигарету, а сама принимается собирать когда-то бывший стакан.       — И как? Удачно?       — Посмотрим, — мычит Маркиза и делает глубокий вдох так, чтобы никотин смог обволокнуть каждую клеточку ее легких. — Он должен передо мной на коленях ползать…       Рыжая смеется, похрюкивая.       — Если мы думаем про одного и того же человека, то знай: будь он сотню раз приворожен — на коленях, как песик, он не будет перед тобой прыгать. Забудь про него, по-хорошему.       В ту ночь Маркиза пришла в ужасной истерике. И успокоить ее никто не мог.       Она, как дикий звереныш, загнанный в клетку, металась по комнате и сметала все, что попадалось под руку. Расцарапала руки Рыжей, пытавшейся успокоить ее, и крепко заснула, как только рыжеволосая кинула ее на спальник. Отрубилась, как маленький ребенок…       И это любовь? Это помешательство!       Влюбленный человек порхает от собственных чувств, окрашивает все вокруг в приторно-розовый, а не медленно убивает себя…       — А вдргу он… — но договорить Маркизе не дали.       В ванную врывается третья особа — Русалка. Машет руками, а сказать ничего толкового не может. Все взлетает, как птичка в золотой клетке.       Только вот этот загадочный шифр понимает Рыжая и молнией кидает свою только раскуренную сигарету в пенное царство Маркизы.       — Заранее, не обижайся на нас.       А за ней, корчится в муках чудовище: щупальца и рога, человеческие черепа, запутавшиеся в шерсти, горящие огнём девять глаз с вертикальными зрачками, зубы, острые как лезвия, и когти, цепляющиеся за дверной косяк комнаты.       — Рёдер! — лицо Душеньки наливается кровью так, что становится одного цвета с розовой юбкой. И тут черноволосая понимает, что за тайные послания им все передавала Русалка.       Воспитательский обход.       Каждую среду прекрасная троица рептилий вылезает из своего террариума и начинает кошмарить женский этаж.       Сигареты — в Клетку! Спрятанный бутылки со спиртяшками — в Клетку! Розовые щеки, значит была с мальчишкой, — в Клетку! Украденные булочки из столовой — в Клетку!       — Тебе место с ненормальными уголовниками с другой половины Дома! Чудесно бы вписалась! — визг становится всё громче и громче. — А такой прелестной девицей претворялась. Я самолично пинком под голый зад твой отправлю к этим негодникам и пусть они вытворяют с тобой все. На что фантазии хватит!       Маркиза устало прикрывает глаза. Душенька — более молодая версия Крестной. Хотя та распинаться не будет. Сразу позорное шествие устроит и — в Клетку мигом.       Лицо обжигает пощёчина.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — рявкает Душенька. — Я немедленно иду к директору! Он заставит тебя ответить за это.       Маркиза пожимает плечами и демонстративно тянет непотушенную сигарету к воспитательнице.       — Попробуйте, — отвечает она с улыбкой. — Это успокоит ваши расшатанные нервы. Вкурите это успокоительное и познайте нирвану…       Улыбка ее по-детски светлая, от которой на щеках появляются обаятельные ямочки, и совершенно неподходящая к ситуации.       Душенька вырывает у неё сигарету и уходит, топая как слон. Маркиза снова пожимает плечами, после чего переводит взгляд на стоящих в дверях девчонок.       — Я не обижаюсь на вас, — с той же неуместной улыбкой произносит она, глядя на каждую. — Будь я вами, точно так же бы поступила.       Девушки отворачиваются: Русалка что-то бурчит себе под нос, закрывая горящие щеки своими необычайно длинными волосами, Крыса отмахивается, что принесет из Наружности новый блок, как извинительный презент.       Лишь Рыжая остается на своем месте и кивает, отчего её волосы становятся похожи на танцующее пламя костра.       — Одевайся побыстрее, Душенька и не побрезгует показать всем твои два прелестных прыщичка, — и протягивает разноцветный халат. — А еще, просьба есть у меня маленькая, если все-таки твоя ворожба сработает, сделай и мне ее.       Маркиза смеётся, натягивая на мокрое тело одежду, и без раздумий соглашается, ведь точно знает, что все сбудется, до того момента, как возвращается Душенька.       — Посидишь, подумаешь над своим поведением, — злорадно произносит та. — А то взяли в моду: курение, алкоголь. МАЛЬЧИШКИ!!!

***

      Время не течет по прямой, оно расходится кругами по воде: четкие, узкие — расплываются, размываются, исчезают, чтобы возникнуть в тот же миг заново.       Однако каждый новый круг похож на старый. Не совсем, но похож. Меняется незначительный узор, маленькая капелька, извивающаяся где-то по середине.       Можно предугадать, что будет дальше. И это касается не только данной ситации…а всего…       Абсолютно всего! Так устроен Дом. Таковы его неписаные правила.       О них мало кто знает. А кто знает, предпочитает молчать. Так уж заведено. Так жили Старшие, до них другие Старшие и так до самого первого кирпичика Дома.       Но все знающие незримо направляют всех незнающих, отчего все и следуют им. Даже не подозревая этого.       Нельзя сказать: несколько кругов назад случилось то-то и то. Не бывает так. Бывает по-другому и очень просто: всё случилось Здесь и Сейчас.       Вот ты совсем малявка и ревешь в Могильнике от боли. А помнишь ты вообще эту боль? Какая она? Тупая или острая? Что именно болит? Все стерто… Не до конца, конечно, какие-то загогулинки воспоминаний остаются, но такие размытые, что и не вериться уже, что такое происходило.       Или все-таки надумали?       А вот тебя, уже немного подросшего и окрепшего от болезней, лупят. Лупят жестоко в самые больные места, потому что знают, где они находятся. А ты нет… Ты не можешь точно сказать, где болит. Потому что болит все. А самое главное — душа. Ведь она тоже может болеть? И очень сильно…       Ничего страшного. Ты снова повзрослеешь. Старые шрамы затянуться. Главное, подождать и потерпеть.       Только вот твой самый большой и кровоточащий шрам — в душе — не сможет затянуться. Так и останешься с зияющей дыркой где-то в груди. Или где там душа обитает…        А она зловонна. Она требует реванша.       Но голова то у тебя светлая, добрая. И ты падешь…       Скиснешь и уже никогда не покажешь своей боли.       Хотя…хотя надолго ли тебя хватит? Доброй малютки? Малютки, об которую вечно вытирают ноги.       Я то знаю ответ. Нет!       И не думай, что вожаков нет в девичьем крыле, есть кто пострашнее. Настоящее чудовище, прячущееся в темных коридорах. Оно то и знает все о Доме. Только вот пока не высовывается, чтобы раньше времени не пугать…       В Клетке можно биться головой об стены и остаться невредимым, поэтому Маркиза медленно добивает себя самокопанием в недрах воспоминаний.       Так, чтобы воротило только от одной мысли. А лучше, чтобы вывернуло прям здесь. На эти желтые стены в цветочек.       Она ненавидела Клетку. Она ненавидела Душеньку. Она ненавидела все и всех…       Про ее ненависть так же хорошо знали и рептилии, поэтому буйную воспитанницу утихомиривали только так.       Сначала по два дня, если за голову не берется и продолжает дурью маяться — на всю неделю.       И Ящиков подкупают бутылками, чтобы даже близко не подходили и на девичьи слезы и крики не велись.

***

      — Хреновые вышли выходные у тебя, — заключает Рыжий, отпивая из стакана мутную жидкость. — А у меня все как обычно. Приятный вечер пятницы, плавно перешедший в утро субботы. Под боком не соплявый Прыщ, а какая-то красотка с малиновыми волосами, а какие у нее…       — Не продолжай, меня сейчас вывернет, — останавливает его развратные фантазии черноволосая и одним глотком осушает свой стакан.       Новый день начинается явно не с кофе. Едкий запах намешенной Кроликом дряни распространяется на весь Кофейник.       Не раз он уже делает этой парочке замечание. Надоел дуэт ему, отгоняет всех домовцев.       За соседним столом в пении надрывается Шакал. Песня его все громче и все тоскливее, но сам он этого не замечает, пока ему не говорят: «Может, хватит?». Тогда он обиженно замолкает и вслушивается в чужие разговоры. Наверное, ему очень весело живется, столько знать и столько держать в своей мелкой черепушке.       И как он с ума еще не сошел? Или все-таки сошел?       — Коготки у нее острые. Всю спину исцарапала, зараза. Эх, жизнь тебя ничему не учит, — усмехается Крысиный вожак и глядит на девушку сквозь зеленые стекла. Отчего она в его глазах выглядит еще больнее.       Однако Рыжий считал ее больноватый вид намного привлекательнее, чем тех расфуфыринных дамочек, с кем он просыпался по утрам. И скрывать этого от нее он не собирался.        — Тебя только, как кота насравшего мимо лотка, отругали и заперли в Клетке, и тут ты снова появляешься в щи. Мне это нравится!       — Что я в щи? — принимается за второй стакан черноволосая.       На собеседника она даже взгляда не поднимает, сверлит дырку во лбу Шакала, который как-то уж очень странно улыбается ей. Колясник точно что-то удумал.       — Нет, вовсе нет. Мне нравится, что ты как котенок…И кличка твоя кошаковская…       — Ой, Рыжий, на меня твой донжуанский флирт никак не действует.       — А жаль, Маркизка, а жаль! — Рыжий по-дурацки вытирает нафантазированные слезы и поворачивается к подслушиваемому разговор Табаки. — Слышал, дружок, она не ведется на мое очарование и мужскую харизму!        тут же оживляется. Дергает плечами и выпучивает глаза. Подыгрывает вожаку Второй.       Эх, актеры…       — Да простят меня все собравшиеся в этом прекрасном месте, — принимает тараторить Шакал. — Но исходя из психологии. А я много читал книжек на эту тему. МНОГО! — специально выделяет это слово, услышав чье-то гулкое хихиканье. — То ты просто не в ее вкусе! Что же это собой представляет? Во-первых, ты, Рыжий, ненадежный партнер! Уж прости ты меня, дурака старого. Мы все тут знаваем твои похождения. Если я их всех буду описывать и перечислять, то мы не уйдем из Кофейника даже через неделю. Во-вторых, твои внешние данные. Был бы я девушкой, на твой красный ершик я бы тоже не позарился. Смотрим на Маркизу, — все внимание переходит на девушку. Колясник сначала молчит, оценивающе вглядывается. — Девушка красивая, ничего не сказать. Даже придраться не к чему. Сам же, наверное, согласен со мной. Да, носик кривоватый. Да, губки тонюсенькие. Да, глазки немножко косят, если напрягается сильно. Да, тощая, как скелет в кабинете биологии. Да, бледноватая, но вампиров же в фильмах и книгах все обожают. Да, одевается немного как бабулька… Но это же все меркнет, если весь пазл сложить воедино! Мой вердикт таков: не пара вы! И на это есть тысяча и тысяча причин!       — Ты закончил? — хмыкает недовольно Рыжий. А кто же тут останется довольным?       — Нет! Не закончил. Приходите к нам после девяти на настоящую пьянку-гулянку. Вот там я тебе, дорогуша, и объясню, какие должны быть донжуаны!