Быт — основа жизни

Зимний вечер советских семей конца 80-х годов проходил лишь по двум сценариям: одни ели пустые щи и запивали всё дешевым самогоном, купленного из-под полы местного ларька, а другие сидели за круглым столом полным еды и смотрели телевизор и также пили, но не бормотуху тёти Зины, а качественный коньяк, привезенный из заграницы. Сильное социальное расслоение начало лишь усиливается с развитием политики Горбачёва и его стремлением быть ближе к Западному миру. Безработица, рост неграмотности, бедность, граничащая с нищетой, а также рост преступности на советских улицах. Полнейший произвол власть имущих привел к тому, что ранее средний класс стал на ступень, а то и на две ступени ниже по социально-экономическому положению и был вынужден идти против закона. Улицы окрасились в кроваво-красный цвет и пропитались запахом железа. Доля русской женщины усугубилась до предела. Матери-одиночки с оравой голодных и худых детишек сводили концы с концами, а их малолетние дети были вынуждение жить по законам улицы, чтобы не быть убитым раньше времени. Проституция всегда имела места быть. Заработать на ней хорошо крайне сложно, а вариант быть найденной полуживой возле остановки очень вероятен. Тем не менее, спрос велик, а спрос рождает предложение. И жалость в людях этого времени практически исчезла. Каждый жил как мог и выживал как приходилось. И чем меньше город, тем меньше человечного в людях. День всегда был однообразным. Ноги вели по уже родной вытоптанной дороге. Вокруг казалось всё грязно-жёлтым, даже запах оставлял неприятный осадок в глотке и вызывал не лечащуюся мокроту и першение. Глаза не рассматривали приевшиеся картины — смотреть было не на что. На скамье около подъезда сидел мужик, ловивший пятую белку за час, а на остановке, как по линеечке стояли пару красивых девушек, одетых не по погоде, но это были издержки их профессии. Вера. Она, одетая в свое тонкое черное пальтишко с красным расписным платком на белокурой голове, шла домой после смены из больницы. До квартиры было рукой подать. И вот она шла понура голову, почти засыпала на ходу. Вера устала. Она знала, что дверь уже открыта не потому что ее ждут, а потому что мачеха не запирается. Наверное, поэтому их квартира уже буквально пустая. И вот Вера знает, что сняв верхнюю одежду она увидит ее, лежавшую на диване и тупо смотрящую в потолок не первый час. Она снова забыла забрать детей из детского сада и Вере придется идти за ними, а после накормить, помыть, уложить спать и лечь самой. И так по кругу. Девушка, как в бреду, идет по выученному маршруту: дом-больница, больница-дом. Но был и на Вериной улице праздник. Ей дали в знак благодарности на работе мандарины, а зимой ей особенно было радостней получить их, хоть и знает, что не съест сама, а отдаст младшим. Шаг. Нет шаги. Как минимум, двое идут следом. Оборачиваться не самый лучший вариант, потому что оглядываться это привычка труса. Отсюда первое правило улицы: смотреть вперёд. Свист. Избитое «Эу!» доносится до слуха девушки и она ускоряет шаг, но понимает, что даже если она будет бежать как марафонец, то догонят сейчас, либо завтра. Они не гордые — могут побегать и день и два, пока не добьются своего. А своё у всех них разное. Тут не угадаешь. — Дама в красном! — с наглой издевкой громко говорит один из парней. — Куда же так спешить, матур? Идете, вон, с вкусностями. Могли бы и поделиться. — продолжает второй парень с темными волосами и в шапке-кепке, явно снятой у кого-нибудь приезжего с головы. — А ты поделишься? — девушка кивает на бело-голубую кепку высокого паренька. В ее голосе чувствуется уверенность, хотя понимает, что шагает по тонкому лезвию сейчас, но с ними по другому нельзя. Нужно «чувствовать» разговор с такими. — Шапочка симпатичная, а мандаринки вкусные, м? — она быстро посмотрела и на одного и на другого, пытаясь запомнить их лица в случае чего. — Если тебе холодно, матур, то можем сопроводить к нам в гости. У нас тепло, обещаем. Да, Давыд? — дерзко оглядывая девушку, паренек кинул взгляд на товарища, который в следующую секунду бесцеремонно выхватывает сетку с мандаринами. — Конечно, мы ребята дружные. — и тут он расплылся в своей желтой улыбке. Вера хотя и не была стоматологом, но уже оценила две гнилых пятёрки под удаление и толстый нарост зубного камня. Наверное, в этот момент Вера всё-таки убедилась, что переиграть их словесно не получится у такой, как она. Сжалось у нее всё внутри. Холод по всему телу пронесся. Был один план, который мог проиграться в ее пользу в 10% случая. Эти 10% бежали в синей куртке и американской кепке к компашке. На вид эти «10%» были еще совсем подростком, класса так девятого, но важности во внешнем виде имел больше, чем эти два уродца перед Верой. — Здарова, — с отдышкой произносит пацан, облокотившись ладонями в свои колени и вовсе не смотрит на девушку, как будто ее нет. — Там это,на коробку надо щас. Ликовала же Вера не по-скромному в душе. Да, жалко было мандаринки. Хотелось ей порадовать младших хоть чем-то за последние месяца, но щи тоже неплохие. «Стабильность залог успеха» — говорит она сама себе, сидя за столом дома и черпая ложкой прозрачные щи. По шумному радио, стоящего на облупленном белом подоконнике играла песня, но у девушки хоть и хороший слух, но расслышать что-то внятное не получится даже с пятью ушами на голове, но вот расслышать рёвы пробудившейся мачехи от ее психического ступора Вера всё же смогла имея два уха. — Опять ты здесь сидишь. В доме грязь, дети голодные, а сама жрет лишь бы кишку набить скорей! — произносит Екатерина Ивановна, входя на кухню. Нет, даже не произносит, а буквально кричит над ухом Веры, толкая ее рукой по плечу, а та ударяется другой стороной об стену. Пусть это и было сделано слабо, но этой силы хватило, чтобы опрокинуть тарелку щей на свитер Верочки. — Посмотри на себя, дрянь, на кого ты похожа то? — уселась Катерина Ивановна на стул напротив девушки, которая спокойно тупит взгляд в грязный стол, пока горячий суп пропитывает ее свитер и стекает на пол небольшими желтыми каплями с краёв ткани. — Ты хоть копейку в дом принеси! Дети голодные, а сама наштукатуренная сидишь. Откуда свитер взяла, А?! Молчишь, проститня… Хоть соседей постеснялась бы! — говорит с грубым нажимом женщина. И если смотреть со стороны, не зная всей их жизни, то можно подумать, что, действительно, Вера отрицательный герой их истории, потому что несмотря на расстройства Катерины Ивановны, говорит она крайне убедительно и здраво. Вера уже привыкла к таким перепадам настроения мачехи. Толку от того, что она будет доказывать ей или объяснять — нет. И вот, девушка встает, игнорируя весь внешний «шум» и кладет тарелку в раковину. За ней же плетется по пятам Катерина Ивановна. Она следует за Верой в ванну, пока та мочит половую тряпку, чтобы вытереть с пола остатки своего ужина. — Ты вот, знаешь, была то хорошенькая же, а как Серёжка помер шалавой стала!.. — едко усмехнувшись, облокотилась женщина об косяк двери, смотря на вытирающую девушку пол. Смотрела она на девчушку с презрением, губы гнула коромыслом всегда, когда видела что-то отвратительное для неё. Вот как сейчас, к примеру. — Тебе бы что-ли денег заработать хоть малость. Уже эти щи вот где! — поднося к горлу ладонь, сказала женщина, — Девчонки, как ты же, вон, стоят каждый божий день на дороге! И шубы на них и джинсы американские и упитанные ходят… — Ты что сейчас имеешь в виду? — не выдержав, поднимается с пола Вера и смотрит в пожелтевшие от таблеток глаза мачехи. Обе они понимали о чем была речь. Но не такова была она была, чтобы слушать грязь сумасшедшей. Правда, надоело слушать девушке это и видеть её. С тех пор как умер отец Верочки не было и дня спокойного. Не было дня, чтобы она успела погоревать по нему, слезу пролить времени не было. Сначала поиски денег на похороны, истерики детей, Катерины и, как следствие, ее сумасшествие, а потом работа не только в больнице, но и дома, как няня для взрослой женщины, так и для ее детей. Думала ли Верочка, что в свои двадцать лет ей придется быть сразу за троих в семье, что не будет личной жизни у нее, пока не воспитает двух мальчишек и не дождется смерти мачехи, что друзей то у нее не останется, потому что никому не интересна подружка, которая вечно занята, что будто она — призрак: она вроде есть, но вроде её и нет. И думала она не раз о том, чтобы получить легкую жизнь и легкие деньги, а потом уехать и забыть и про Катерину и детей её. И было время, когда прошло всего полгода со смерти отца, а Верочка стоит уже в петле из темно-желтого халата отцовского в коридоре, пока все спят. И слезы горячие глотает в тишине. Сквозь пелену соленую пытается создать образ матери, которую знать не знает. В петле правды не было. Смысла не было. Сама Верочка только знает, что тогда ее остановило и в чем смысл увидела. Но сейчас, смотря на прожженную Катерину, вспоминает, что детей из сада забрать надо. И перед тем как выйти из квартиры в зеркало случайно взглянула, в которое не смотрела уже месяц, а то и больше. Глаза были у Верочки мутно-зелёные, как болото, синяки под глазами и красные раздраженные пятнышки в уголках, кожа сухая, бледная и тонкая — «Мечта наркомана» — подумала она. Мысль эта забылась ею, но на подкорке в голове отсеялась. — Хлеба купи! — прокричала со спальни женщина напоследок и снова погрузилась в небытие, уставившись в потрескавшийся потолок. Вера устала.