(IV) Обратная сторона рая

      Когда солнце оставляет палящий поцелуй на горящем небе, ускользнув за горизонт, штаб-квартира шаманов, наконец, погружается в долгожданную тишину. Небольшая кухня — утром шумная и суетливая, ночью безмятежная и спокойная — теперь кажется куда просторнее. Словно она, подобно человеку, сделала большой вдох и задержала дыхание. Стены становятся шире, длиннее, глубже, всё больше походя на огромную чёрную дыру. Того и гляди увязнуть можно, стоит лишь прикоснуться к поверхности.       Годжо так и делает — кладёт ладонь на шершавую стену, ещё не успевшую остыть в ночной прохладе. Под ладонью — тепло солнечного дня да простые обои. Никакой бездонной дыры.       За плотно закрытыми окнами едва слышен шелест надвигающейся грозы. Гром рокочет в густых тучах, пока витиеватые молнии рассекают их на пластины. Небо всё больше походит на кровяные сосуды в теле человека, и от этого с губ срывается хриплый смех. Он растворяется в шуме кипящей воды в чайнике.       Густой пар обагряет острые скулы, когда Годжо насыпает пакетированный кофе в кружку и заливает смесь кипятком. Кухня постепенно наполняется тошнотворным запахом экспресс-заварки, заставляя открыть маленькую форточку и впустить на кухню свежий запах мокрых улиц.       Дождь нещадно барабанит в окна, будто требуя открыть их и впустить природную истерику внутрь, позволить ей окропить пол, стены, всю кухонную утварь. Годжо на мгновение видит в этом нечто ритуальное, как будто природа впервые на его стороне — льёт священные слёзы, которыми хочет омыть, чтобы защитить. Природе ведь тоже выгодна победа Годжо. Он ведь в конце концов, — человек человека.       В этом их с Сукуной главное отличие. Оба были людьми, но один избрал путь, омытый океаном крови. Сукуне эта кровь пришлась по вкусу. Годжо — нет.       У Годжо другой путь. Он его тоже болью выстрадал. Босыми стопами прошёлся по раскалённым углям да осколкам, но всё же заклеймил в своём сердце одно кредо — быть на стороне людей. Не убивать невинных, спасать их, помогать им, даже если это до безобразия бессмысленно.       Правда, цена у этого всего высокая — он сам. Годжо уже и сосчитать не может, сколько раз он платил этой монетой и сколько раз её же и забирал. Такая вот акция: отдай себя и забери обратно. Отними. Выгрызи зубами, пока не поздно. Станцуй свой танец на острие ножа, но не упади в бездонную пропасть. Годжо не понаслышке умеет всё. Танцевать в обнимку с костлявой сукой — тоже.       Пять ложек сахара и никакого молока — классика. Годжо не пьёт кофе. Терпеть его не может, отдавая предпочтения цветочному чаю со сладкими нотами, но его на кухне нет, поэтому приходится довольствоваться малым. Годжо не капризничает, на это попросту нет времени.       Он бегло думает, что не будь Иджичи сейчас на волоске от нервного истощения, он бы послал его в ближайший открытый магазин за конфетами, но тот в последнее время так исхудал и побледнел, что Годжо просто его жаль. Ему ещё многое предстоит: отправить сильнейшего в последний путь, быть его проводником, наблюдать за боем, об анонсе которого не знает разве что мёртвый.       Прямо не битва за будущее всей планеты, а подпольный бой без правил, на который верхушка всего мира шаманов влила не хилые бабки. Впрочем, так оно и есть. Зная Мэй, Годжо в этом не сомневается.       Он делает большой глоток и морщится, когда кофе обжигает глотку, саднит в груди и урчит в пустом желудке. Тошнота подкатывает к горлу, заставляя поморщиться и, проиграв омерзению, вылить кофе в раковину.       Годжо смотрит, как дрянная смесь медленно стекает в сифон, оставляя после себя тонкие разводы и ужасный запах никудышной заварки.       — Чёрт, — шипит, потирая ладонью лицо.       — Незачем переводить продукты, если не умеешь заваривать.       — Не знал, что мы голодаем, — тут же отсекает он. — Ты перепутала штаб-квартиру с Африкой? — сквозь кривую ухмылку. Плечо дёргается само по себе. Защитная реакция срабатывает быстрее, чем Годжо отдаёт себе отчёт. — А, Утахиме?       Он узнает её поступь среди тысячи других. Учует аромат её духов и будет знать, что это она. Услышит глухой стук её сердца и будет знать, что она рядом. Годжо знает всех и каждого, как свои пять пальцев. В этом нет ничего особенного. Когда ты — сильнейший Шестиглазый шаман современности, это — нормально. Это в порядке вещей.       И кусаться для Годжо — просто так или в защитной реакции — тоже в порядке вещей.       — Твои шутки, как всегда, на уровне детского сада, — фыркает она.       — Как раз под стать твоим ученикам, — парирует он и устало плюхается на стул.       Косит краем глаза, как злость покрывает лицо Утахиме пятнами. Ещё полгода назад такая реакция его обрадовала бы, а сейчас она колет под рёбрами вместе с нехваткой воздуха.       — Ладно, — отмахивается Годжо, прежде чем Утахиме успевает ответить. — Успеем ещё погрызться. Чего хотела?       Он смеряет её флегматичным взглядом, сквозь который с каждой секундой прорывается хмурость — и так до тех пор, пока желваки на его лице не заостряются, а взгляд не становится цепким, прямым.       — Утахиме, — чуть громче, твёрже, чтобы до неё дошло. — В чём дело?       — Тебе… — она упирается руками в столешницу, облокачивается на неё и смотрит куда-то в сторону. — Тебе не кажется, что всё это — какой-то сюр?       Годжо дёргает бровью и чуть наклоняет голову набок.       — Я про эту битву, — уточняет Утахиме. — Эта подготовка, эта штаб-квартира, эта вся суета… Всё так давит.       — Бедная, — цокает языком и качает головой. — Как ты только выносишь это напряжение.       Утахиме сталкивается с ним взглядом и резко потупляется. У Годжо в голове нет красного мигающего сигнала, предупреждающего, что сейчас нужно заткнуться. У него нет тормозов, нет понимания, нет такта. Только раздражение, вспыхнувшее в груди, точно яркая вспышка перед взрывом. Поэтому его чертовски несёт.       — Тяжело, наверное, когда от тебя ничего не зависит, — кривит губы и пожимает плечами. — Тяжело, наверное, когда твои ученики не участвуют в битве, потому что от них тоже ноль толку.       Годжо ядовито хмыкает и качает головой. Прожигает едким взглядом, полным выплёскивающегося высокомерия. Смотрит, будто вызов бросает. Замолкает, чтобы посмотреть на выпад Утахиме, чтобы впитать всё её эмоции до последней капли; чтобы почувствовать этот опьяняющий вкус злости, так сладко тающий на языке и приятно обжигающий грудную клетку.       Годжо вдруг понимает, что чертовски голоден; что желудок урчит не от нехватки еды, а от нехватки эмоциональной встряски. Гневного взгляда, сжатых челюстей, растопыренных ноздрей и едких слов.       «Давай, Утахиме».       «Ну же».       — Я прощаю тебе эти слова, — вдруг шепчет она.       — Что? — Годжо вытягивается в лице. Ищет в её взгляде хоть одну ноту неприязни, но натыкается лишь на печаль — громкую, горькую, вымученную.       — Я прощаю тебе эти слова, потому что мне тоже страшно, — кивает Утахиме, поджимая губы.       Слова застревает в его глотке вместе со вздохом.       — На моих плечах не лежит такая ответственность, как на твоих. Но мне и взрослеть не надо, чтобы её вынести. А тебе — надо. Потому что это больше не игры. От этого боя зависит будущее всего человечества. И ты — единственный, кто может помешать Сукуне, — твёрдо чеканит она. — Потому что в ином случае в бой вступят твои ученики и все они пострадают. Цена у этой победы слишком огромная, никто не вернётся прежним. Сибуя была лишь началом, — Утахиме тяжело вздыхает. — Поэтому я тебя прощаю. Я прощаю тебе твоё отчаяние, вылитое на меня.       Утахиме замолкает, погружая кухню в звенящую тишину. Переступает с ноги на ногу и смотрит прямым взглядом, не выражающим ничего, кроме жалости. На вкус она ни черта не сладкая. Она гнилая, кислая, просто омерзительная. От неё хочется плеваться, но у Годжо настолько сильно пересыхает в горле, что слюны попросту не хватает.       У него не хватает даже слов, чтобы ответить. Голос Утахиме звучит поминальным набатом в его голове. Каждая фраза проходит сквозь мозг, точно пуля, обжигая голой правдой. Защитная реакция, натянутая до самых кончиков волос, дрожит под тяжестью правды, крошится мелкой стружкой на пол. Годжо чувствует, как внутри всё съёживается, зудит и саднит. Язык чешется от ругательств, но те застревают в глотке, распирают её, оттого дышать становится тяжело.       Годжо поражён. И не потому, что простушке Утахиме удалось осадить его, как бушующего мустанга, а потому, что в этих словах не было ответной надменности. В них было понимание. Горькое, как жалость, но в то же время иронично нужное.       Он увидел в её глазах убийственное понимание и потерялся в нём, как мальчишка в густом лесу.       — Хорошо с тебя спесь сошла, скажи? — хмыкает Утахиме, сощурив глаза.       — А я-то думал, когда ж ты ехидство покажешь, — парирует. Острые черты лица смягчаются, когда на лице расцветает отнюдь не дразнящая, но тёплая улыбка.       — Выжидала момент, — разводит руки та, а затем мигом возвращается к серьёзности. Как будто время на праздные разговоры строго ограничено. — Я не шутила, Годжо. Мне правда жаль, что всё так оборачивается. И мне правда жаль, что я ничем не могу тебе помочь.       Годжо устало вздыхает и потирает пальцами глаза. Сколько раз он слышал эту фразу от сотни людей и сколько раз закатывал глаза. Люди, не способные помочь, сожалели об этом, а сильные рвались в бой. Классика жизни. Годжо не нужны эти извинения, его от них воротит.       Когда Годжо распечатали из Темницы, бесконечные извинения полились со всех сторон. Сотни расшибленных о пол лбов, сотни слов, нашёптанных с придыханием «мне так жаль, простите, это моя вина». Сожаления сыпались ото всюду, из каждой дыры, сопровождались жалостливыми взглядами, слезами и прочими соплями. Годжо в ответ лишь пожимал плечами, отмахиваясь, мол, в этом нет вашей вины. Вина вся — на нём. Всё могло быть по-другому, не допусти он фатальную ошибку в Сибуе.       И оттого омерзение в его душе становилось всё больше, как огромная раковая опухоль. Это ему нужно извиняться, это ему нужно расшибить лоб о пол, упасть на колени и просить прощение у каждой матери, которая в ту злосчастную ночь потеряла ребёнка. Просить прощения у всех, кого он не смог спасти и кого едва ли спас.       Но он проглотил эти слова, затолкал всю боль и всё сожаление в самую глубь, куда не поступают светлые лучи души. Годжо выскоблил из себя всё человечное, точно гной из раны, а после натянул тяжёлую маску напускного хладнокровия. Ушёл в шаткое смирение.       Годжо адаптировался. Сдержанно принял новость о смерти директора Яги, пожав плечами. Он Гакуганджи за собачью преданность старейшинам не винит. Понимает, что такой шестёрке, как он, нечего им противопоставить. Его техника едва способна прикончить низкоранговое проклятие, не то что бросить вызов системе. Годжо этот бастион взвалил на свои плечи, как множество других забот, вереницей тянущихся в его жизни.       Он выжег из своего сердца боль, оставив лишь чистое поле, укрытое пепельным покрывалом. Мёртвая земля, цветы на которой вряд ли уже распустятся. На смену голубой весне давно пришла студёная зима. Просто Годжо слишком долго делал вид, что её нет. Не замечал колючий холод и волчий вой ветра. Игнорировал, как игнорировал в своей жизни множество проблем. Он это умеет — вовремя закрывать глаза, вовремя уходить, вовремя гасить острые эмоции, клокочущие сначала в горле, затем — высыхающие на дне душевных потёмок.       Бесконечно прятать чувства в глубинах своего подсознания не получится. Рано или поздно, момент истины настанет.       Годжо ничего не отвечает. Просто молча кивает и провожает Утахиме заплывшим усталостью взглядом. Она уходит, оставляя после себя густые ноты парфюма. Годжо втягивает запах полной грудью, чувствуя, как аромат облепляет слизистую носа, липнет к стенкам лёгких, заполняя их, точно вода утопленника.       Лишь свежий ветер, задувающий в открытую форточку, разбавляет шлейф прохладным озоном.       Годжо трясёт головой, внезапно осознавая, что Утахиме становится слишком много в его голове. Точнее, она всегда занимала особое место, как источник эмоциональной подпитки; как его конфета, сладко тающая на языке. Его источник абсолютного насыщения, восторг от которого равносилен судорожному оргазму. Вот так.       Утахиме даёт ему все те эмоции, голод по которым сводит с ума. Годжо терпеть не может остроту, но в Утахиме обожает её больше всего. Чем больше, тем лучше — до кипящей крови в венах, до свиста фляги и полного сноса крыши. Утахиме могла зарядить ему чугунной сковородой по голове, рука у неё не дрогнула бы. Могла вылить кипяток ему на лицо и посмотреть до остервенения высокомерно, могла пожелать ему смерти, — и он бы проглотил всё до последней капли. Впитал бы в себя каждое слово.       Когда Утахиме кинула в него чашку с горячим чаем, Годжо не видел в её глазах ничего, кроме чистого, безумного желания пустить его кровь по полу. Не до смерти, нет. Просто чтобы насладиться видом окровавленного по её милости сильнейшего шамана.       Годжо не успевает отдать себе отчёт, как мысль уводит его в другое русло.       А Утахиме это понравилось бы? Ей бы понравилось, увидь она Годжо подле своих ног? Беззащитного и уязвлённого ею. Она бы ликовала? С упоением бы смотрела на него? Или надменно? Сверху вниз, как госпожа. Или она бы пожалела его? Приголубила бы, прижала к себе, рукой огладив непослушные волосы. Она бы брезговала видеть его кровь на своём идеально белоснежном косодэ? А, может быть, она бы слизала кровь с его щёк, подбородка… Губ.       Годжо резко трясёт головой.       Хватит. На сегодня хватит, иначе бой начнётся гораздо раньше назначенного времени. Организм требует разрядки. Годжо всегда снимал её в боях, но сейчас это требование гораздо сильнее, тяжелее, острее. И густится оно не в гулко бьющемся сердце, а в паху.       — Чёрт, — шипит он, опуская голову на ладони и чувствуя, как головка налитого кровью члена упирается в грубый шов брюк.       Годжо задал бы ей все эти вопросы, у него речевой аппарат работает быстрее мозга. Он каждый вопрос по слогам бы произнёс и обязательно запечатал бы реакцию Утахиме в своей голове.       Годжо совершенно точно спросил бы, не испорть он изначально разговор. Сейчас это уже не имеет смысла. Утахиме покинула кухню, оставив Годжо в привычном одиночестве. Оно с ним роднится вот уже который год. Оно уже — часть него самого, поэтому он принимает его безоговорочно.       Правда, в душе отчего-то больно колет. Сердце неприятно ноет, а в голове с омерзительным хрустом поворачиваются тяжёлые мысли.       Годжо был бы не против, если бы Утахиме осталась. Он был бы не против, если бы она снова сбила с него спесь. И он совершенно точно был бы не против, если бы она вдруг взяла его лицо в ладони, наклонилась и сказала бы прямо в губы, что всё будет хорошо.       Всё будет хорошо.       Годжо совершенно точно ей бы поверил.

***

      Встречаться на кухне после полуночи, когда вся штаб-квартира погружается в долгожданный сон, теперь кажется привычкой, молча разделённой на двоих. Вязкая темнота, стекающая по нагретым за день стенам, будто облепляет их тела, сковывая в движениях, оттого каждый глоток душного воздуха кажется отсрочкой от обморока.       Впрочем, давящая кухня ничуть не умаляет опустившегося вместе с ночью покоя, так давно и жадно желаемого ими обоими.       Только идиллию, сотканная из ночной тишины, теперь нарушает Годжо. Входит на кухню размеренной поступью, заставляя Утахиме вздрогнуть и повернуться на шум. Обычно Сатору двигается словно тень, растекающаяся по полу, точно пролитая вода — бесшумно, но быстро.       — Не хотел пугать, — тихо говорит он.       — Я не испугалась, — храбрится.       Зачем храбрится — он не знает. Зато прекрасно знает, что она врёт, как дышит; как мелкая девчонка, ни за что не признающая свою вину. У Утахиме пунктик на испуг, Годжо это понимает. У него тоже есть пунктики, их всех и не перечислить. Жизни не хватит, а он, увы, смертный. Такая вот ирония.       — Я не помешаю?       — Шутишь? — Утахиме дёргает уголками пожёванных губ.       — Спросил из вежливости, — Годжо равнодушно пожимает плечами и плюхается на стул.       — Значит, если бы я сказала, что мешаешь, ты бы…       — Не ушёл, — заключает он вместо неё.       — Ясно, — Утахиме тихо хмыкает и понимающе кивает. Отворачивается к окну и снова куда-то всматривается. Годжо прослеживает её взгляд, пытаясь разглядеть в темноте что-то интересное, но натыкается лишь на маленькие крыши домов, утопающие в чернильных волнах ночи. Тени горящих фонарей размазаны оранжевым пятном, издалека напоминающем искусственный, минимизированный закат.       — Мне не нравится ночной Токио, — вдруг говорит Утахиме, не отрывая взгляда. — Он шумный и душный, от него не спасёшься даже ночью.       Годжо молчит. Слушает.       — В Киото ночью гораздо тише. В кампусах — особенно. Так тихо, что кажется, будто ты и вовсе оглох. К этому тоже не сразу привыкаешь, но это гораздо лучше токийского шума.       — Человек — существо приспособляемое, — тихо говорит Годжо, снова пожимая плечами. — Рано или поздно привыкает, смиряется. А если нет, то сходит с ума.       — Да, — Утахиме поджимает губы и тянет их в печальной улыбке. — Только сейчас вариант сойти с ума не такой уж и плохой, да?       Она поворачивается к нему, и Годжо впервые чувствует острую горечь тоски, что сквозит в её хриплом голосе и потухшем взгляде.       — Что случилось?       Он спрашивает для галочки. Он знает, что случилось, но хочет услышать, как будто от сказанного вслух станет легче. Потому что это тоже крутится в его голове заезженной пластинкой.       — Ничего, — отнекивается она, тряхну головой.       — Утахиме, — твёрже. Наклоняется ближе, давит взглядом, чуть ли не подминая им под себя. — Скажи, что случилось?       «Скажи мне. Скажи это. Скажи».       — Я… — она качает головой, складывая ладони друг на друга. — Думала о твоих словах. О том, что поставлено на кон и что будет, если ты… — Утахиме снова поджимает губы и тяжело вздыхает.       — «Если я» что? — наседает.       «Ну же».       — Если ты умрёшь.       Фраза слетает на выдохе и оседает в воздухе сухим холодом, покалывающим на взмокшей от напряжения коже. Годжо отзеркаливает мягкий взгляд, едва поддетый печалью, и тянет губы в лёгкой ухмылке.       «Вот оно что».       Смерть однажды обняла его за плечи. И даже поцеловала в губы, скользнув гнилым языком прямо в рот, переполненный кровью. Смерть однажды остановила его пылкое, юношеское сердце. Ему было всего шестнадцать лет, — и в свои шестнадцать лет он лишился девственности не с девушкой, а со взрослой женщиной, имя которой жгло язык кислотой.       Годжо знает вкус этого вопроса наизусть. Знает это чувство, этот стойкий запах; знает хруст этих мыслей; он ни с чем это не спутает.       «Страх».       — Ты боишься, что я умру, Утахиме?       — Конечно, боюсь, — тут же парирует она, расправив плечи. — Ты — наша защита. Наш единственный шанс. От тебя зависит столько всего… Если ты умрёшь, шансы на победу значительно понизятся. Да, твои ученики и другие шаманы вступят в бой, но никто не сможет выстоять против Сукуны, кроме тебя.       — Надо же, — хмыкает Годжо. — Комплимент от тебя…       — Просто констатация фактов.       Туше. От Утахиме лестные слова в его сторону — не более, чем сухие факты. Горло щекочет смех, но Годжо умело его проглатывает, оставляя на губах лишь привычную, туго натянутую ухмылку.       — И не спишь ты какую ночь только из-за мыслей о моей смерти?       — Из-за мыслей о будущем, — поправляет та. — А что насчёт тебя? Тебя что тревожит?       — Что, хочешь устроить сеанс у психолога на минималках? — хмыкает он, не успев вовремя прикусить язык. Защитная реакция срабатывает, как Бесконечность, включающаяся при малейшем факторе опасности. Годжо давно выработал мгновенную защиту от любой попытки влезть в душу и теперь пожинает плоды.       — Не хочешь — не говори, — фыркает Утахиме. — Я тебе тут не нянька. Сам пришёл.       — А ты что, это место купила?       — Купила, — цедит и вскидывает подбородок. Пробирает взглядом. Годжо замечает в радужке дрожащий зрачок и снова тянет губы в улыбке.       — Лгунья ты.       Смеётся. Заливается смехом, как водой в адскую жару. Прикрывает глаза, чувствуя, как саднит в резко сокращающейся грудной клетке. Годжо успокаивается лишь тогда, когда Утахиме встаёт, подходит к чайнику, шуршит пакетиками, стучит чашками, а потом спустя минуту, ставит на стол кружку.       — Выпей.       — Там яд? — сжато тянет Годжо, изо всех сил сдерживая смех.       — Да, решила вот побороть страх твоей смерти и пойти ва-банк.       Утахиме всплёскивает руками и судорожно вздыхает, когда осознание сказанной фразой доходит до неё. Годжо вытягивается в лице, надламывает брови и чуть наклоняет голову.       — Страх моей смерти… — повторяет он, точно пробует на вкус эту фразу. От неё немеет язык, как от лидокаина, но в той же степени он чувствует, как оседает лёгкая сладость на самом кончике.       Утахиме сжимает челюсти и переступает с ноги на ногу. Это не было секретом, нет. Это было ясно, как при свете дня. Все боялись. Никто просто не хотел себе в этом признаваться. В особенности — признаваться Годжо. Сильнейшему шаману современности, для которого страх — это паразит. Признаваться перед ним в страхе — всё равно что выставлять себя на посмешище. Он никогда этого не понимал. Никогда не сочувствовал шаманам в такие моменты. По крайней мере, так он о себе слышал, но никогда и слова поперёк слухам не говорил, будто и не слышал их вовсе.       Страх за себя Годжо всегда воспринимает, как ярое опасение правительства потерять контроль над мощным биологическим оружием. Катастрофа вселенских масштабов, никто этого не хочет. Дело вовсе не в уважении и трепете, нет. Дело в выгоде. Сатору это знает.       Но сейчас всё играет другими красками. Сейчас ему приятен её страх. Его источник абсолютного наслаждения, желая тому смерти, на самом деле боится. Есть в этом что-то личное, — оттого и сладкое.       Или у Годжо уже просто едет крыша на фоне стресса.       Или ему просто нужен хоть какой-то фактор тепла, чтобы не сойти с ума от постоянных мыслей, крутящихся в его грузной голове.       Годжо потупляет взгляд, поджимая губы. Взвешивает мысли на предмет, стоит ли.       А потом он смотрит на такую же выжатую мыслями Утахиме и всё как-то само решается.       — У меня есть просьба, — вдруг говорит он, скривив губы. Как будто факт из личной жизни констатирует. Никаких лишних эмоций. — Сядь.       Утахиме дёргает плечами, замирая.       — Сядь, — твёрже. Глазами указывает на стул, буравит ими и хмурится, не меняясь в лице даже тогда, когда та слушается.       — Какая ещё просьба? — мямлит она.       Годжо видит, как блестит испуг в её дрожащих зрачках. Разговор приобретает совсем иной поворот. Становится слишком тяжёлым, колючим.       — То, о чём я тебя попрошу — секретно. Сейчас об этом знать будут только ты и я. Затем — Гакуганджи. Остальные — уже по факту. — Годжо с головой окунает в холод своих глаз, заставляя едва заметно съёжиться. — Ты должна молчать.       — А иначе? — срывается с её губ тихим выдохом.       — Тебя могут убить.       — Вот как…       — Именно так, — кивает Годжо, а затем косится на кружку, из которой продолжает тонкими струйками идти пар.       — Нет там яда, пей уже. Я заварила цветочный, — выдыхает Утахиме, закатив глаза. — Пять ложек сахара, как ты любишь. — Интонацией выделяет иронию.       — Откуда ты знаешь, как я люблю? — Годжо подхватывает игральную кость с присущим ему азартом.       — Ну, — Утахиме резко потупляется, растягивая губы в дрожащей ухмылке. — Это же очевидно. Ты всегда накидываешься на сладкое, как будто тебя голодом морят, — фыркает, всем своим видом выпячивая напыщенную очевидность.       Туше.       Годжо осторожно отпивает, поджимает губы, раскатывая на языке цветочную сладость. Морщит нос, ощущая дешёвый привкус трав, купленных из ближайшего магазина. Но для подпитки мозга сейчас сойдёт всё. Годжо не изменяет себе даже тогда, когда мир на грани войны, и от этой мысли отчего-то хочется рассмеяться.       — И что за просьба? — Утахиме снова складывает ладони, тем самым выражая всю свою готовность слушать. Её голос звучит тихо, размеренно. Идеально вписывается в нависшую тишину, тоска по которой каждый день ноет в груди.       Годжо отвык от шума, хоть и сам шумный до потери пульса. За те дни, проведённые в темнице, многое изменилось. Просто у него нет времени, чтобы как следует об этом поразмыслить. Каждая минута оказывается на счету.       — Мне нужно, чтобы ты увеличила выброс моей энергии, — чеканит он и ставит чашку на стол. — Мне нужна твоя техника Запретной Зоны.       — Зачем? — тут же отвечает Утахиме.       — Я… — Годжо осекается. Язык наливается тяжестью, немеет во рту и горит огнём. Слова прожигают его насквозь, свербят в глотке, царапая стенки. Он сжимает челюсти до скрипа зубов и выдавливает: — Я хочу, чтобы мой первый удар дезориентировал Сукуну. Он знает мой предел, но не знает, что его можно увеличить с помощью тебя.       Глаза в глаза, как машины в лобовую. Годжо ищет в Утахиме решимость, готовность, но натыкается лишь на откровенное сомнение. Недоверие течёт из неё, как смола из распоротого дерева, и сгущается вокруг Годжо плотным клубом.       «Вполне заслужено» горит где-то на подкорке сознания, погашенного идеальной маской всесильного и недосягаемого.       — То есть тебе… Ты… — начинает Утахиме, вытягиваясь в лице. Годжо видит, как играют желваки на её заостряющейся челюсти. — Ты хочешь, чтобы я тебе помогла?       — Как помогла найти предателя.       — Да, найти предателя, а не задействовать свою технику, чтобы увеличить шансы, — чеканит она, нахмурив брови.       — Это проблема? — сухо спрашивает Годжо. Его взгляд не меняется. Хмурость по-прежнему пестрит на лице. Но сдержанность Утахиме, припорошенная серьёзностью, кажутся ему напускными. Красивые декорации в театре. Годжо видит, как Утахиме изо всех сил пытается потушить горящий взгляд, пока ищет в его глазах хотя бы один намёк на шутку. Она не верит, что он не шутит, поэтому Годжо продолжает: — Мне нужна твоя сила, Утахиме. Да или нет?       Вопрос звучит, как пуля в лоб. Резкий, холодный, прямой. В нём отчётливо слышится хлёсткое «решайся». Годжо сжимает кулаки, а затем округляет глаза, когда Утахиме начинает заливаться смехом.       Она смеётся так звонко, так громко, так несдержанно, что в ушах звенит и в грудной клетке вибрирует. Она смеётся перезвоном серебряных монет, бьющимся хрусталём, пением колоколов. Годжо не силён во всей этой лирике, но видит бог, сейчас сравнения льются из него один за другим. Утахиме почти что задыхается, смаргивает слёзы и вытирает испарину со лба. Не может уняться — её попросту не отпускает, и чем сильнее звучит её смех, тем сильнее Годжо слышит в нём прогорклую печаль, завёрнутую в красивый, вокальный смех.       — Утахиме, — тянет Годжо.       Она его не слышит. Слишком занята попыткой не задохнуться.       — Утахиме, — повторяет он чуть громче, а затем с размаху стучит кулаком по столу, заставляя ту громко вскрикнуть и подскочить на месте. — Всё? Успокоилась?       Молчит. Лишь буравит глазами, поддетым тонким слоем блестящей пелены. Ладонью вытирает мокрые от слюны губы, поджимает их, но взгляд не отводит. Ищет намёк на шутку, но натыкается лишь на стальную решимость.       — Нужна моя сила, значит, — хмыкает, дёрнув губами.       Годжо ничего не отвечает, лишь внимательно наблюдает, подмечая каждую эмоцию, проскользнувшую на её бледном лице. Изумлённое недоверие надламывает её брови; в больших глазах блестит хмурость. Утахиме становится мрачной, как беспросветная туча.       — Утахиме, — тихо тянет он, сглатывая вязкую слюну. — Да или нет?       Годжо не удивится её отказу, нет. Помочь задействовать свою технику и найти предателя среди киотских учеников — абсолютно разные вещи. Годжо знает — Утахиме хороший следопыт и абсолютно никудышная шаманка, чья техника способна помочь, но не спасти. Он не будет осуждать за отказ, потому что не каждый рискнёт поставить на кон свою жизнь. Годжо это понимает, как понимает, что Утахиме в этой битве может стать первостепенной мишенью, если о ней прознает Сукуна.       Годжо сдавливает челюсти. Отказ уже прозвучал в его голове и он уже его принял, потому что это было бы справедливо и правильно. Утахиме нет причин рисковать жизнью, ставя себя под удар Сукуны. Поэтому Сатору думает, что…       — Я согласна, — вдруг говорит она, резко вернув Годжо на землю.       — А?       — Я согласна, — чуть громче повторяет она.       Сатору думает, что ни черта не разбирается в шаманах-женщинах — особенно таких, как Утахиме.       Некогда блестящий взгляд, поддетый явным недоверием, сейчас горит в абсолютной решимости и стальном хладнокровием. Лицо вытянутое, на нём ни единой эмоции. Пухлые щёки заостряются от плотно сжатых челюстей. Надломленные брови разглаживаются.       Большие оленьи глаза уже не выглядят изумлёнными. Решимость закупоривает кожу, покрывая её колючим холодом.       Но Годжо отчего-то чувствует жар в груди и глухое урчание в желудке. Он чувствует, как скапливается вязкая слюна в его рту и как спирает тяжёлое дыхание.       Её согласие оглушает, как будто Годжо вообще не рассматривал такой ответ. Как будто в глубине души не надеялся его услышать.       — Это точный ответ? — хрипит он.       — Точный, — кивает Утахиме. — Я помогу тебе в этой битве, — снова кивает. — Ты обязан победить. Я сделаю всё, что в моих силах.       Твёрдый взгляд Утахиме пускает по его коже мурашки, пока тяжелеет грудная клетка, не в силах выдержать бешеную пульсацию сердца.       Годжо на мгновение удивляется своей реакции, будто он увидел восьмое чудо света, а не смелую шаманку, которая должна быть смелой сейчас. Но Утахиме — совсем другая шаманка. Будучи пугливой и нерешительной, сейчас она раскрывается ему совсем с иной стороны. Вкус этого лицезрения просто запредельный. Слаще самого нектара.       Годжо сдавливает челюсти и тяжело сглатывает, понимая, что слишком долго молчит и слишком показательно пялится.       — Я сообщу Гакуганджи, — тянет он.       — Думаешь, он согласится?       — Ты согласилась, значит, и он согласится, — без лишних эмоций, сухой констатацией ставит жирную точку в вопросе. — У него нет выбора.       — Ты хотел сказать, что ты не оставишь ему выбора, — поправляет Утахиме, дёрнув губами в кривой усмешке.       — Мы на пороге войны, — пожимает плечом Годжо. — У меня нет времени упрашивать.       — А если бы я отказалась? — Утахиме нахмуривается. — Ты бы тоже меня заставил?       Годжо потупляется, позволяя настороженности облепить на его лице холодной фарфоровой маской. Задумывается, взвешивая вопрос, покручивая его из раза в раз, чтобы зацепиться хоть за какие-то мысли в голове.       Он был готов к её отказу и даже проиграл его в своей голове. Годжо не удивился бы, реши Утахиме остаться в тени. В этом бою слабым шаманам очень легко погибнуть, поэтому он всё понимает, оттого и удивляется внезапной решимости.       Он привык видеть Утахиме испуганной, взъерошенной, дрожащей в ужасе. Он привык в ней видеть принцессу, нуждающуюся в вечном спасении, а сейчас он видит перед собой стойкую, взрослую женщину, чей взор горит ярче ревущего пожара.       И когда же она успела стать такой…       — Я бы не стал тебя заставлять. Я могу справиться и без твоей техники, — сообщает, будто одолжение делает. — Но твоя помощь будет очень к месту.       Извивается в ответах, как мокрая змея в руках. Увиливает, но в глаза смотрит прямо.       — Понятно, — хмыкает Утахиме.       — Ты мне не веришь?       — Верю.       У Годжо пересыхает в горле.       — Верю, потому что мы общее дело делаем — спасаем человечество от неминуемой гибели, а ещё… — Утахиме кладёт ладони на стол и чуть наклоняется. — Я не такая трусиха, какой ты привык меня видеть. Я знаю, когда я нужна и знаю, чего я стою.       Сердце тяжелеет с каждым ударом, больно пульсируя в грудной клетке.       — Не смей меня недооценивать, — чеканит она, расправляя тонкие плечи. — Усёк?       Решимость, тающая на его языке, как клубничная сахарная вата — вот вкус её эмоций, когда она не боится.       — Усёк, — Годжо тепло улыбается, наклоняя голову набок.       Если бы он увидел Утахиме такой год назад или раньше… Если бы он смог разглядеть в ней эту искру гораздо раньше — возможно, его душа так сильно бы не болела. Всё могло быть по-другому, увидь он в ней этот жадный азарт, эти слепящие искры, которые он искал в каждом своём ученике.       Годжо с горечью понимает: слишком поздно. Такая ирония.       Остывший чай холодным потоком скользит по пересохшему горлу, делая жажду особенно сильной. Утахиме постукивает указательным пальцем по столу. В воздухе густеет напряжение, пока за окном из полосы горизонта вытягивается ленивое солнце. Утахиме кидает ленивый взгляд в окно, а затем медленно встаёт.       — Скажи, — почти что шепчет Годжо, заставляя ту замереть на месте, — почему ты не спишь?       — Не спится, — пожимает плечом. — К тому же, по ночам мне легче переосмысливать услышанное днём.       — Вредно не спать, — хмыкает он.       — Кто бы говорил, — фыркает Утахиме, изогнув бровь. — А ты почему не спишь?       Годжо потупляется, смягчаясь во взгляде. На губах теплеет лёгкая улыбка, так привычная его образу яркого и неусидчивого учителя. В этой улыбке тлеют надежды, мечты и вера.       — Тоже думаю, — тихо отвечает он.       — О чём?       Годжо нахмуривается, взвешивая ответ. Сказать или утаить? Выложить все карты или оставить всё на волю случая?       — Как бы не допустить ошибок, — выдыхает. Увиливает, Утахиме знает. Годжо видит это по её снисходительному выражению лица, приправленному тонким слоем печали.       — Как знаешь.       — Утахиме, — ещё раз окликает Годжо.       — Ты так и не дашь мне уйти? — Утахиме переступает с ноги на ногу, ухмыльнувшись. Совсем легко, непринуждённо, как будто она не раздавлена тяжестью надвигающейся битвы. Годжо впитывает каждую эмоцию, проскользнувшую на её лице, потому что сейчас это кажется единственным, что может утолить его эмоциональную жажду.       У организма свои способы справляться со стрессом. Годжо никогда в таком не признается, нет. Никогда не скажет, что, будучи сильнейшим шаманом, чья сила сродни божественной, испытывает что-то примитивное, свойственное классическому человеческому.       Тоска по теплу, жажда близости, жажда эмоционального насыщения, способного утопить одиночество в бесконечной теплоте касаний.       Годжо резко дёргает головой, когда ход мыслей становится слишком хаотичным. Сейчас нужно думать о битве, а не о том, как умалить собственных демонов, решивших очень вовремя проснуться.       — Годжо? — тянет Утахиме, слегка нахмурившись.       — Как думаешь, если Гакуганджи войдёт в верхушку шаманов, он будет справедливым и непредвзятым?       Утахиме вытягивается в лице, отчего-то оглядывается и снова садится на место, наклоняясь к Годжо.       — Ты спрашиваешь, будет ли он хорошим старейшиной? — почти шепчет она.       — Да.       — Ну… — Утахиме поджимает губы, на мгновение потупившись во взгляде. — Да… Я думаю, да.       — Он был не против убийства Юджи, подговаривал твоих учеников убить его во время фестиваля обмена, а потом казнил Ягу, — сухо сообщает Годжо, внимательно отслеживая неподдельное удивление на чужом лице. — Что думаешь об этом?       — Он… — Утахиме сглатывает и снова складывает ладони друг на друга. — Он выполнял приказ старейшин. Юджи был опасен, никто не знал, что с ним делать. Старейшины были напуганы, а директор Йошинобу-сан… Он просто выполнял приказ, — Утахиме качает головой и поднимает испытывающий взгляд. — Не у всех есть мощь в жилах, чтобы пойти против целой системы, Годжо. Я не думаю, что ему было приятно желать смерти подростку, как и не думаю, что он искренне хотел казнить своего коллегу, которого глубоко уважал…       Она замолкает, поджимая губы и снова тяжело сглатывая. Годжо пристально следит за каждым движением, практически не моргая, как будто ожидает услышать вердикт, что поставит жирную точку во всех его сомнениях.       — Ты ему доверяешь?       — Я… — Утахиме косит настороженным взглядом. Точёные плечи сильно напрягаются, а лёгкая испарина покрывает скрытый за густой чёлкой лоб. — Я многим ему обязана. И я… Ему верю.       Годжо иронично хмыкает, проводит языком по пересохшим губам и откидывается на спинку стула.       — Значит, ты считаешь, что он справится?       — Справится? — Утахиме дёргает головой и непонимающе округляет глаза. Концы дрогнувшей чёлки щекочут ей веки. Годжо чувствует, как в его ладонях чешется острое желание заправить пряди ей за ухо. — Он исполнительный человек. Если ему поставить задачу, то, конечно, он справится. — Хмурость покрывает её лицо огромной тенью. — А почему ты спрашиваешь?       — Моя уверенность в старике не такая сильная, как твоя, поэтому и спрашиваю, — сухо отвечает он.       — С чего ты вообще спрашиваешь про него в роли старейшины? — Утахиме прожигает испытывающим взглядом.       Ей чертовски идёт быть серьёзной. Ей вообще идут эмоции. Они у неё всегда насыщенные, сладкие. Упоительные.       Годжо резко поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Утыкается им в пустую стену, понимая, что подпустил Утахиме слишком близко.       — Я собираюсь сделать кое-что очень сомнительное, но необходимое, — тянет он. — Я не знаю, правильно ли я поступлю, но отступать не собираюсь. Иного выхода уже нет.       — Годжо, — перебивает она. — Посмотри на меня.       Просьба звучит приказом, подрывающим с места. Годжо действует, точно на рефлексе: поворачивается и сталкивается взглядами, как горячее с холодным. В блеске её глаз чувствуется ревущий пожар, созданный из сомнений. В блеске его глаз чувствуется холодная решимость, режущая кожу острыми льдинами.       — Что ты собираешься сделать? — настороженно спрашивает она, в беспокойстве надламывая брови.       «То, что тебе не понравится».       — Какова вероятность, что ты встанешь у меня на пути, если будешь против? — шепчет, ухмыляясь.       — Сто процентов, — резко, на выдохе. Голос дрожит на гласных, но в твёрдости сказанного Годжо не сомневается. Улыбается ещё шире и кивает. Иного ответа он и не ждал. Утахиме не была бы собой, не перечь она ему, не вставай у него на пути.       Несогласная и резкая, она всегда открыто выражала раздражение, наплевав на то, кто перед ней. Стойкая, выточенная дисциплина всегда давала трещину, стоило её разозлить или раздосадовать. Годжо знает не понаслышке — он видел все ипостаси её упоительного гнева.       — Могла бы соврать, — хмыкает он, подмечая вспыхнувший румянец на её щеках, пятнами рассыпающийся вокруг шрама.       — Не хочу врать.       Годжо слышит «я не умею врать», но в ответ ей ничего не предъявляет. Лишь спрашивает:       — Тогда ты понимаешь, что цена твоего незнания — твоя безопасность? Потому что если ты встанешь у меня на пути, мне придётся тебя убрать.       Годжо сдавливает челюсти, кладёт ладони на стол и смотрит. В самое нутро, в самую душу, куда ему нет входа, как и никому нет входа в его душу. Утахиме под его взглядом, как под прицелом. Сомнения вперемешку с упрямством смешиваются воедино, вспыхивая в её глазах ярким опасением, сквозь который прорывается готовность.       Но Годжо знает: к такому Утахиме точно не готова, поэтому правда, едва всплыв на поверхность, вновь оседает тяжким грузом на самое дно. Утахиме не сможет промолчать, а Годжо не сможет закрыть глаза на её вмешательство.       Он сможет защитить ту от кого угодно, кроме себя самого. Есть у него слабость — невозможность спасти человека от себя самого. Если Утахиме встанет на его пути, то у него не будет выбора и никто его не остановит. Ни сильнейшие ученики, ни Гакуганджи.       Никто даже не узнаёт об этом, списав всё на несчастный случай, потому что никого не будет волновать слабая шаманка на пороге войны. Ученики её оплачут, сидя в безопасности, и их вой не будет слышен в громадном шуме падающих зданий. Свист техник заглушит надрывный плач; кровь смоет слёзы.       — Годжо, я хочу знать, — твёрдо цедит она, в который раз возвращая его на землю, точно из транса вырывая.       — Нет, — Сатору сухо отсекает и резко встаёт из-за стола. — Если хочешь умереть, то без меня.       — Ты что, — Утахиме вскакивает следом и преграждает ему путь. Маленькая фигурка с большими глазами хмуро смотрит на него снизу вверх, — правда убьёшь меня, если я буду против? Ты совсем идиот?       — Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно? — опасливо шипит. — Утахиме, я… — Сатору осекается, ошпаренный собственной, внезапной пылкостью. — Я собираюсь совершить ужас. Думаешь, я шучу?       — Нет.       — Тогда не мешай мне.       — Скажи мне, — настаивает и смотрит с такой настороженностью, что у Годжо сворачивается желудок и подрагивают пальцы. — Что ты собираешься делать?       — Менять магическую систему, — сухо отрезает он, сдавшись под тяжестью мольбы. Приоткрывает завесу. Ей будет этого достаточно.       Утахиме бледнеет и вытягивается в лице. Как дальновидная и далеко не глупая шаманка, она всё понимает по одной лишь фразе. Оттого и замирает на месте, не в силах выдавить из себя ни слова. Лишь раскрывает пересохшие губы, надламывает брови и качает головой.       — Вот тебе момент истины, Утахиме, — хмыкает Годжо. К горлу подскакивает ком; сердце гулко стучит в ушах; в жилах бурлит кровь. — Что будешь делать?       Годжо впивается взглядом, как голодный клещ в чистую кожу. Въедается в каждую клеточку тела, обводит подрагивающие плечи, нахмуренные брови, поникшее лицо и плотно сжатые губы. Утахиме съёживается под тяжёлым весом его напора.       — Ничего, — хрипло тянет она. Голос едва дрожит, точно сорванный от крика. — Я ничего не смогу здесь поделать.       — Накричи на меня хотя бы, — он пожимает плечами и горько ухмыляется. — Скажи, что я совершаю ошибку, что всё это неправильно. — Он делает шаг навстречу, заставляя Утахиме запрокинуть голову и вперить горящий взгляд в его. — Скажи, что есть другой выход, что я просто слеп и не вижу его в отличие от тебя. Скажи, что мы сможем справиться без этого. Что я зря думаю о проигрыше, что я зря всё это делаю, ведь есть иной выход…       — Годжо, — сипло тянет она, качаясь головой и ещё сильнее надламывая брови. Из неё льётся сожаление, как из прорванной дамбы, и Сатору чувствует, как задыхается в нём.       — Скажи, что я ошибаюсь, — с придыханием шепчет он.       Кровь вскипает в венах, больно ударяет в голову, в пульсирующие виски. По телу бежит ток, прошивая каждый позвонок острым импульсом. Кухня сужается до размера коробки; становится ужасно тесно. Годжо чувствует, как сердце бьётся о рёбра, будто пытается вырваться из грудной клетки.       — Годжо… — сокрушённо выдыхает Утахиме.       Он тоже понимает всё без слов. По тому, как слетает его фамилия с её пухлых губ. По тому, как она смотрит на него.       В голове догорает горькая мысль — Годжо бы поверил. Предложи она иной вариант — он бы выслушал. И, возможно, даже бы сделал, как она велит.       Годжо на мгновение думает, что он спросил бы у Утахиме — как обратно стать человеком, после того, что он собирается сделать. Он спросил бы, знай Утахиме ответ. Но она его не знает — Годжо видит это в её глазах, полных щемящей печали.       — Иди спать, — сокрушённо выдыхает он. Прикрывает уставшие глаза, чувствуя непрошенную сухость. Отсутствие повязки всё же сказывается.       — А ты? — осторожно спрашивает та.       Годжо по привычке хмыкает, подмечая то, как внимательна она с ним сейчас. Будто с дикими зверем в клетке. Он хочет сказать колкое «не бойся, можешь погладить», но вместо этого говорит:       — Нужно ещё кое-что уладить, — и не дожидаясь её ответа, идёт к двери. Оставляет её одну с мыслями, с сожалением, с недоверием и горечью. Оставляет её одну в сомнениях, точно давая шанс передумать, отказаться, уйти в тень. Он поймёт: не у каждого хватит духу это вынести.       — Годжо, — окликает она, заставляя того остановиться возле двери и обернуться. — Я… Помогу, — поджимает дрожащие губы и сглатывает. — То есть я дам тебе свою технику… То есть не дам, а использую, чтобы помочь…       — Я тебя понял, — перебивает он, тепло улыбнувшись. — Я понял.       Они смеряют друг друга долгими взглядами и замолкают. Молчат так громко, что можно оглохнуть. Молчат, потому что не знают, что ещё нужно сказать. Годжо видит в блестящих глазах Утахиме острую настороженность, но самого главного он не замечает.       Нет страха за себя. За будущее, за учеников — да. Но не за себя.       Утахиме не отступает, не сдаётся и не уходит в тень. И Годжо отчего-то хорошо. Иронично хорошо, потому что он видит в блеске её больших глаз страх за него.       И это ужасно, просто мучительно сладко.

называется ад

      В Синдзюку тихо.       На Синдзюку опускается громадным куполом мёртвая тишина, погребая под себя всё живое и неживое.       Или это лопаются барабанные перепонки в ушах — оттого не слышно даже стука собственного сердца в грудной клетке. Напряжение ощущается в теле мощным надрывом; нервы закручиваются в тугие пружины, раскаляются докрасна, зудят под слоями мяса.       Утахиме громко прочищает горло, надламывая тяжелое безмолвие, повисшее на крыше высотного здания, точно Дамоклов меч.       Не оглохла. Значит, сигнал от Годжо она услышит, исполнить ритуал сможет. Рискнёт, как и половина шаманов, не желающих оставаться в стороне. Утахиме может, но не хочет, хоть и предательская мысль уйти в тень скребётся в остатках её некогда боязливой души. Утахиме глушит, топит, душит, у б и в а е т эти мысли, потому что долг важнее всего.       Холод шероховатого бетона обжигает босые ступни, когда она переступает с ноги на ногу и смотрит в даль. В ту самую, где кровавым покрывалом расстелится ожесточённая битва и омоет улицы густой кровью.       Утахиме тяжело сглатывает и поворачивается к Гакуганджи. Он выглядит отрешённым. Перебирает струны на инструменте, проверяя готовность. Ждёт сигнала точно так же, как и она. Молчание не надрывает. Ему тоже нечего сказать.       Утахиме хочет спросить его о разговоре с Годжо, но понимает всю абсурдность момента. Сейчас нет времени ни на вопросы, ни на разговоры. Ни для чего, кроме исполнения долга, когда пробьёт час. А он тянется, как липкая резина, вот-вот готовая порваться и хлестнуть по бледной коже, распоров её.       Утахиме делает глубокий вдох, пытаясь собрать всю свою концентрацию в ладони, чтобы сжать их покрепче и хотя бы в секундной боли ощутить власть над ситуацией. Тщетно.       Утахиме в этом механизме — поддерживающее звено. Может быть, кто-то другой был бы рад быть полезным для Годжо, но не она. Для неё это не честь, а долг. Как присяга, данная Отчизне — служить верой и правдой. Утахиме здесь не ради Годжо, а ради будущего учеников и простых людей. Она твёрдо кивает этой мысли, попутно пытаясь сглотнуть горькую слюну. Пальцы предательски подрагивают, а в голове крутится тяжёлая, но отчего-то сладкая мысль — вот-вот она сделает сильнейшего ещё сильнее.       Именно она — и никто другой. Она. Та шаманка, над которой Годжо смеялся и которую считал слабой. Та шаманка, в технике которой он нашёл способ сделать себя ещё сильнее.       Утахиме трясёт головой, точно одёргивая себя.       «Нашла время бахвалиться и задирать нос».       Пусть сначала победит, чёртов павлин, а потом она припомнит ему всё. Целый список составит, привяжет его к стулу и зачитает всё по пунктам.       А до тех пор…       — Утахиме, Гакуганджи, — голос режет сталью, просаживает свинцовой тяжестью. — Рассчитываю на вас.       От напряжения, проходящего сквозь тело, точно ток, окисляются мышцы. Утахиме как можно тише делает глубокий вдох, закатывает рукава косодэ и шлёпает босыми ступнями в центр.       Годжо размашистой поступью проходит мимо неё, рассекая воздух, точно лезвием. Морозный ветер хлёстко обдувает её щёки, треплет волосы и тут же успокаивается. Утахиме вперивает хмурый взгляд в широкую спину Годжо и сдавливает зудящую от напряжения челюсть. Сосредоточенность затягивает нервы в тугой узел; колет в глазах сухостью и сушит рот до рези в глотке.       Все напряжены — и Гакуганджи, готовый вот-вот сыграть первую ноту, и Иджичи, очки которого успели запотеть. Даже ученики, смачно хлопнувшие Годжо по спине, желающие тому вернуться с победой. В тот момент она увидела их плохо скрытое опасение в блестящих глазах. Их улыбки были широкими, радостными, но даже они не могли скрыть нарастающее толстым слоем напряжение. Никто не хотел высказывать опасения, портить момент или причитать.       Утахиме на мгновение думает, что вот она испортила бы момент. Однозначно испортила бы. Сказала бы ему, чтобы он был осторожен и чтобы не выпендривался перед учениками, а дрался по-настоящему — грязно, мерзко, кроваво, потому что только так можно выиграть бой с Сукуной. В честной схватке его не одолеешь, Утахиме далеко не дура, знает это прекрасно.       Утахиме многое хочет ему сказать, но молчит. Молчит, потому что слишком поздно говорить. Молчит, потому что для Годжо это будет лишь пустой звук. Она молчит, потому что Годжо зальёт Сибую звонким смехом, если услышит её предостережения. Она не том уровне, чтобы давать советы Богам. Вот так.       Утахиме тяжело сглатывает, чувствуя высвобождение чужой проклятой энергии. Горелый запах плоти, саднящий на языке прогорклостью. По телу бегут колючие мурашки, а в голову ударяет импульс. Веки становятся тяжёлыми, точно свинцом налитые. Проклятая энергия Годжо чересчур мощная, свирепая, готова выпуститься на максимум.       Утахиме судорожно сглатывает, понимая, что собирается выкрутить его проклятую энергию на двести процентов, дав возможность задействовать Фиолетовый на небывалой мощи. И от этого ужасно дрожат колени и потеют ладони. Вместе с проклятой энергией Утахиме чувствует сочащийся из его тела настрой — решительный и воинственный.       Хладнокровное спокойствие, довольная улыбка, горящий взгляд, брошенный на мгновение в её сторону, прямой стан и всепоглощающая убийственная аура, — всё в Годжо говорит о том, как приятен ему этот момент, как он ждал его и как готов к нему.       Поэтому Утахиме молчит и не портит его. Лишь сильнее смыкает челюсти и делает то, ради чего всё это время терпела жжение в босых ступнях — раскрывает технику Запретной Зоны.       Плавный взмах рук; на кистях дрожат колокольчики ритуального браслета, лирически перезванивают между собой, смешиваясь с плавной игрой Гакуганджи. Утахиме танцует старательно, и в каждом её движении, в каждом взмахе рук, в каждом шаге, в каждом томном вздохе и пылком взгляде — огонь её расцветающей души. Она раскрывается, как замёрзший цветок, вот-вот оттаявший и тянущийся навстречу ласковому солнцу.       Утахиме делает оборот вокруг себя, вновь взмахивает руками, раскрывая сухие губы, точно в немом стоне. Капли пота текут по её покрасневшим щекам, а окислившиеся мышцы горят под кожей. Декабрьская погода отступает, позволяя жаре облепить тело. Даже промёрзлый ветер не дует. Всё вокруг застывает, точно наслаждаясь танцем, посвящённым сильнейшему шаману.       Ритуальный обряд слабой шаманки, которая в данный момент делает сильнейшего ещё сильнее. Мысль крутится в голове, как заевшая пластинка. Смехотворная ирония, гадкая игра судьбы, проза жизни.       Но вот она, Утахиме Иори, простушка из обыкновенного клана, не славившегося ни техниками, ни богатством, танцует босыми ногами по колющему бетону, с грацией, достойной искусной гейши. Вот она выполняет последний элемент, чувствуя, как проклятая энергия Годжо высасывает её технику до последней капли. Опустошает, оставляя до изнеможения выжатой.       И как последняя капля пота стекает по её тонкому запястью вниз на бетон, так и Фиолетовый высвобождается из Годжо, пока Иджичи задействует печать телепортации.       Утахиме видит, как белое пятно разливается перед её глазами, и сильно зажмуривается. С сухих губ неожиданно срывается хриплое:       — Победи, Годжо.       И растворяется в громком хлопке. В Синдзюку начинается кровопролитная бойня, бьющая в землю мощными импульсами и содрагающая её. Гакуганджи утаскивает Утахиме прочь, спеша с ней в здание. Иджичи следует за ними. Никто ничего не говорит, даже друг на друга не смотрят.       А у Утахиме всё крутится, крутится, крутится и крутится немая, горячо желаемая просьба.       Победи, Годжо.

***

      Голос Сёко режет холодом, точно осколки брошенный под ноги, взорванной гранаты. Так себя чувствует Утахиме, когда слышит хлёсткое:       — Утахиме-семпай, ты нужна мне сейчас срочно в морге. Срочно!       Утахиме не удивляется внезапной резкости вечно флегматичной Сёко, но отчего-то к горлу подкатывает ком. Она судорожно глотает и выдыхает в трубку сухое «поняла, сейчас буду». Тяжесть в грудной клетке грызёт сердце, как голодная собака. Взрывная волна, что пронеслась по всей округе, разделила её с Гакуганджи, оставив его где-то за пределами бетонных завалов.       Утахиме на мгновение думает, что им нещадно повезло просто разделиться, а не быть погребёнными под сотней обломков. Иджичи, которого та в последний момент успела оттащить за шиворот, едва скрывает дрожь, то и дело поправляя запотевшие очки.       — Мне нужно, чтобы ты телепортировал меня в штаб-квартиру, — твёрдо говорит Утахиме дрожащему от напряжения Иджичи. Она его понимает. Правда понимает, сама такая же, но сейчас не время бояться. У Сёко что-то происходит — что-то, что требует срочной помощи Утахиме, поэтому она не собирается успокаивать. У неё просто нет на это времени.       — Что, сейчас?       — Да, сейчас, — кивает. — У Сёко что-то случилось, нужна помощь.       Иджичи поджимает губы, потупляется во взгляде, а затем кивает.       Утахиме старается скрыть нервный вздох под маской стойкого хладнокровия, но получается слишком натужно. Напряжение продолжает бить тупой болью в пульсирующие виски. Утахиме до спазма сдавливает челюсти, делает глубокий вдох и прикрывает глаза, когда Иджичи открывает печать.       В ушах звенит так громко, что глухота не кажется уже такой уж страшной. Но лишь на мгновение, потому что в следующую секунды перед её взором открываются двери в морг, погружая Утахиме в кромешный ужас.

***

      Острый запах крови сильно густится в душном воздухе и оседает металлическим привкусом на языке. Сухую глотку режет спазм, все органы закручиваются в плотный узел, словно кто-то со всей силой ударил Утахиме аккурат в солнечное сплетение.       К мокрому лбу липнет чёлка, капли стекают в глаза, размазывая зрения под тонким слоем дымки. Перед Утахиме багровым пятном расцветают внутренности. Она толком даже не может понять что есть что в этом густом месиве. Всё, что она видит — это лежащего на секционном столе Годжо. Окровавленный, разорванный на половины, с вытекающими органами, он въедается в голову животным ужасом.       Оторванная рука наспех сшита грубым швом; кровь вперемешку с чем-то, отдалённо напоминающим желудок, густой слизью стекает на пол. В дыре разорванного бюста поблёскивают остатки кишок, наспех запихнутых обратно.       — Господи, — тяжко выдыхает Утахиме, прикрывая рот рукой и изо всех сил сглатывая тошноту.       — Мне нужна помощь. — Тут же цедит Сёко, и Утахиме только сейчас замечает, как маленькая фигурка Иэири юлой крутится вокруг Годжо, наспех сшивая части его тела.       Затвердевшие мышцы окисляются, каждый шаг отдает обжигающей болью. Утахиме ещё плотнее сжимает челюсти, пытаясь отойти от шока и прийти, наконец, в себя. Как же, чёрт возьми, это всё невовремя.       — Что произошло? — хрипло спрашивает она, подходя ближе.       — Не знаю. Когда брат Мэй телепортировал его сюда, он ничего не сказал, — отсекает Сёко, резко втыкая иголку в бледную кожу, сшивая талию сантиметр за сантиметром. — Я ничего не спрашивала, надо было действовать быстро. Он был разорван надвое, я даже толком все органы не смогла вернуть.       — Ты… Ты же… — Утахиме на мгновение зажмуривается. Игнорировать острый запах становится всё труднее, а картина перед глазами лишь сильнее бьёт по оголённым нервам. — Ты же сможешь его вернуть, правда?       Она смеряет Сёко хмурым взглядом и не даже не догадывается, насколько испуганной выглядит со стороны. Впрочем, Сёко тоже не догадывается, насколько мрачной выглядит она. Будто её беззаботная апатичность резко разбилась о жестокую реальность.       — У меня не хватит сил, — качает головой Сёко, заканчивая шов.       — Хватит, если я помогу, — твёрдо цедит Утахиме, сглатывая дрожь в горле. — Ты же ради этого меня позвала? Мы должны попробовать. Гакуганджи здесь?       — Нет, — поджимает губы, снимая окровавленные перчатки. — Я не знаю, где он. Думала, он с тобой.       — Чёрт, — шипит Утахиме, сжимая вспотевшие ладони. Для точно выполнения техники необходимо музыкальное сопровождение, но всё, что из музыкального у них есть — это гулкий звон в ушах. — К чёрту, — отрезает она, закатывая рукава косодэ. — Значит, будем действовать без Гакуганджи. У нас нет времени, — морщит нос и сильнее нахмуривает брови, окидывая Годжо осуждающим взглядом. — Сильнейший, мать твою.       С сухих губ Сёко срывается бледная усмешка, но Утахиме ни чуть не смешно. Она едва ли не скрипит зубами от злости. Она злится на Сукуну, что нещадно убивает всё живое. Злится на Годжо, что лежит мёртвым грузом на холодном столе. И она злится на себя, потому что в одиночку не может использовать собственную технику в полную силу.       На задворках бушующего подсознания Утахиме проклинает всё вокруг, потому что в самый важный момент оказывается полезной лишь наполовину. И от этого тянет блевать.       А ещё от мерзкого запаха крови и отвратительного вида внутренностей.       — Ну что, готова? — резко кидает Сёко, потирая ладони.       Утахиме тянет край белого банта, распускает перевязанные пряди волос и завязывает их в хвост.       — Ты должна соблюсти каждый элемент в своей технике. Каждое движение должно быть точным и вымеренным, иначе моя техника не сработает, — цедит она, становясь в середину комнаты.       — Поняла, — Сёко разминает пальцы и осторожно кладёт ладони на солнечное сплетение Годжо. — Главное ядро шаманов находится в животе. Попробую хотя бы частично его восстановить.       Утахиме ничего не отвечает, лишь кивает, смаргивая влагу с глаз. Она последний раз мажет взглядом по окровавленному Годжо, подмечая каждую изменённую в нём деталь. Сильнейший шаман человечества замертво лежит на хирургическом столе. Сухие, окровавленные губы приоткрыты; скулы режут остротой; потухший взгляд топит в своей абсолютной пустоте. Утахиме даже не решается заглянуть в них, боясь увязнуть в бесконечном «ничего».       Сильнейший шаман современности, бесконечно оскорбляющий и сомневающийся в её способностях сейчас лежит перед ней абсолютно беззащитный, пустой. Мёртвый. Утахиме может ударить, может плюнуть ему в лицо, выдрать последние слипшиеся волосы или выколоть ему глаза, но всё, что она хочет — безумно сильно, почти что отчаянно, — это вернуть его.       Вернуть, потому что он нужен этому миру, нужен ученикам, коллегам. Ей нужен. В этом нет ничего необычного. Утахиме знает: сейчас на передовой нити жизни рвутся каждую секунду и единственный, кто может это остановить — Годжо.       Он нужен, и Утахиме собирается расшибиться в ничто; рискнуть собственной шкурой, чтобы просто вытащить самодовольного придурка с того света.       Без музыкального сопровождения нагрузка на мозг усиливается, но Утахиме плевать. Такова судьба шаманов — спасать, убивать и умирать. Всегда за своих и никогда — за чужих.       А Годжо, чёрт его дери, свой. В этом-то ирония. Годжо для неё, несмотря на всю злость и обиду, всегда был и будет своим. И сейчас её долг превыше былых обид, колющих в глазах солёными слезами.       Босые ступни вязнут в подсыхающей крови, стягивающей кожу. Утахиме смотрит на свои грязные ладони, сжимает их в кулаки и делает первый взмах.       — Чёрт, — шипит Утахиме, чувствуя острый импульс, прошивающий позвоночник. Без Гакуганджи тяжко. Техника требует музыки, а окислившиеся мышцы почти деревенеют. За каждым движением следует боль; она обжигает все внутренности, превращая кровь в кипяток, а органы в варёное мясо. Именно так себя чувствует Утахиме, хоть это не она мертва. Не она остывает на столе, облечённая в абсолютную пустоту. Это не она смотрит в потолок погасшими, стеклянными глазами. Это не её волосы вымочены в подсохшей крови. Не её губы испустили последний вздох часы назад.       Это и не её внутренности лежат под столом, в ногах Сёко, но отчего-то именно Утахиме чувствует себя донельзя выпотрошенной.       И она продолжает танцевать, превозмогая боль, льющийся пот и мучительную тошноту. Шаг за шагом, поворот за поворотом, взмах за взмахом. Картина расплывается мутным пятном перед её глазами; реальность ускользает, как гладкий шёлк из пальцев. Утахиме чувствует, как постепенно начинают кислить на языке крохи чужой проклятой энергии, и понимает — получается.       Ещё немного. Ещё один взмах, шаг в сторону, крутой поворот. Цепкий взгляд сквозь туман — Сёко тоже старается, тоже обливается потом от того, как крепко смерть обнимает Годжо, держит подле себя, точно донельзя ревнивая жена. Её проклятая энергия сливается с техникой Утахиме и, переливаясь меж собой гремучим коктейлем, яркой вспышкой обволакивает тело Годжо.       Утахиме крепко жмурится, кожей ощущая гнилое дыхание смерти. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Она вытягивает ладони к потолку, точно в молитве, и, кажется, молит по-настоящему. Молит, чтобы этот идиот вернулся. Молит, чтобы спас, защитил, как и обещал. Молит, потому что больше никто не сможет, кроме него; потому что другого сильнейшего шамана современности нет. Утахиме разбивается в пух и прах ради учеников, ради коллег, ради всего человечества и ради себя, потому что она тоже, чёрт возьми, хочет жить.       Громких выдох срывается с её треснутых губ, пока она, раскрыв рот, жадно глотает воздух. Надышаться невозможно, лёгкие болезненно пульсируют, сокращаясь, а грудная клетка горит огнём. Загнанное сердце колотится, точно бешеное, пока в босые ступни втыкаются тысячи иголок.       Утахиме смаргивает влагу, вытирает предплечьем мокрый лоб и осторожно подходит к Сёко. Её больше не волнуют внутренности на полу, не волнует кровь и прочая мерзость, вызывающая пару мгновений назад острую тошноту. Всё, что сейчас важно, — это Годжо.       — Получилось? — хрипло тянет она.       — Раны затянулись, но остались шрамы, — тихо отвечает Сёко. — Но я смогла восстановить ядро, — выдыхает она сквозь ухмылку. — Благодаря тебе.       Утахиме ничего не отвечает, лишь кивает головой, а затем нахмуривается и тянется рукой к своей переносице.       — Всё в порядке?       — Да, — она размазывает меж пальцев капли крови и шмыгает носом. — Просто перенапряглась, — отмахивается, выдерживая хмурый взгляд Сёко. — Через сколько он очнётся?       — Сердце бьётся медленно, — поджимает губы. — Но бьётся.       Утахиме снова кивает, а затем подходит ближе, к изголовью стола — прямо к голове сильнейшего шамана современности.       — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Сёко.       — Смотрю, — хрипит Утахиме, скривив губы, словно в отвращении. — Смотрю, как идиот, который вечно хвастался своей силой, не смог отразить удар, — хмыкает она, всплеснув руками. — Ты слышишь меня? Столько лет кичился своей силой, говорил мне гадости, кошмарил меня почём зря. Не видел во мне шаманки, но, в итоге, попросил меня о помощи. Дважды. Так что ты мне должен, Годжо. А учитывая, что я спасла твою шкуру, ты мне охренеть как теперь обязан. Ты просто зазнавшийся мудак и ты заслуживаешь того, чтобы тебе настучали по башке, но не так, — она качает головой, не сдерживаясь в коротком, горьком смехе. — Не так. Ты не достоин смерти. Ты должен жить и защищать, иначе зачем тебе вообще жить?! Зачем шаманам жить?! Твои ученики нуждаются в тебе, так что хватит строить из себя спящую красавицу, конченый ты мудак. Вставай и иди сражаться. Иди сражаться, потому что там, — Утахиме резко вскидывает руку, указательным пальцем показывая на дверь. — Там гибнут наши товарищи. Наши ученики. Твои ученики. Спаси их, Годжо! Спаси всех нас, чёрт тебя дери!       Последняя фраза слетает с губ, точно плевок. Утахиме замолкает, преисполненная собственной пылкостью. Она струится по венам, точно лава по вырытым каналам. В желудке что-то больно скручивается, в висках пульсирует. Кровь, текущая из носа, засыхает на треснутых губах.       Утахиме отходит на стола, кидая уставший взгляд на замершую в удивлении Сёко.       — Давно хотела ему это сказать, — пожимает плечами, не сдерживая неловкой улыбки.       — Ну, сейчас прям самое время, — хмыкает Сёко, подталкивая ногой к себе стул и устало плюхаясь на него.       Утахиме брезгливо одёргивает косодэ и расправляет затёкшие плечи. Голова гудит так громко, что впору оглохнуть. Колени подгибаются и болит поясница; глаза режет сухость, а в глотке застревает тяжёлый ком.       Время идёт отвратительно медленно — каждая секунда ощущается острыми когтями по коже. Сердце замирает от каждого шороха; напрягается слух, и тошнота, не ослабляющая хватку ни на секунду, подкатывает обратно к горлу.       Сёко копошится в карманах, поджигает сигарету и с плохо скрываемым наслаждением выдыхает. Дышать и так нечем, но Утахиме не возмущается, нет. Она прекрасно понимает, насколько сейчас каждый из них нуждается в потакании собственной слабости. Пусть маленькой, никчёмной, но всё же слабости.       Утахиме тоже хотела бы сейчас окунуться с головой в свою слабость — открыть банку холодного пива, запенившегося от резкой встряски, плюхнуться на диван, перед этим хорошенько распарив себя в горячем душе, закинуть ноги на маленький столик и осушить банку залпом, а после — посмотреть хороший фильм и пойти спать в чистую, свежую постель. Закутаться с головой в мягкое одеяло и не воспоминать, не вспоминать, не вспоминать.       Но вместо этого Утахиме берёт чистую тряпку и вытирает ею ладони. Запёкшаяся кровь размазывается по гладкой коже разводами; корки застревают под поломанными ногтями. Она давно поборола дурацкую привычку грызть ногти, но сейчас буквально плавится от желания выковырять всё.       Но вместо этого она лишь отходит к умывальнику, дёргает за вентили и чертыхается.       — Воды нет, — сухо сообщает Сёко, закуривая вторую сигарету и протягивая пачку. — Будешь?       Утахиме качает головой и устало облокачивается на раковину. Сигареты — меньшее, что ей сейчас нужно, но вот от банки крепкого пива она бы не отказалась. Пожалуй, даже от двух банок крепкого пива.       — Долго он ещё будет лежать? — угрюмо тянет она и опускает взгляд в пол. Глаза щиплют, будто в них кинули горсть песка. Сухой язык отдаёт кислотой и желудок больно урчит. — Я на секунду подумала, что мои слова смогут его пробудить…       — Правда? — хмыкает Сёко. Без насмешки и подколки. Утахиме слышит в её смешке малую долю надежды и понимает, что та разделяла с ней эту надежду.       — Да, — кивает, поджав губы. — Как наивно. Думаешь, он бы услышал?       Сёко не успевает ответить, а Утахиме не успевает скопировать её ухмылку. Обе подрываются на месте, точно заминированные, стоит нависшей, густой тишине рассеяться в сиплом, режущим перепонки голосе.       — Услышал.       Утахиме давится спёртым воздухом, не в силах выдавить из себя ни слова. Сёко отскакивает к стене в одно мгновение, будто опасаясь быть спутанной с врагом.       Они обе, точно голодные собаки, въедаются взглядами в каждое движение Годжо. Вот он медленно поднимается на секционном столе, разминает шею, плечи, опускает длинные ноги на пол. Сжимает и разжимает ладони, промаргивается. И молчит, оглядываясь.       Каждая секунда его молчания режет её взмокшую кожу, как лезвие, спрятанное под язык. Так она себя чувствует.       Утахиме никогда прежде не помогала вернуть кого-то с того света. И не просто кого-то, а сильнейшего шамана, убитого далеко не пулей в лоб, а расчленённого и почти обескровленного. Утахиме опасается самого страшного — режима берсерка, в который впадают шаманы, когда смерть настойчиво целует их в губы. Она опасается, что Годжо, отчаянно преследуя цель одолеть Сукуну, разнесёт тут всё, не разобрав, кто свой, а кто нет. Понесётся нещадным ураганом по этажам, убивая своей техникой каждого, кто попадётся на глаза. Бедствием вселенских масштабов превзойдёт Сукуну и станет самым страшным в истории ожившим мертвецом.       Утахиме опасается.       — Ты рот-то прикрой, а то насекомых проглотишь.       Кажется, что зря.       Громко клацнув зубами, она с облегчением понимает: это всё тот же Годжо.        — Придурок, — срывается с её губ раньше, чем она успевает отдать себе в этом отчёт. В предательски дрожащем голосе сквозит облегчение. В глотке застревает глухое рыдание, сотканное из напряжения, лежащего на её теле свинцовой тяжесть. Утахиме сжимает кулаки до ярких отметин от ногтей и до боли прикусывает губы, а потом вздрагивает, когда Сёко, тепло улыбнувшись, кладёт руку ей на плечо.       — Все любезности потом, — тут же отсекает Годжо, резко встав на пол и выпрямившись. Он окидывает их двоих хмурым взглядом, отливающим сталью, и говорит — сухо, твёрдо, будто не с коллегами, а с подчинёнными. — Докладывайте.       Утахиме сглатывает вязкий ком, раскрывает губы, но тут же стопорится, перебиваемая Сёко.       — Ты был мёртв и расчленён, — пожимает плечами она. Прямо в лоб, без промедления, без подготовки. Утахиме косится на неё, не зная, как реагировать.       — Я это понял, — сухо, без тени эмоций. Собственная смерть его ничуть не пугает. Утахиме видит в его холодных глазах чётко расставленные приоритеты. Он спрашивает не о себе, а о бое. — С Сукуной что?       — Он продолжает убивать и разносить всё на своём пути, — хрипит Утахиме. — Мы не знаем, кто именно сейчас с ним сражается, но знаем точно: им нужна твоя помощь.       — Всем нужна, — хмыкает Годжо, дёрнув уголком губ. Утахиме не сразу замечает в его усмешке острую ноту горечи, обжигающую её задеревеневший язык. Впрочем, полностью распробовать вкус эмоции у неё не получается. — Иджичи здесь. Он сможет тебя телепортировать, пока создаёшь Фиолетовый. Я думаю… — Утахиме на мгновение поджимает губы, оценивая свои силы, а затем твёрдо цедит: — Я задействую Запретную Зону ещё раз.       — Не стоит, — отсекает он. — Ты на пределе и едва стоишь на ногах. Пусть Сёко тебя подлечит. Дальше я сам.       — Но… — Утахиме не успевает ничего ответить. Холодная, точно чешуя замороженной рыбы, ладонь опускается на её руку, едва сжав. Сёко смотрит на неё цепким взглядом, на котором ярко читается «остановись». Утахиме замолкает, сглотнув вязкий ком. Опасливо глядит то на неё, то на Годжо.       Она хочет спросить, в порядке ли он, но прикусывает губы. Вопрос настолько глуп и неуместен, что Годжо наверняка рассмеётся ей в лицо, кинет колкость и выставит на посмешище.       Годжо искренность в её вопросе вряд ли почувствует. Он заметит лишь испуг и скривит губы в едкой ухмылке. Сыронизирует, что если она так боится, то лучше уж спряталась бы в подвале и сидела бы там безвылазно. Поэтому Утахиме молчит и лишь провожает его пристальным взглядом, зная, что следующие минуты битвы будут тянуться, как века.       — Почему ты меня остановила? — шепотом спрашивает она, когда Годжо скрывается за дверями морга.       — Сейчас не время препираться, — выдыхает Сёко, хлопая себя по карманам. Утахиме делает пару шагов в сторону, когда та, нащупав зажигалку с пачкой сигарет, суёт одну в рот и зажигает подрагивающими пальцами. — Да и к тому же…       — Что?       — Нет, — качает головой. — Показалось, наверное…       Утахиме смеряет её хмурым взглядом, но ничего не отвечает. Сёко устала, оттого, может, и вправду ей «что-то» показалось. Утахиме не хочет выпытывать что именно, когда и где, у них обоих нет на это сил. Мысли о битве занимают всё место, вынимают душу, обливают нервы кислотой. Время тянется, тянется и тянется.       Утахиме, не в состоянии противостоять полному бессилию, медленно опускается на пол. У неё нет сил даже пошевелиться. Морг уже не кажется ей чем-то мерзким и отвратным, хоть и на полу подсыхают внутренности. Иронично, что Годжо с ней даже сейчас. Она едва сдерживается, чтобы не засмеяться от этой мысли. Нервы настолько расшатаны, что даже самая отвратительная шутка кажется до ужаса смешной.       — Может, сигарету? — хмыкает Сёко.       Утахиме в самом коротком шаге, чтобы послать всё к черту и согласиться. В шаге, чтобы затянуться до голубых звёзд перед глазами.       И она почти кивает, растягивая бледные губы в усталой улыбке, как в пол ударяет мощный импульс, заставляя её подпрыгнуть вместе с Сёко.       Землетрясение настегает их так внезапно, что те едва успевают схватиться за стол, чтобы не упасть. Утахиме крепко хватает перепачканный стол, испуганно поглощая каждый грохот, раздающийся где-то вдалеке.       Она насчитывает десять мучительных секунд, прежде чем всё так же стремительно затихает. Не успев даже толком прийти в себя, Утахиме срывается с места, точно подорванная, несётся вдоль коридора, не слыша позади Сёко, не слыша ничего и никого. Она выбегает на улицу, чувствуя, как страх застревает у неё в глотке. Некогда голубое небо окрашивается в бордовое марево.       Последнее, что Утахиме видит — огромную вспышку, точно взорванная бомба.       Последнее, что она чувствует — мощную ударную волну, откидывающую её к стенам здания.

***

      Прохлада, накрывшая горящие щёки, точно холодная ладонь в знойную жару, кажется актом немыслимого милосердия, со всей искренностью подаренного жизнью.       Размеренное пиканье приборов приглушает гулкий стук в ушах, так яро напоминающий церковный набат. Веки, налитые свинцовой тяжестью, больно покалывают, но Утахиме всё же удаётся разлепить их.       Яркий свет режет обжигает сетчатку глаз, заставляя зажмуриться до слёз. В глотке застревает судорожный вдох; он давит на грудную клетку. Утахиме чувствует своё тело так, будто оно весит целую тонну — невозможно поднять руки, грузная голова едва ли поворачивается. Впрочем, ей не нужно оглядываться — у неё нет сомнений, где она.       Все больничные палаты под копирку — ровные стены, выкрашенные в идеальный белый. Больничная койка на колёсиках с подъёмной спинкой. Утахиме чувствует под ладонью пульт, но не спешит нажимать на него. У неё едва хватает сил, чтобы подать голос.       Слабые голосовые связки едва слушаются; лишь отдают едва слышимой хрипотцой. Утахиме только размыкает губы, чтобы хотя бы постараться изо всех сил кого-то позвать, как в палату входит Сёко, прервав её так и не начавшиеся тщетные потуги.       — Рада, что ты очнулась, — приветствует она ровным, до боли свойственным ей тоном.       Утахиме в своих эмоциях — открытая книга. Не умеет их скрывать и сдаётся всегда с потрохами. В её глазах читается множество вопросов, и Сёко, осторожно сев рядом на постель, по привычке охлопывает себя по карманам.       — Ой, я забыла, что ты не любишь, когда я курю рядом, — хмыкает она, сложив руки на груди. — Да и было бы некрасиво курить с той, кто только вышел из комы, да? Утахиме едва слышно хрипит.       — Тебя хорошенько потрепало, но всё обошлось, — кривит губы в слабой ухмылке, снова хлопает себя по карманам и чертыхается. — Прости, я всё забываю, но ты уж пойми, с такими нервами не курить — выше моих сил.       Утахиме понимает. Правда, понимает. После случившегося любой бы закурил, запил, пустил бы по вене. Утахиме не осуждает, нет. Она сама не прочь бы опрокинуть пару бутылок чего-нибудь крепкого, даже если до бутылок придётся ползти по грязному полу. Желание чешется под кожей, в венах; крутится в голове назойливой мыслью. Утахиме собирает в кулак всю свою волю, чтобы прошептать:       — С… Сё…       — Не напрягайся, — тут же отсекает та, положив ладонь на её плечо. Утахиме качает головой — нет, она всё-таки договорит.       — Да… — слабый вдох, — вай на… пьём…ся…       Сёко ошарашено таращится, как будто она предложила не выпить, а забиться в какой-нибудь подворотне и заколоться вусмерть. Впрочем, её удивление не длится долго. Оно тут же спадает, когда события минувшего полгода проскальзывают в голове. Разбушевавшийся Сукуна в теле Юджи, похоронивший половину Сибуи в руинах. Внезапно возникший из неоткуда Сугуру, который вовсе и не Сугуру. Смерть Мехамару и горькие слёзы Мивы, за которые Май поклялась отомстить, а потом погибла, отдав всю себя своей сестре. Смертельная миграция, множество пролитой крови за шанс вытащить Годжо из темницы, десятки загубленных жизней, кровавая бойня, развернувшаяся в Синдзюку…       Да, выпить и закурить — этот слабый минимум, который можно сделать. Сойти с ума и уехать в богадельню — теперь не такая уж и плохая идея.       — Только если разрешишь мне покурить, — хихикает Сёко, стойко вынося хмурый взгляд Утахиме. Она всё же сдаётся: слабо кивает и кривит губы в недовольстве.       Сёко, довольно светясь, вытаскивает пачку и, быстро прикурив сигарету, выдыхает дым в потолок.       — Кайф, — с упоением тянет она.       — Что… — Утахиме тяжело сглатывает, — с Годжо?       Сёко меняется в лице в мгновение. Блеск, горящий в её тёплых глазах, почти потухает, губы сильнее сжимаются на смятом фильтре сигареты.       — Он в порядке, — сухо тянет она, но Утахиме слышит в её дрогнувшем голосе ноты тревожного опасения. — Точнее, будет. Я надеюсь.       — Что с ним? — Утахиме не сразу понимает, что выдохнула фразу полностью с первого раза. Горло режет тупой болью, а в желудке скручивается спазм.       — Ему нужно время, — пожимает плечом Сёко, облизнув губы. — Всем оно нужно, но ему — в особенности.       Утахиме пригвождает её ярким взглядом, на котором отчётливо, огромными буквами читается «расскажи мне».       — Не волнуйся. Всё будет хорошо.       Она не знает, кому Сёко это говорит — ей или самой себе. Знает только, что ложь это всё. Сладкий самообман, припорошённый отчаянной надеждой, сочащейся из каждой дыры в душе. Как прежде уже ничего не будет, но они обе надеются — сильно, пылко, наивно, — что всё правда будет хорошо.       Утахиме, превозмогая тяжесть, кладёт ладони на свой урчащий желудок, смаргивая предательские слёзы. Пережитое клокочет в её грудной клетке; в глотке дрожит истошный крик. Она думает о погибших, думает о предательстве Мехамару и о громких слезах Мивы, пролитых в холодном вагоне поезда.       Она думает обо всём — и эти мысли бомбят её голову, точно снаряды. Усиливают желание напиться вусмерть.       Утахиме отворачивается к стене, оставляя Сёко выдыхать прогоркший дым в потолок. Каждый думает о своём, но мысли у них общие.       Как бы сделать так, чтобы всем было хорошо, и при этом самим не сойти с ума.       Такая вот ирония.

***

      Время течёт сквозь пальцы, точно песок, царапающий мелкими песчинками тонкую кожу. Так это ощущает Утахиме, когда отмеряет бутылкой крепкого саке успешно прошедшую неделю. Никто не сошёл с ума, никто ни с кем не подрался, никто не услышал голоса в голове. Худшее, чего опасалась Утахиме, не случилось. Ученики стойко вынесли бой и, стиснув до скрежета зубы до, продолжили жить дальше.       Утахиме думает, что в современных реалиях это можно считать успехом. Душа Мегуми, пережив кромешный ад, не распалась на тысячу осколков и не исчезла, оставив после себя лишь выжженное поле боли. Мегуми цел, относительно здоров; продолжает свою деятельность шамана вместе с Юджи. Ну, это насколько ей известно со слов Сёко.       Они редко видятся, но если видятся, то перемывают косточки всем и каждому. Обсуждают, кто как себя чувствует, как себя ведёт, не сходит ли с ума. Сплетни теперь у них такие — никому не интересно, кто с кем расстался и переспал. Вот не отъехал ли кто крышей, не убил ли кого, захлебнувшись яростью, — вот это уже куда интереснее. Ценности и приоритеты сместились. Вот так оно бывает.       Вчера ты ненавидишь, а сегодня благодаришь всех богов, что он жив.       Утахиме дёргает головой, когда эта мысль вспыхивает в её голове, точно спичка. Она никогда не высказывала Годжо своих опасений после битвы — и не потому, что не могла, а потому, что не знала его реакции. Непредсказуемость, свойственная ему с момента его первого вдоха, сейчас доходит до своего пика и пугает пуще прежнего.       О Годжо известно мало. Его помпезность и раздражающее умение быть везде и всюду тоже значительно снизились. Утахиме списывает это на усталость — тяжело быть и учителем, и директором, и тем, кто держит весь магический мир на своих плечах. Она понимает.       Непросто жить с мыслью, что ты был расчленён и чертовски мёртв. Утахиме даже представить боится, как они окутывает грузную голову Годжо. Потому и понимает его чисто по-человечески, хоть и думать об этом дольше пары минут не хочет.       Гакуганджи не может быть и старейшиной, и директором киотского колледжа, и директором токийского колледжа одновременно. Кто-то должен взять бастион с токийскими шаманами на себя. Со слов Сёко, Годжо не стал долго раздумывать, и это удивило всех. Ускользающий от ответственности и скидывающий половину обязанностей либо на учеников, либо на Ичиджи, он удивил всех, кого мог своим решением. И в то же время насторожил, потому что огромная доля тяжёлой ответственности легла на его плечи.       Ни Сёко, ни Утахиме — никто — не знает, что у него в голове. Никто туда не лезет. Туда вход закрыт. Оцеплен красной лентой, обвешен вывесками с огромной надписью «не лезь». Предупреждение на каждом углу. Никто не рискнёт, а если рискнёт — обожжётся в мгновение ока. Утахиме это тоже понимает.       Лишь в глубине души надеется, что Годжо найдёт умиротворение и справиться со всеми демонами в своей голове, как справляются его ученики, и её ученики, и их коллеги. И она сама.       Жизнь продолжается — такая, какая она есть. Новый мир несёт в себе перемены, с которыми придётся привыкать и приспосабливаться. Утахиме знает, как это делается не понаслышке.       Правда, есть в этих изменениях кое-что приятное, совсем не пугающее, не вгоняющее в напряжение, а наоборот притягивающее к себе.       Нового учителя в киотском шаманском колледже она примечает не сразу. Но по-настоящему обращает внимание лишь тогда, когда пообщавшись с ним с месяц, начинает чувствовать надёжность. Дайго Хидео — непримечательный шаман, чьи техники не отличаются никакой особенностью. Зато Хидео уважительно относится к своим ученикам и к своим коллегам. Он учтив, галантен, интересен. За несколько месяцев общения с ним Утахиме успела почувствовать себя не просто выжившей шаманкой, отмеряющей выпивкой удачное окончание недель, а настоящим, живым человеком.       Позабыв терпкий вкус заинтересованности в ком-то, она снова почувствовала себя интересной. И ей этого достаточно, чтобы согласиться на чашку кофе в тёплый весенний вечер, а после — на прогулку в парке, усеянном длинными фонарями, свет которых купается в красиво уложенных волосах Утахиме.       Её изящная, аккуратная ладонь вложена в его, мужскую, тёплую и надёжную. И пока слабый, осенний ветер тянет с оживлённых улиц запах выпечки и кофе, их обветренные губы тянутся навстречу друг другу.       Утахиме позволяет былой скованности отпустить себя. Позволяет себе сделать полноценный вдох новой жизни, спустя столько времени попыток построить её заново.       Она чувствует весенний ветер на своих пунцовых щеках; лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Видит влюблённый взгляд Хидео и понимает, что хочет провести с этим человеком всю свою жизнь. Вот так оно бывает.       Она думает об этом, а потом ёжится и вздрагивает. Лопатки простреливает острая боль, как будто кто-то полоснул ножом по ним. Утахиме резко разворачивается и испуганно озирается по сторонам.       — Утахиме-сан? — тихо тянет Хидео. — Всё хорошо?       — Д-да… — выдыхает она, на секунду нахмурившись. — Наверное, показалось…       — Что показалось? — озадаченно спрашивает он, но с губ не сходит улыбка. Утахиме закутывается в неё, как в мягкий плед студёной зимой.       — Да ничего, — хмурость спадает с её лица в тот же миг, когда она поворачивается к Хидео.       Они оставляют этот разговор. Утахиме, сощурив нежный взгляд, отвечает на ещё один мягкий поцелуй, а в голове крутится, грызётся, пестрит яркое опасение.       Ей показалось, что она видела чью-то большую тень, отчего-то непомнящую ей живого призрака, о котором она давно уже не вспоминала.