Часть 2

      Привет. С прошлой встречи я тебя заинтриговал рассказом с о своей «совершенной форме». Видимо настолько сильно, что ты меня донимаешь ими. Хочешь увидеть её. А чем тебе мой облик безобидного дедушки не угодил? Не красивый? А я ведь старался. Если нет, тогда не понимаю к чему просьбы принять иной облик. Тот я ужасен, поверь. Хочешь представить- вот тебе фотографии виндиго, я почти так и выглядел, мне некогда превращаться. И что, что нам спешить некуда? Поучше вопросы задавай.       Ты спросил про мою физиологию, массовые убийства, про моё воспитание, про моё отношение ко всему этому… Слушай, а ты неугомоним. Я думал будешь мирным собеседником, поэтому и впустил к себе.       Про заказы могу. Что-что говоришь? Почему мне про убийства легче говорить, чем про личные переживания? Смешно, ха-ха. Как можно говорить, то чего нет? Не оценил? Ну и ладно, мне надзирательница всегда говорила, что я не умею шутить, видимо на биологическом уровне.       Заказы я выполнял ещё с юных лет. Как я уже рассказывал, у меня была липовая семья. Я с ними виделся лицом к лицу лишь по расписанию, в остальное время «я занимался уроками», «мама работала на кухне или в саду», «папа был на работе». Это были официальные версии для любопытных соседей.       Помню лишь однажды мы встретились не по расписанию. Я вышел из комнаты налить себе воды, а мои родители сидели в гостиной и смотрели в пустоту, хотя был включён телевизор. Тогда впервые я и задумался а действительно ли они люди, но меньше знаешь, меньше сольешь, поэтому мне больше ничего не известно.       Вместе с утренней газетой нам доставляли письма с указом действий. Такие письма мы могли и в иное время суток получить.       Моими первыми заданиями не были убийства, только поджоги, преследование и самое жестокое — заминирование, но тогда пострадали не мирные граждане, а некоторый круг лиц, который, так выразимся, нам мешал. Конкуренты, политики, беспечные сотрудники.       Тогда я был уверен что не несу ничего ужасного и выполняю свой долг. Я был уверен, что эти люди были сами виноваты в своей участи. Нечего же лезть в чужие проекты, пытаться их остановить или сливать информацию, верно? Возможно, на моё мировоззрения вовлияла надзирательница, для неё что ни смерть, то на счастье. Я не преукрашиваю.       Как-то один наш подопытный мальчик упал с кушетки насмерть. Она хохотнула от такой нелепой смерти и сказала «на счастье», будто бы сейчас не человек помер, а тарелка сломалась. Интересный у неё юмор, согласись?       В остальное время от заданий я ходил в школу как все обычные дети и учился. Домашнее задание я выполнял очень быстро, а программу школьную знал на зубок. Чтобы сильно не выделятся, я намеренно хуже писал экзамены и домашние задания. Успеваемость моя была средне- положительная.       Поначалу я скептично относился к своей участи, считая других детей людьми себе недостойными. А потом мне начало нравится их общество. Куда приятнее общаться с более предсказуемыми и безобидными личностями, нежели с моими коллегами и начальством. Время школы я воспринимал как отдых для мозга.       Хоть моя надзирательницы была против, что я слишком много расслабляюсь, ничего с этим она сделать не могла. Если бы я не ходил на занятия и не общался с «ровесниками», то вызвал лишние подозрения. Я искренние ликовал, ведь впервые я увидел, что и она не всесильна и не будет всё идти по её плану.       Во мне начал просыпаться бунтарь. Поэтому я намеренно начал записываться на разные мероприятия, конкурсы, помогать одноклассникам с домашней работой.       А потом мне сделали выговор. Начальство было недовольно что я вечно везде свечусь, хотя по изначальному плану я должен был быть самым серым и напимичательным ребёнком. Так что с самовыражением пришлось покончить. А наказание за оплошность мне выбрала надзирательница.       Как сейчас вспоминаю эту боль. Меня нагрузили отработками. Вколывали иглы в моё тело, заставляли принимать различные препараты и смотрели их эффект на мне. Я молчал, заглушая в себе эмоции. Я впервые захотел реветь. От боли, усталости. Я не понимал эту несправедливость. Я и так с раннего детства работал так, сколько не должен работать ни один взрослый человек. У меня не было выходных, друзей, с кем можно поговорить ни о чём. И я наконец-то это получил и лишь хотел совмещать с работой. Я хотел отдыхать. Получать похвалу и неважно сделал ли я мелочь или выдержал огромную дозу радиации. Но мою волю снова сломали. И впервые я возненавидел себя за то, что этого им позволил.