|V

Клосенька прошла вглубь квартиры, сворачивая в сторону гостиной. Там было пустовато, оно и понятно, девушка в квартире не жила. Иногда приходилось переночевать или переждать чего, но часто тут не задерживалась. Вадим сидел на диване, обхватив окровавленную голову руками. Было видно, что ему очень больно. Однако он не мог показать свою слабость перед той, которой считал близкой сердцу. Фауст заглянула в тумбочку. Достала жестяную коробочку в которой лежали бинты, марли и прочие лекарства. Понадеялась, что перекись ещё не выветрилась. Не часто она заглядывала в аптечку. Шатенка садится рядом с Желтухиным, начинает обрабатывать открытую кровоточащую рану в светлых волосах. Парень едва морщится, иногда тяжело дышит. Но молчит. Всё это происходило в такой тяжелой тишине, что, казалось, вот-вот произойдёт что-то ещё. Раздался звонок в дверь. Клосенька на секунду замерла, после продолжила подлечивать бедолагу. Звонки не прекращались. Фауст уже прокручивала в голове кто бы это мог быть. Наврят-ли это мог быть Кащеев. Он обычно ещё и ногами дверь отпинает. Так, что вмятины останутся. А больше и некому... Точно, Суворов! Черноглазка заканчивает обработку раны и оставляет Вадима в одиночестве. Подходит к двери, смотрит в глазок. И правда, это же Вова! Клосенька чуть медлит. Думает. Вдруг кто подговорил и сейчас за его спиной стоит, только и ждёт, чтобы девушка дверь открыла. Но всё-таки ключ в скважине проворачивает. Дверь открывает. - Привет, Клосюнь, я уже думал ты не дома, - Суворов улыбнулся. Глаза его блестели от радостной для него встречи. В руках сжимал какой-то пакет. - Тут Диляра просила передать, ты сегодня не пришла в музыкалку, - Фауст нахмурилась. Точно, она же сегодня должна быть на сольфеджио сразу после школы. Совсем всё в голове перепуталось. Скоро ещё этот отчётный концерт. И вот как ни кстати, у неё приличное количество долгов. Могут и допуск не дать. Тогда точно год впустую. Мать Павла уже пару лет не платила за её кружки и секции, поэтому приходилось самой как-то крутиться. Лишний год в музыкальной школе был шатенке не по карману. А закончить стоило. Кто знает, как потом повернётся её жизнь. - А, блин, извини, я что-то совсем про это всё забыла, - Клосенька слегка тряхнула головой. Пушистые каштановые волосы качнулись, развевая слабый медовый аромат от недорогого шампуня. - Да ну, главное долги закрой, всё нормально будет, - Вова неловко переминался с ног на ногу, стоя на пороге. Фауст не могла пустить его внутрь. Нужно было спровадить товарища по несчастью. - Диляре спасибо, ты это, Вов, не обижайся, я после смены, устала очень. Давай в другой раз как-нибудь поговорим, м? - внутри Клосеньки быстро нарастала тревога. Чем дольше они так стоят, тем больше шансов, когда пересекутся Суворов и Желтухин. Этого шатенка хотела меньше всего на свете. Ещё не хватало того, чтобы окончательно со всеми разругаться. Вова понимающе кивает, Фауст облегчённо выдыхает. Всё-таки в этом плане умелый пианист был на удивление понятливым и не настойчивым. Черными коготками перехватывает пакет и другой рукой облокачивается на дверь и чуть прикрывает. Суворов хотел что-то ещё сказать, но Клосенька кидает короткое: "пока", закрывает дверь на засов. Чуть медлит. Слышит, как открывается соседняя дверь. Чертыхается где-то у себя в мыслях. Опять этот Кащеев, как же он ей уже надоел. Надо было послушать Вадима и идти к нему на квартиру. Там неприятных гостей она бы точно не встретила. Слышит как спотыкается Суворов. Павел снова в своём репертуаре. Вот поэтому Клосенька и не приглашает никого к себе на квартиру. Да и вообще, не говорит, где живёт. Наглый сосед уже всех отвадил от жилья сироты. Тем не менее, дверь в подъезде хлопнула. Значит Вова благополучно ушёл. Фауст устало потирает холодные ладони. Взгляд чёрных глаз встречается с пронзительным товарища. Правду говорят, будто есть люди, которым слова не нужны, всё во взгляде прочесть можно. Вадим входил в это число избранных. Шатенка лишь приподнимает бровку, изображая недоумение: "мол, чего такого?". И Желтухин читает мысли. По лицу видно - злится. - Что он тут трётся? - парень не особо церемонился. Каждое слово будто отпечатывалось на подкорке, резало по ушам. Шатенка опирается спиной о дверной косяк. Вспоминает, что завтра к первому уроку. Чёртова школа. Обречённо вздыхает. Ей нет смысла врать. Пусть Желтухин знает. Возможно, Вова будет у него на карандаше, но пусть всё решится тет-а-тет, а не как этим вечером в подворотне, заканчиваясь кровью и травмами. - Мы с ним вместе в музыкалку ходим, сегодня не пришла, его мама переживает, - черноглазка с трепетом говорит "мама" и резко замолкает. Кто бы мог подумать, что мачеха товарища по музыкальной школе станет ей очень близка. Но Клосенька больше не может слепо доверять. Один раз уже обожглась. Хоть и понимает, что всю жизнь себя всё равно в футляр не засунешь, не оградишься от людей и создаваемых ими проблем. - Это получается он так каждый раз к тебе приходить будет? - Желтухин был очень недоволен визитом Суворова. Казалось, ещё чуть-чуть и он выйдет из себя. Фауст как назло дверь на засов закрыла. Да нет, её друг на такое не способен. Не способен ударить, причинить боль. Схватить бесцеремонно, в лицо пустить клубы перегара и держать за пояс пальто, нависая над бедолагой несколько минут. Как это любил делать её весьма навязчивый нахальный сосед. И снова все мысли к нему сходятся. Черноглазка удрученно вздыхает, смотря уставшими блестящими глазками в душу Вадиму. - Вадим, у меня всего полгода осталось до зачётного концерта. Не думаю, что удастся в следующий раз пропустить занятие. Кащеев ему уже ввалил, больше он сюда не сунется, - вспоминает трусливого Вову. Как убежал, когда к Клосеньке пристали хулиганы. Но она убежала. Благо, ребята не сильно спортивными оказались. А вот поступок Суворова в голове засел какой-то обидой. И вроде понять его можно: только дунь и рассыпится бедняга. Не чувствовала шатенка рядом с ним покой и умиротворение. Точно не на безлюдных вечерних казанских улицах. - Клосюнь... - Желтухин понимающе кивает, задерживает взгляд на её бледных худых руках. Замечает, что маленькая Фауст давно расти перестала. Вроде и ест, да толку мало: хрупкая и полупрозрачная ходит. Жалко ему становилось девчонку. Но помочь никак не мог. Не знал, что бы такого сделать, чтобы получить хотя-бы мимолётную улыбку. И смотрит она на него так печально. Сердце кровью обливается. А по-другому та и не может. - А, точняк, тебе же завтра тоже в эту богодельню, сейчас я тебе постелю в гостиной. Ты же не против? Если разложу диван будет просторнее, честно, - Клосенька решила ретироваться. Всё-таки каким бы закадычным другом он для неё не был, в голову ему залезть шатенка не могла. Вроде и хороший, порядочный парень. И привычек нет вредных и с улицей не шастает. Но порой взгляд его жгучий пугал её до чёртиков. Так на неё ещё никто не смотрел. Черноглазка достаёт запасной комплект постельного белья. Отцовский комплект. Раскладывает без сожаления. Папы больше нет, а вещи пусть без дела не пылятся. И всё-таки сердце маленькое удар пропускает, когда тонкие пальцы хлопковой ткани касаются. Вот сейчас он приедет с работы. А она уже постелила ему на диване. Ужин подогрела, прибралась в квартире. И сидит ждёт в прихожей на тумбочке. Дверь с засова снимает. Но он больше не придёт. Его больше нет. Клосенька заканчивает застилать простыню, оборачивается к Вадиму. В глаза не смотрит. Чувствует на себе его взгляд тяжёлый, полный сострадания и жалости. Вот только жалеть её не надо. Не настолько она жалкая. - Там в пакете возьми перекусить, ты извини, сегодня без ужина, устала немного, - снова чуть крутит головой, смахивая пушистые каштановые волосы с глаз в стороны, - я всё равно не буду есть, так что не стесняйся. Спокойный ночи, желток, - на последнем слове у обоих уголки губ непроизвольно поднимаются. У Клосеньки из-за смешного прозвища. А Вадим просто доволен, что смог хоть немного развеселить шатенку. Желтухин остаётся на диване. Клосенька выключает свет в зале и выходит за дверь. Идёт на кухню. Сама кухня небольшая, скорее даже крохотная. Но не менее оттого уютная: синяя крашеная стена, белая плитка, четырех местная комфорка и стол, на котором в уголке стоял чайник и чашечка с засохшим печеньем. Маленькая Фауст свет не включает. Лишний раз старается не тревожить сон товарища. Садится за кухонный стол на единственный стоящий стул в углу. Черные сонные глаза прикрывает. День выдался даже чересчур насыщенным. ***** Отчётный концерт был не за горами. Несколько месяцев было у девушки на то, чтобы догнать музыкальную программу. Пришлось даже просить Вадима подменять на работе. Чтобы место не пропадало. Потом ведь придется вернуться, без денег было плохо. В этот день было пасмурно. Снег уже немного подтаял, однако кое-где лежали кучки снега. Стояла самая настоящая весна. Только что птички не пели. То ли не прилетели, то ли померзли за холодную зиму. Клосенька шла в музыкальную школу, как приговоренная. Единственное, что не могло не радовать, так это официальное прогуливает уроков. Не нужно никаких объяснительных или записок. Лишняя бюрократия была сейчас как не кстати. Маленькая Фауст, хоть и пыталась скрыть тревогу на лице, очень переживала за результаты экзаменов. Она уже сдала сольфеджио и музыкальную литературу. Все пятёрки. Это пока. Осталась специальность. Решающий этап, так сказать. Вова же в школу сегодня и вовсе не пошёл. Его на машине до учебного заведения подвёз отец. Даже отгул взял по такому случаю. Шатенка с горечью вздыхает. Суворов младший был так рад, что его родители приедут. Весь от счастья светился. Только вот юная черноглазка не разделяла настроения Владимира. Её отец не придёт. Больше никогда не придёт, чтобы посмотреть, как его единственный ребёнок совершенствуется в одном из творческих направлений, не придёт на её школьный выпускной, никогда не придёт. Его больше нет. Маленькая Фауст от досады пинает камень, а у самой по щекам текут холодный слёзы. Трясёт пушистыми каштановыми волосами, что были чуть выше плеч. Старается скрыть влажные щеки. Но с каждой секундой на душе становится больно настолько, что бедняжка теряет связь с реальностью. Не справедливо. Папа должен быть жив. Они должны быть вместе. Только она и он. И больше никого. Черноглазка с радостью променяла всех своих друзей и товарищей на единственного по-настоящему близкого ей человека. Никто не понимал её лучше, чем собственный родитель. Желтухину Клосенька про концерт не сказала. Нечего ему голову лишним забивать. Да, непременно он, наверное, будет потом с пристрастием допрашивать Фауст о её столь внезапном побеге из школы. Но шатенке не до этого. Не до него сейчас. Хотелось попросту испариться. Скрыться. Исчезнуть. Казань стала ей чужой. Она не чувствовала себя в безопасности. Преступность с каждым днём лишь увеличивалась. На днях стало известно об убийстве. Среди убийц были мальчики подростки. Группировщики. Убили по неосторожности. Даже и не поняли, как так вышло. Вроде всего лишь толкнули старушку в бок. Стали вырвать сумку. А бабушка упала на землю и растянулась на льду. Так её потом и докончили. Били руками, потом ногами. Клосенька с содроганием вспоминала об этом далеко не единичном случае жестокого насилия. И всё из-за пакета с продуктами. Есть ли предел человеческой жестокости? Она не знала. Не понимала, как можно ща кусок хлеба, словно животные, наткнуться на беззащитную старушку, женщину, девушку. ХадиТакташ давно славился своими зверствами. Шатенка даже не знала, с чем идти с кем такое можно было бы сравнить. Нападали прямо средь бела дня. Особенно на тех, кто не смог бы дать сдачи. Подростки, женщины, пенсионеры. Все эти категории были в особой зоне риска. Выходя на улицу никогда не будешь уверен, что вернёшься домой живым. Ну а вернёшься домой, а дома тебя ждут названные гости. И дай бог твою несчастную халупу только лишь вынесут подчистую. Побьют маленько, не так страшно. Были случаи, когда и с хозяина и квартир расправлялись. Не только в Казани, но и во всем союзе начался беспредел. Клосенька невольно ежится в своем тонком потертом пальто. Даже не от прохладного ветра, сколько от мысли, что человек может решать за другого сколько тому осталось существовать на этом свете. Да, времена не самые лёгкие. Но в пушистой голове не укладывалось, как можно в такой тяжёлый период пойти порознь, а не объединиься, чтобы пережить этот этап. Вот она уже на пороге музыкальной школы. Это здание у неё уже засело в печёнках. Пусть она и была там раз в месяц, все равно, даже думать о предстоящем концерте не хотелось. Шатенка буквально оказалась на распутье: а что потом? Куда идти? На что жить? Школа не давала никаких гарантий на поступление. Ну окончит она школу с отличием, ну поступит в университет. Ну окончит и высшее учебное заведение. Потом то что? В стране голод и разруха, заводы стоят, никому не нужна рабочая сила. Учителя бросают свои места. Люди интеллигентных профессий стоят в обносках на рынках и торгуют тем, что в доме завалялось. Могут стоять так часами. На холоде. В голоде. И в диком страхе за свою жизнь и жизнь своих близких. Клосенька тяжело вздыхает. Вытирает бледные щёки. Хватит плакать, никому от этого не легче. Никто её не пожалеет, не скажет доброго слова. Теперь каждый сам за себя. Пора бы уже брать ответственность в свои худые бледные руки. Фауст проходит в здание будто в тумане. Вешает пальто в гардеробную, терпит притязания от женщины: опять без крючка одежда. Идёт в кабинет специальности. Педагог несколько раз повышает голос. Говорит о том, какая же шатенка бестолковая, прогульщица. Да и вообще, позор всей музыкальной школы. Спустя полчаса ожидания, даже не дав прогнать концертную программу, преподаватель буквально силком за руку выводит девушку в коридор. Длинный и тёмный. Совсем скоро начнет темнеть и на улице. Черноглазка идёт будто в бреду. В глазах начало темнеть, ладони обильно потели, а ноги то и дело норовили подвернуться. Если бы не цепкая хватка педагога, Клосенька бы точно рухнула на пол. И вот она ждёт своей очереди возле зала прослушивания. Не нервничает. Не трясется. Просто обидно. Обидно от того, что все её кинули. Никто, совсем никто не пришёл её поддержать. Вова уже наверняка сдал и сдал хорошо. Сейчас с родителями отмечает успешную сдачу отчётной программы. Через неделю-две будет вручение дипломов об окончании... Девушка садится на пол, хватается за голову. Резкая пронзительная боль вцепилась ей в самый мозг. Хоть Фауст и отрицала наличие последнего у себя в черепной коробке, судя по всему, остатки его подавали признаки жизни. И очень болезненно. Её объявляют. На ватных ногах, опираясь о стенку, Клосенька идёт в сторону рояля. Уже не видит ничего перед собой. Так, пробирается на ощупь. Садится за табуретку. Старается не упасть. Не смотрит на преподавательницу, которая кивком должна была подать ей сигнал об начале выступления. Черноглазка играет итоговую программу. Начинает с лёгкой фугетты и заканчивает сонатой. Она не чувствует пальцев. Замёрзли от холода. Не чувствует ног, они затекли. Лишь только смотрит на рояль сквозь темные пятна. Закончила. Теперь нужно выйти. Фауст чуть ли скатывается со ступеней. К ней даже подбежали две другие женщины педагоги, но всё обошлось. Девушка медленно выходит за дверь. Оседает на пол. Через десять минут ей вынесут приговор. Или помилование. Впрочем, Клосеньке было уже всё равно. Пусть хоть тройку влепят. Ей это погоды не сделает. Она уже сотню раз поблагодарила себя за то, что не позвала Вадима. Не хотела, чтобы он видел её такой слабой и беспомощной. Объявили результаты. Она сдала. Даже отлично сдала. Наконец-то. Наконец-то всё закончилось. Шатенка встаёт на ноги, как вдруг следующая новость застаёт её врасплох: - Ты умница, сыграла очень хорошо. Мы бы даже поставили тебе пять...Я сказала, что весь год ты училась на четвёрки, потому, чтобы не рисковать, я и сказала, что ты у нас хорошистка... - в голове черноглазой творился сущий хаос. Бедняга даже не знала, что и сказать. Что делать? Смеяться, плакать, убегать? Клосенька тяжело вздыхает. Она истощена. Физически, потому что больше трёх дней ничего не ела. И морально. Оттого, что её вот так вот подставили. Иначе она бы это не назвала. Даже сил ругаться не было. Шатенка, не попрощавшись, молча уходит а сторону гардеробной. И снова на глазах слёзы. Как же всё достало. Как надоело. Голод, холод, вся эта разруха. И только цветной ящик говорит, что всё хорошо. Что скоро всё закончится. Года идут, а все так же тоскливо. Ничего не меняется. Становится только хуже. Клосенька не знает откуда ждать помощи. Она устала. Устала жить. Устала ждать. Топает в сторону гардеробной, а в голове прокручивает: вот сейчас она поздно пойдёт и на неё нападут хулиганы. И как с той старушкой получится, неаккуратно пихнут. Упадет. А потом её добьют. И больше не придется мучиться от голода. Не нужно больше бояться быть одной. Не нужно бояться жить. Берёт своё пальто. Надевая как-то отрешённо. Как вдруг сквозь пелену слёз в другом конце входа видит знакомый силуэт. Холодными дрожащими ладонями вытирает слёзы. — Клосюня, ты чего ревешь? Не сдала что-ли? — бедняге хотелось провалиться сквозь землю. Только Кащеева здесь не хватало. Он что, ждал её здесь все это время? Фауст ничего не ответила. Сказать честно, она была в шоке, причем, не в самом приятном. Перед ней красовался Павел в теплом пальто, свитере, серых глаженых брюках и блестящих черных ботинках. Чего чего, а вот вырядиться он всегда умел. Впрочем, ему только к лицу. — Эй, княжна, тебя ведь никто не обидел? — голос Кащеева приобрёл какую-то даже зловещую нотку. Он положил ей свою огромную ладонь на плечо. И эта ладонь была теплой. И какой-то даже уютной и родной. Хотелось вот так вот стоять и наслаждаться теплом. Черноглазка всё-таки была не самой умной, но и глупой было бы назвать её опрометчиво. Пусть знаниями она выделялась в науках, а не а социальных взаимодействияз, одно та могла сказать точно - Кащеев что-то задумал. — Меня подставили... Мне могли поставить отлично, но нарисовали хорошо, потому что моя преподавательница предвзято ко мне относилась... — Клосенька хотела добавить, что Алла Борисовна её не то чтобы недолюбливают, она ее ненавидит. Вообще в Казани почему-то у многих старших к шатенке была какая-то скрытая агрессия. Это потому что она не славянской внешности? Она настолько чудовище, что той должно быть стыдно выходить на улицу? Павел ничего не отвёл, лишь заключил в крепкие объятия. Его самоволие раздражало черноглазку. Но сейчас ей этого как раз не хватало. Не хватало кого-то рядом. Ей хотелось поддержки и заботы. Даже любить не обязательно. Просто быть. Здесь и сейчас. Теплые сильные руки согревали худое холодное хрупкое тело. Клосенька обняла Кащеева в ответ. Не потому что хотела обнять этого полудурошного, а потому что видела в нём человека, давно покинувшего её. Маленькое сердце пропустили удар. — Я решу этот вопрос, — отчеканил Павел. Теперь уже черноглазка не на шутку напугалась. Как он будет решать? Что он будет делать? Девушка отпрянула от рук парня, стараясь отойти на расстояние. Наваждение прошло. Она видела перед собой не мальчишку со двора. Это самый настоящий преступник. Бандит. Урка. И бог знает, что он задумал. — Не надо, не надо из-за меня... — Клосенька не успела договорить, Кащеев резко схватил её за руку и буквально потащил в сторону выхода. На улице уже начало смеркаться. Пешком отсюда топать около часа. А вот Павел так просто отпускать бедняжку не собирался. — Я всё знаю. Про деньги знаю, по уговор твоего отца с моей матерью. Всё знаю, — начал было юноша. Но его быстро перебили. — Легче теперь живётся? — съязвила Клосенька. Обида засела где-то на подкорке. Раз уж и знает всё, пусть теперь виноватым себя почувствует, если сможет конечно. — Если бы я узнал об этом раньше... Я бы не допустил такого, — Павел делает шаг вперёд. Всё ещё держит девушку за руку. Замечает, что конечность Фауст в несколько раз меньше собственной. — Больше ты ходить с Желтухиным не будешь, — тон Кащеева сменился. Глаза яростью наполнились. Как будто не про человека говорил, а про нелюдя. Ещё и сморщится так, как от проведенного. — Ага, это ты так решил свою помощь обменять? Заметь, я тебя об этом не просила, — совладав с собой Фауст выдернула руку из цепкой хватки. Теперь там явно останется синяк. Но девушке было всё равно. Одним больше, одним меньше. Не велика потеря. — А я тебя не прошу. А факт констатирую. Ещё раз рядом с тобой увижу. Ноги переломаю, — Кащеев наклоняется, в глаза черные блестящие заглядывает. А Клосенька старается испуг не показывать. Не любила она, когда юноша вот так вот смотрит. Недобро так. В последний раз после такого взгляда он Вове руку сломал. Слава богу, что шатенка не была причиной этой ссоры. — Да чё тебе надо то от меня? Ну чё я тебе сделала то, а? Ну дай ты мне по земле спокойно век свой дотопать, и так стрёмно каждый раз из квартиры выходить! — Из-за меня стрёмно? — Из-за тебя тоже, — буквально выплюнула в него Клосенька. Стала постепенно замерзать в тонком пальто. Но не от страха дрожала. Ей его не стоит бояться. Вот её товарищам - да. Лучше обходить щербатого стороной. На черных глазах показалось отчаяние. Такие кошки мышки порядком надоели. Кащеев начинал борзеть. И чем больше времени проходило, тем меньше совести оставалось в Павле. Шатенка подозревала, что это всё его старшие друзья. Там и сидевшие были, чего греха таить. И сидевшие не за кражу или оскорбления власти. Так мокруха была, какой ещё поискать. — Ты теперь со мной ходишь. Все знают. Ты ведь понимаешь, ты не не глупая, как все остальные. Ты другая, Клосюня, — когда он так назвал её в глазах его остыла злоба. Будто бы нежность появилась в карих глазах Павла на некоторое время. — А ты глупый, Кащеев. Глупый и упёртый. Отстань от меня, а? — Со мной, княжна. Надо будет, я тебя из под земли вытащу, Клосенька вырывает руку. Отходит на несколько шагов. Как запуганный зверёк наблюдает за парнем. Тот не делает больше резких движений. Понимает, что пугает своими действиями черноглазку. Вот попробуй объясни ей, что нравится она ему. И ходить с ней ему хочется даже больше потому, чтобы перед старшими выпендриться. С такой красоткой не грех и на люди выйти. По крайней мере, так считал Павел до этого дня. А с этого момента понял, что простыми словами на неё не подействовать. Нужно пригрозить. Причем серьёзно. Нечего его Клосеньке с другими парнями шастать. Он за словом в карман не полез, уже выдал приятелям с какой девушкой ходит. Чтобы не трогали. И чтобы лицо держать. Шатенка оборачивается и быстрым шагом идёт в сторону остановки, оставляя Кащеева на едине со своими мыслями. Чуял парень неладное. Не прав он. Сколько лет мать его лгала ему. Из-за неё ведь маленькая Фауст на него диким зверем смотрит. Не нравилось это Павлу. Любил он, чтобы под него все подстраивались. А Клосенька отворот поворот - да и в кусты. Непонятно оттого Кащееву. Чтобы баба какая-то его так уныло чувствовать заставляла. Странные чувства засели в юноше. От любви до ненависти. И больше было обиды. Обиды за то, что Фауст ну ни в какую не шла с ним на контакт. Сегодняшние объятия буквально выбили Кащеева из привычной колеи. Как и последние слова девушки. Не хотел, чтобы так всё закончилось. Он так просто не отстанет. ***** Прошло немного немало времени с того момента, как Клосенька закончила музыкальную школу и получила из неё красный диплом. Не без помощи Кащеева. Она была уверена, что он приложил к этому руку, ну и может быть кулак. Угрызения совести на этот счёт она не чувствовала. Преподаватель сама виновата. Не нужно самоутверждаться да счёт слабых. Будет ей уроком. Только вот шатенка не знала, что этот урок стоил женщине ног. Теперь она не ходячая. Близилась жара. Наконец-то поюступало лето. Совсем скоро закончится школа и начнутся летние каникулы. Только вот пока что придётся потрудиться. И потрудиться придётся двум молодым людям, которые оттянули написание реферата аж на кгец учебного года. Совсем недавно учительница как бы невзначай напомнила о своем существании и о несчастной тройке Клосеньки прямо после итоговой контрольной, которую та написала очень даже хорошо. Но как и все особо принципиальные педагоги ей было важно не только упрекнуть лишний раз девушку за её внешний вид, но и припомнить оценку полугодовалой давности. К её суждениям присоединились и другие педагоги. Ибо нечего успешной ученице портить дневник одной четверкой в четверти. Клосенька невольно припоминает своего компаньона по написанию реферата. Кащеев уже давно не появлялся в школе. Как нарочно тот, походу, вообще забыл про существование сего учебного заведения на многие недели. А сегодня заявился в кабинет биологии. Весь такой нарядный и улыбчивый. Маленькую Фауст аж передёрнуло. — Раз уж тему реферата вы, конечно же, забыли, то пишите про членистоногих, — слова учительницы звучали больше как приговор. В миг погрустневгую физиономию Клосеньки надо было видеть. Это нечто. И вот эти двое снова выходят из кабинета. Кащеев неожиданно предлагает: — Может ко мне. У меня дома никого, — Фауст удивлённо пялится на Павла несколько секунд, а потом пожимает плечами. Мол, как хочешь, я уже и так не в восторге от происходящего. Дорогу до дома провели в тишине. Говорить как-то и не о чем было. Клосеньке лишь захотелось спросить о резком переводе Вадима в другую школу, но решила лишний раз не бесить Кащея. Гут его знает, что придет ему в его кудрявую темную голову. Вова тоже долго не объявлялся. Вот такие вот к неё друзья товарищи. Хотя она была уверена, что Павел точно приложил к этому усилия. Ну что же. Клосенька даже не прочь подыграть. Кащеев был сегодня в самом наилучшем расположении духа. Будто бы от счастья светился. Весь такой светлый и улыбчивый. Фауст уже бы обплевалпсь. Как ни странно в квартире юноши действительно никого не было. Это было и странным и даже в какой-то степени пугающим. — А что-то твоих не видно, скоро придут то? — Клосенька закинула портфель на кровать Павлу, а сама уселась за его письменный стол. Реферат садиться делать вообще не хотелось. Лето на носу. Никакая учеба не ладилась. Да ещё и Кащеев лыбиься так, будто случилось что-то поистине стоящее. Хотя, наверное, случилось. За несколько лет Клосенька впервые согласилась прийти к нему в гости. И он даже не тащил её силой к себе в логово. На этом вопросе парень будто бы проснулся от сна. Взгляд его сделался грустным, лицо его выражало напряжённость. — Мать умерла. Месяц назад, — Клосенька выкинула бровь в удивлении. Она ведь даже ничего про это не знала. Как же так, она ведь жила в соседней квартире. Быть может потому, что появлялась дома редко из-за подработки, — Отца приняли позавчера. Скорее всего надолго поедет, — заключил Кащей, откидываясь на кровати. Фауст всё ещё не могла осознать услышанное. Как вдруг Павел подскочил на месте, сел на кровати и резким движением подвинул стул, на котором сидела Клосенька, ближе к нему самому. Он всматривался а её черные сверкающие непониманием глаза. Кудрявый ещё ни разу не видел шатенку настолько озадаченной. Черноглазка понятия не имела, что чувствует Кащей. Она не понимала, почему в глазах старшего не было ни скорби не печали. Он же без пяти минут сирота! Павел подвигается ещё чуть ближе. Видит смятение в черных глазах. Старается даже не дышать. Вдруг испугает счастье, сидящее буквально в нескольких сантиметров от него. — Ты тоже оставишь меня, да, Клосюня?