X

      То ли новость о молодой лекарше разнеслась по городу, то ли Ребекка прежде не придавала значения потоку пациентов, но каждый день народу теперь уже в её кабинет стекалось предостаточно. Отдыхать было некогда, но некогда было и предаваться страху не справиться.       Каждый пациент приносил с собой историю. О городе. О людях. О былом. Однажды в приёмную, поддерживаемый под руку Младшим Вальдемаром, ввалился пациент. Пожилой мужчина с желтоватой кожей, ломкими седыми кудрями и светлыми глазами, которые сильно выделялись из-за синеватых кругов. Мужчина прихрамывал и держался за поясницу.       Ребекка немедленно уложила его на кушетку, однако на её вопросы он не отвечал, хотя, вроде, был в сознании. Лишь стрелял взглядом в Деми, так что Бесс пришлось попросить того покинуть приёмную. Правитель неохотно послушался.       Быстрый осмотр тут же пролил свет на недуг пациента: боли в пояснице, покрасневшие суставы пальцев ног, болезненное мочеиспускание…       – Подагра, – проговорила скорее для себя аптекарша.       – Знаю, – невесело ответил человек, которого звали Густав.       – Вас лечил сударь Кипс? Подождите, я найду Вашу карту.       – Не надо, не тратьте время. Не найдёте. Я не лечился.       – Вот как? Потрясающе. И почему же, если Вы знали о болезни? Вам известно, чем чреваты осложнения при подагре?       – Да. Но я не хотел тревожить Айзека.       – Значит, ничего Вам неизвестно, потому что – к сведению – своим бездействием Вы рано или поздно потревожили бы могильщика.       Густав вздохнул. Вид у него и впрямь был такой, будто он с точностью до минуты знал, когда покинет этот мир.       – Да понимаете… Айзека хоть Старший и прислал, но близок он был всё-таки с Младшим. А Младший… Вам известно, что произошло здесь семь лет назад?       – Не имею ни малейшего понятия.       «И не желаю иметь», – говорил тон аптекарши, пока та медленно клала ногу на ногу, готовясь к невнятной болтовне, так необходимой, кажется, каждому пациенту в этом городе.       – После обвала во Рту Младший отгородился от Шахт: собрал людей и начал строить свой город исследователей. Он ведь обвинял и своего отца, и даже самого Седона в смерти Катрины, и вот, решил показать, что всё может быть по-другому. Тихие исследования вместо добычи глины, послабления и всяческие блага от нашего сердобольного… кому такое не понравится? Ясное дело, Старшему: они с сыном уже многие годы не ладили. Суть-то в чём… Старший был щедр, очень щедр. Щедрее Младшего. И за ним стояли сильные люди. Мы – нет, некоторые из нас, – кто отстоял город для Младшего, продолжали устраивать погромы, чтобы отец мог заявиться сюда со словами: «Ну, что же ты, сынок, распустил их. Не готов ты пока править», – и остаться. А Младший… наш Деми, он ведь был готов. Хороший он человек. Это я плохой. Нет у меня стыда! Пойти на такую подлость после того, как…       – Неужели ещё одна история?       – Нет уж, выслушайте! Это было давно, ещё когда Старший только Шахты открыл. Мы тогда совсем полоумными были, устроили невесть что: людей в страхе держали и думали, что за это заслуживаем настоящую власть. Так вот я лично госпожу Чиприк – первую, естественно – в сарае держал, пока мои дружки выдвигали Старшему условия. И плевать нам было, что маленького Деми от матери отлучили, и что он больше её не увидит…       – Закончили? – вздёрнула белую бровь Бесс прежде, чем мрачная картина проступила в голове. – А теперь коротко и то, что имеет значение для меня: Вы сменили сторону в гражданской войне и теперь жалеете об этом?       Плечи Густава осунулись, он со звуком выдохнул. То ли равнодушие Бесс так осекло его, то ли силы покинули его, стоило исповеди закончиться.       – Можно и так сказать. Но лучше «продался».       – И поэтому решили схоронить себя заживо. По Вам плачет система нашего правосудия: сам согрешил, сам и умер, гениально. Вот что! Деми Вас ждёт, и я не выпущу Вас, пока не окажу должную помощь. Можете хоть голову пеплом посыпать, но наплевательски относиться к своему телу я Вам не позволю! Вы хоть представляете, сколько незримых усилий требуется, чтобы поддержать в Вас жизнь? А Вы так просто её губите!       Разумеется, Ребекка говорила всё это из-за проклятия – состояние несчастной мисс Амварт не зависело от того, озвучил ли больной свою проблему. Однако пламенная речь, кажется, произвела на Густава должное впечатление.       Аптекарша сделала пациенту припарку на ноги и дала отвар из зверобоя. Она всё ещё сомневалась, стоит ли уповать на народную медицину, сомневалась, хватит ли её неполноценных знаний, чтобы вылечить целый город. В Роткетихриуме она мечтала о почётной должности «единственного доктора в городе», но здесь осознала свою беспомощность. Айзек, конечно, тоже с уважением относился к народным методам, к фитотерапии, но надеялся и на собственные знания, которых у него было немало… чего нельзя было сказать о Ребекке – как же прав был Старший Вальдемар, указывая на разницу между леди Бесс и Айзеком. Разница была унизительная.       Унизительнее всего было то, что Бесс и правда не справлялась со своей работой: очереди в приёмной по накалу страстей почти не уступали народным недовольствам семилетней давности, о которых рассказывал Густав. Осмотры велись сквозь пальцы, лечение назначалось неэффективное. «Велись», «назначалось»… Ребекка понимала, что за всё это в ответе была она одна. Это выводило из себя. Как и многие несостоявшиеся люди Бесс часто предавалась мечтам о жизни, которую могла бы иметь, если бы ей не помешали родственники, знакомые, преподаватели в институте и другие нехорошие люди. Когда она представляла себя заведующей престижного госпиталя, то думала, что эта роль далась бы ей естественно; что своим умопомрачительным успехом она отомстит всем, кто не верил в неё, если таковые имелись. С каким же трудом девушка приняла тот факт, что не справляется с куда более элементарной задачей. Все мечты оказались прахом – у Ребекки не было скрытого потенциала, она просто была неумелым врачевателем. Даже им не была – диплома-то она не получила.              

***

      

      Поздним вечером Ребекка Амварт вышла от пациента. Она вздохнула – преуспевающий начальник шахтёрской смены выжал из неё все соки. Да, она пришла, когда его не было дома, хотя он предупреждал об этом, а потом опоздала – но зачем же кричать? Ничего с его драгоценным дитём не случилось, обычная простуда.       Бесс побрела по самому краю тропки, стараясь не свалиться в канаву. Не то чтобы дорога была настолько узкой, просто аптекарше хотелось развеяться, и она прибегла к незатейливым детским играм: не потерять равновесие, не наступить на скатанный шарик глины…       Коричневый вихрь налетел незаметно, и в следующее мгновение Ребекка уже почти лежала на отсыревшей земле, если бы её не поймали тёплые руки.       – Ой, ой, простите, – бормотал Младший, поднимая девушку и стряхивая с неё пыль. – Не ушиблись?       – Бывало хуже, – хмуро ответила Ребекка и продолжила свой путь. Вальдемар застыл в недоумении, а затем нагнал аптекаршу.       – У Вас всё хорошо, леди Бесс? Пациенты не сильно докучают?       – Ваши редко, а вот у Вашего отца в подчинении сплошные упыри, – и Ребекка, будто у неё сорвалась какая-то пружина, принялась жаловаться на неподатливых пациентов. Впрочем, она довольно скоро поняла, что собеседник её не слушает: то и дело поглядывает в сторону и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. – Прошу прощения, Деми… Я Вас отвлекаю?       – Нет, нет, что Вы! Я просто, как бы это сказать, иду перекусить в нашу закусочную, «Букет вкусов», – одно упоминание этого места вызвало улыбку на лице правителя. – Хотите составить мне компанию?       – Простите, но на людные сборища у меня нет сил, а я не поверю, что любимый всеми начальник города не будет окружён за ужином своими подопечными.       – Вот это Вы выдали… Нет, окружённым я быть не собирался. А Вам, как и мне, собственно, не помешало бы сбросить напряжение. Лучшего способа, чем поесть, я не знаю, хотя, может, он и… есть.       – В таком случае не откажусь.       Улыбка сама растянулась по лицу, а ещё Бесс почувствовала жар на щеках. Она завела руки за спину и нарочито выпрямилась. Всю дорогу девушка почему-то старалась не смотреть на своего спутника или смотреть лишь украдкой.       Когда они спустились в подвал, полутёмный, но уютный, Ребекка поняла, в чём дело. Ей нравилось общество Деми, особенно сейчас, когда они сидели друг против друга. Деми сразу уткнулся в лист меню, проведя языком по нижней губе.       – Вы хотите что-то конкретное, или…       – Берите на своё усмотрение, у меня всё плохо с аппетитом с тех пор, как я оказалась в южных графствах.       – Вот как? Почему? – Младший отложил меню и подпёр щёку кулаком.       – Понятия не имею. Наверное, с непривычки. У вас тут вообще всё не как у люд… Ну, то есть необычно.       К столу подошёл официант, и Деми заказал у него «две порции фирменных фалафелей».       – Есть такое, – улыбнулся Вальдемар, непринуждённо возвращаясь к разговору. – Хотя я всё равно люблю свой город.       – Из-за Вас и мне хочется любить его. Серьёзно, Деми, Вы один из лучших мужчин, что я встречала не только в южных графствах, но и в жизни вообще.       Бесс не совсем поняла, как эти слова сорвались у неё с языка. Сердце дрогнуло, но это волнение разлилось по телу приятным жаром. Если бы Ребекка Амварт могла отмотать время назад, она сказала бы это ещё раз.       Младший же остался совершенно спокоен: губы вытянуты в лёгкой улыбке, взгляд устремлён вдаль. На мгновение девушка подумала, что правитель знает о своей привлекательности и привык слышать подобное, но его ответ удивил аптекаршу:       – Неожиданно слышать это, учитывая, что Вы были в городе Александера Иратилима.       – Именно потому, что я знакома с этим человеком, я так и сказала, – оправившись от минутного замешательства, нашлась Ребекка.       – Чем он Вас огорчил, что Вы так невзлюбили его?       – Узколобый, властолюбивый грубиян – что тут любить?       – Этот узколобый, властолюбивый грубиян плакал у меня на коленях, как ребёнок, после смерти Катрины. Не слушайте, о чём ропщут старожилы – Александер не обязан был присылать мне подмогу во время нашего маленького восстания, – он вдруг заговорил с горячностью, почти злобой, на которою, оказывается, был способен. – Его положение отличается от моего, он не может открыто идти против Симеона, к тому же военное прошлое заставляет его тысячу раз подумать, прежде чем ввязываться в конфликт. Я не держу на него зла – так и сказал ему. Не знаю, как в других графствах, но мы – большая семья, иногда буквально. Я говорю о правителях городов. И все мы накрыты одним куполом – куполом долга и обстоятельств.       – Вам это не мешает быть чутким человеком…       – А тут уже каждый справляется, как может. Я вот, например, предпочитаю хорошенько поесть.       С этими словами Деми принялся за поданное блюдо, правда, уронил перед этим вилку и тихо выругался. Атмосфера за столом помрачнела, как помрачнел и сам Деми, сразу став похожим на отца и, следовательно, растеряв всю свою привлекательность. Бесс со вздохом опустила взгляд в тарелку. Фалафели оказались, пожалуй, самым вкусным, что Ребекка ела за последнее время, но настроение так и не поднялось.       Вальдемар доел, заулыбался и попросил себе ещё порцию.       – Каждый раз думаю, что одной наемся, – стыдливо потёр бровь он. Затем, прочистив горло, обратился к Ребекке. – Так что за случай у Вас был?       – Случай? А, да так, беспокойный папаша.       – Что-то частенько у нас это встречается. Не Говард ли?       – Вроде он, – махнула рукой Ребекка.       – Да… Тут другое. Он хочет, чтобы его дочь стала второй Теей.       – Ах, Теей. Это всё объясняет.       Деми взглянул на девушку исподлобья: одновременно виновато и чуть осуждающе.       – Ну, не острите. Я иногда забываю, что не все знакомы с нашей историей, – глаза у градоначальника прямо-таки засияли. – Родители Теи были шахтёрами, погибли в одном из обвалов. Они всегда брали дочь с собой – не с кем было оставить, и, удивительно, после того обвала на Тее не осталось ни царапинки. С тех пор она живёт прямо в Шахтах. Этакий талисман на удачу. Люди чуть ли не боготворят её.       – Ясно, а такие, как Говард, завидуют и хотят получить толику славы. Его не смущает, что для этого придётся умереть?       – А вот тут мы подходим к древу, которое стоит судить по плодам. Мой отец весьма скептичен ко всему метафизическому, если только это не помогает или, наоборот, мешает добыче глины. Его люди тоже считаются с местными традициями весьма выборочно, так что стремление Говарда не имеет под собой какой-либо глубины…              

***

      

      После таких слов Ребекка была вдвойне удивлена, когда несколько дней спустя Старший Вальдемар попросил её доехать до Шахт, осмотреть ту самую девочку Тею, а то в последнее время она стала бледная и слабая. На немой вопрос Амварт толстяк ответил, что шахтёры верят в чудесность Теи, а ему, как начальнику, важно поддерживать их боевой дух, чтобы «не смели бунтовать».       Тея оказалась обычной темноволосой девочкой со вздёрнутым носом. Разве что взгляд у неё был уж слишком мудрым для юных лет, и сидела Тея, как полагается живой легенде – высоко подняв голову и с достоинством сложив руки на коленях. Ребекка с любопытством наклонила голову, глядя на этого необычного ребёнка.       – Мне передали, ты приболела, Тея. Не расскажешь, в чём дело?       – Плохое идёт, как чувствую. Потому и ослабла. А скоро со всеми будет, как со мной.       Эти слова не были похожи на разыгравшееся детское воображение – девочка вела себя, как умудрённый жизнью старец, так что скорее Ребекка чувствовала себя здесь ребёнком.       – Плохое, значит… Что же именно?       – Как я узнаю? Это же предчувствие, оно на кончиках пальцев, в самом углу комнаты.       – И часто с тобой такое бывает?       – Было, когда родители умерли. И ещё… но это про другое: каждый год было тревожно в день, когда случилось восстание, даже когда я не знала, что это такое.       – Ну, это как раз объяснимо: взрослые своим настроением влияют. Жаль, конечно, что ты не можешь объяснить, что же это за «плохое» грядёт… А со слабостью твоей что делать будем? Попьёшь воду с лимоном?       – Не надо. Всё равно скоро снова болеть.       – Откуда такой пессимизм?       – Всем болеть. Тебя здесь ещё не было, но у нас зимой снег шёл – дурной знак. Всегда перед плохим идёт: два года назад было, и зимой перед восстанием, и до этого тоже.       Ребекка не придала бы этому суеверию значения, если бы не два факта. Она не сообщала девочке, что оказалась в южных графствах совсем недавно, и вряд ли взрослые стали бы вдаваться в такие подробности. Разве что Тея подслушала… В любом случае, мысль о снеге в этих местах почему-то вызывала у леди Бесс крайнее беспокойство. Наверное, потому что она по-прежнему ни при каких обстоятельствах не могла представить здешние поля заснеженными. Это казалось столь неестественным и странным, что прогнать наваждение не получалось даже твёрдыми доводами рассудка.       Девочка же вдруг впала в полузабытье: всё её тело напряглось, пальцы крепко сцепились, взгляд застыл. У Бесс пробежали холодные мурашки. Она щёлкнула пальцами перед Теей, потрясла её за плечо. Малышка кивнула.       – Да. Давай воду.       Ребекке пришлось уйти, как только она дала необычной девочке воду с лимоном, недо-лекарство. Тея попросила оставить её одну, и её «свита» – шахтёры, действовавшие слаженно, будто заворожённые, – тут же выпроводила аптекаршу за дверь.       Девушка ушла с тяжёлым сердцем – болезнь Теи явно сидела на более глубинном уровне, до которого медику-недоучке было не достать. Однако невидимая хворь грызла свою носительницу изнутри, и Ребекка Амварт чувствовала, что её проклятие откликается на этот недуг.       Переполняемая тревогами, Ребекка отправилась искать Младшего, чтобы попросить лично приглядывать за Теей. «Такой добряк должен помочь хотя бы своим сочувствием».              

***

      

      Местные сказали девушке, что их правитель отдыхает в клубе. Зная Деми, Ребекка представляла что-то вроде музейной библиотеки, и была настолько удивлена увиденным, что даже забыла о мучивших её сомнениях. «Клуб» был комнатой с голыми стенами, где стояла старая, но богатая мебель. В углублении комнаты было некое подобие сцены, и творившееся на ней действо сильнее всего поразило леди Бесс. Девушки в нищенских платьях (если не мешках из-под картошки), с босыми ногами, по колено покрытыми затвердевшей грязью, плясали, рьяно топая. Это было… первобытно. Вряд ли завораживающе – Ребекка не могла отвести взгляд скорее от необъяснимого страха. Она окинула зал недоверчивым взглядом – как в таком месте мог оказаться Деми? Да мог ли? Должно быть, шахтёры пошути…       Вальдемар сидел на диване у стены и смотрел на девушек со жгучим вожделением. Вожделением, неприемлемым для столь, казалось, невинной души. Что ж, очевидно, невинность Деми лишь померещилась Ребекке. Губы сжались в тонкую полоску – подойти и молча дать градоначальнику пощёчину? И пусть взбесится проклятие – Вальдемар разочаровал Ребекку Амварт! Она была ослеплена его порядочностью и наивностью и рискнула даже надеяться на нечто… теперь уже невозможное. С мужчинами Ребекка была крайне избирательна, и даже простого похотливого взгляда простить не могла, а тут дело было не только во взгляде. Девушки на сцене выглядели унизительно – нет, униженными, – и Деми, будучи зрителем, одобрял подобное.       Бесс лишь вздохнула и ушла прочь из клуба. Говорить с Вальдемаром о Тее или о чём угодно другом разом расхотелось.