Диагноз: Отец

Эмми было восемь месяцев, когда начался жар. Сначала Кадди подумала — прорезываются зубы. Температура 37,8, капризы, отказ от еды. Хаус измерил, посмотрел горло, покачал головой: «Вирусное, пройдёт». Но температура не прошла. На вторые сутки поднялась до 39, на третьи — Эмми стала вялой, не плакала, просто лежала с открытыми глазами. Хаус привёз её в больницу сам. Уилсон уже ждал в педиатрии. Анализы крови показали лейкоцитоз, СОЭ через край, но маркеры воспаления не указывали на конкретного возбудителя. — Это не вирус, — сказал Хаус, глядя на результаты. — И не типичная бактерия. — Что тогда? — спросила Кадди, бледная как мел. — Не знаю. Найдем. Хаус назначил себя лечащим врачом Эмми. Формально это было нарушением протокола — лечить родственников запрещалось. Но кто бы посмел возражать Хаусу, когда речь шла о его дочери? Кадди не спорила — она знала: никто не будет биться за жизнь Эмми так, как он. Первые три дня он почти не спал. Ночами сидел в палате дочери, перебирая варианты диагнозов, вызывая команду, перепроверяя анализы. Днём — либо у постели Эмми, либо в диагностической с командой, которая работала на пределе. Кадди старалась быть сильной. Брала отпуск, сидела с дочерью, кормила с ложечки, когда та соглашалась есть. Гладила по головке и шептала: «Папа найдёт, папа всё умеет». Никто не видел, как она плачет в туалете больницы. Уилсон взял на себя всё остальное. Он готовил еду, напоминал Кадди, чтобы она спала. Он же приносил Хаусу кофе, заставлял его есть, сидел рядом, когда мозг отказывался работать. Но Хаус не замечал Уилсона. Он вообще перестал замечать что-либо, кроме графиков температуры, результатов биопсии и МРТ. — Надо исключить ревматологию, — бормотал он себе под нос. — И иммунодефицит. И эндокринологию. — Ты три дня не спал, — сказал Уилсон тихо. — Хаус. — Я сплю, когда она спит. — Она спит по два часа. Ты не спишь вообще. Хаус поднял на него воспалённые глаза. — Если я не найду диагноз, она умрёт. Ты это понимаешь? — Понимаю. Но если ты свалишься, диагноз не найдёт никто. — Я не свалюсь. Он снова уткнулся в анализы. Уилсон посмотрел на Кадди, стоявшую в дверях. Она кивнула, мол, иди, я с ним. Он вышел. Кадди подошла к Хаусу, положила руку на плечо. — Посмотри на меня. — Не сейчас. — Посмотри на меня! Он поднял голову. Её глаза были красными, но сухими. — Ты убьёшь себя раньше, чем найдёшь диагноз. А Эмми нужны мы оба. — Ей нужен диагноз. — И отец, который не свалится в обморок у её кровати. Хаус молчал. Потом закрыл лицо руками. — Я боюсь. Я никогда так не боялся. Даже когда сам умирал. Я не могу… Я не могу смотреть на неё и думать как врач. Я смотрю и вижу свою дочь. Это парализует. — Тогда передай кому-то другому. — Нет. Никто не найдёт быстрее. — Тогда перестань быть отцом на время лечения. Стань машиной, диагностом, бездушным механизмом. Она не узнает. А когда выздоровеет — вернёшься обратно. Хаус опустил руки, посмотрел на Эмми — она спала, бледная, с капельницей в ручке. — Я попробую. — Попробуй, — Кадди поцеловала его в висок. — Я рядом. Джеймс рядом. Ты не один. Четвёртый день. Пятый. Шестой. Эмми становилось хуже. Температура не спадала, она перестала улыбаться, ела только через капельницу. Хаус исключил уже двадцать редких болезней, но ни одна не подходила полностью. Команда диагностов работала как заведённая. Но без Хауса они были слепы. А Хаус был слеп от страха. Вечером шестого дня Уилсон застал его в пустом ординаторской. Хаус сидел, уставившись в стену, и медленно качался вперёд-назад. — Эй? — Я не могу. — Голос пустой, без интонаций. — Я не могу найти. Я перебрал всё. Её почки отказывают. Печень увеличилась. Она может умереть сегодня. — Ты исключил болезнь Кавасаки? — Исключил. — Аутоиммунный гепатит? — Исключил. — Саркоидоз у детей бывает? — Редко. Но мы проверили — нет. Уилсон сел рядом. — Расскажи мне всё с начала. Как будто я стажёр. Иногда тупой вопрос открывает путь. Хаус начал — сухо, механически: возраст Эмми, первые симптомы, динамика, анализы, исключённые диагнозы. Уилсон слушал, иногда переспрашивал. — Анализ на ферритин? — Высокий, но не критично. — Генетика? — Ждём результаты. — Грибковая инфекция? — Исключили. — Лекарственная реакция? Какие препараты она получала до болезни? — Только парацетамол, — Хаус замер. — И витамин D. И… — Что? — За две недели до болезни Кадди давала ей новую смесь. Я не проверил смесь. Через час анализ образца показал: смесь была загрязнена редким штаммом сальмонеллы — не тифоидной, а той, что даёт атипичную картину с поражением печени и почек. — Это она, — сказал Хаус, глядя на результат. — Это не иммунитет. Это отравление. Легко лечится антибиотиками, которых мы не давали, потому что думали на вирус. — Ты нашёл, — тихо сказал Уилсон. — Мы нашли. Хаус встал, выписал рецепт, передал медсестре. Через час Эмми получила первые дозы правильного антибиотика. Ночь после диагноза Хаус провёл в кресле у её кровати. Эмми дышала ровно. Температура начала падать. — Ты молодец. — сказал зашедший Уилсон. — Я едва не убил её. — Но не убил. Нашёл вовремя. — Если бы я проверил смесь в первый день — она была бы здорова на третий. — Если бы ты не был её отцом — ты бы проверил. Но ты был отцом. И это нормально. Хаус закрыл глаза. — Знаешь, что я понял? Я не могу быть её врачом. Никогда больше. Потому что врач должен быть холодным. А я — горячий, когда дело касается её. — Тогда не будь. Когда она поправится — ты снова будешь просто папой. — А сейчас кто? — Сейчас — её лучший шанс. Который сработал. Хаус открыл глаза, посмотрел на Уилсона. — Я не говорил спасибо. — Не надо. Я делаю это не ради благодарности. — А ради чего? — Ради вас. Всех троих. Они помолчали. — Если я снова начну тонуть… скажи. Не дай мне уйти. — Ты уже в депрессии, Хаус. — Я справлюсь. — Один — нет, вместе — есть шанс. * Через неделю Эмми пошла на поправку. Ела, улыбалась, начала ползать. Хаус перевёл её из больницы домой — под присмотр. Кадди снова стала спать по ночам. Хаус — нет. Он ложился, но лежал с открытыми глазами. Прислушивался к дыханию дочери из соседней комнаты, вставал, проверял, всё ли в порядке. Утром вставал разбитым, но натягивал маску «всё хорошо». С Кадди был ласковым, с Эмми — нежным. С Уилсоном — колким, как раньше. Уилсон видел. — Ты не спишь уже три недели, — сказал он однажды. — Сплю. — Ты лежишь. Это не сон. — Отстань. — отмахнулся Грег. — Ты боишься, что она умрёт во сне. — Я контролирую ситуацию. — Ты не контролируешь. Ты на автопилоте. Твой мозг перегрелся. Ты срываешься на пациентах, пропускаешь симптомы. — Заметил? — Хаус усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты не можешь быть сильным всё время. Никто не может. — Лиза может. Она не плачет. — Она плачет. Иногда. Хаус замолчал. Рука, держащая кружку, дрожала. — Я не знаю, что делать, — сказал он. — Я врач. Я должен лечить. Но я не могу лечить свой страх. — Ты можешь признать его. И позволить мне помочь. — Как? — Иди к психиатру. Снова. Моррисон ждёт. И начни принимать антидепрессанты. — Они делают меня овощем. — Они делают тебя живым. Хаус отставил кружку. — А если не помогут? — Тогда я буду держать тебя дальше. Столько, сколько нужно. — А если я сломаюсь? — Тогда я соберу тебя заново. Как уже делал. Как делаю сейчас. Ты забыл, Хаус? Ты — не единственный диагност на свете. А я — диагност душ. Хаус долго смотрел на него. Потом кивнул. — Запиши меня к Моррисону. На завтра. — Уже записал. — Ты всегда на шаг впереди. — Кто-то должен. Через месяц лечения антидепрессантами и регулярной терапии Хаус начал спать. Не как младенец — но хотя бы по четыре-пять часов подряд. Эмми поправилась окончательно, ползала с гордым видом. Кадди вышла на полный рабочий день. Однажды вечером Уилсон заглянул в гости и увидел Хауса в гостиной. Тот сидел на полу, Эмми сидела у него на коленях. Они читали книжку — медицинский справочник с картинками. — Это лёгкие, — объяснял Хаус. — Они бывают разные. У тебя — хорошие. Эмми ткнула пальцем в картинку и засмеялась. — Ты неисправим, — сказал Уилсон, садясь рядом. — Она выучит анатомию раньше, чем азбуку. Будущий диагност. — Или терапевт. Чтобы тебя лечить. — Она уже лечит. Хаус посмотрел на Уилсона. В его глазах не было той чёрной пустоты, что была месяц назад. Только усталость и тихая благодарность. — Я не сказал тебе главного, — произнёс он. — Спасибо. За то, что не дал мне упасть. За то, что держал Эмми, когда я не мог. — Терапия тебе на пользу, — смеется Уилсон, — Ты бы сделал то же для меня. — Я? Я эгоист и циник. — Ты отец. И друг. И иногда — даже человек. Хаус усмехнулся. Эмми перелезла на колени к Уилсону и уткнулась носом ему в живот. — Она тебя любит больше, — заметил Хаус. — Она любит всех. У неё большой запас. — Это от Кадди. У меня запаса не было. — Теперь есть. Они посидели ещё немного, пока Эмми не уснула. Уилсон отнёс её в кроватку, вернулся. — Ложись спать. Завтра новый день. Проводив друга, он ушёл в спальню к Кадди. Она уже спала, раскрыв рот, как ребёнок. Он лёг рядом, обнял её, закрыл глаза. Тишина. В эту ночь он спал шесть часов.