Диагностический монстр

Принстон-Плейнсборо гудел как потревоженный улей. Придя на работу, первым делом Кадди проверила свой стол: лежала стопка жалоб, отчётов, финансовых документов. И одно письмо, подписанное: «Эмми Хаус, интерн диагностического отделения». «Уважаемая мама. Я не буду опаздывать. Я не буду срывать планерки. Я буду делать свою работу. А ты — свою. Не лезь в наше отделение без повода. Папа научил меня, что лучший декан — тот, которого не видно. Старайся соответствовать». Кадди усмехнулась. Яблоко от яблони. *** Уилсон пришел глянуть, как справляется Эмми и замер: — Ты как нянька, — сказал ему Хаус. — Няньки получают зарплату. — Я куплю тебе что-нибудь вкусное — Купи Эмми нормальный обед. Она ест одни энергетики. — Она взрослая. — Она твоя копия. Это страшно. Хаус посмотрел на дочь — та сидела за доской, рисовала схему дифференциального диагноза для пациента с неустановленной лихорадкой. Бровь сдвинута, рука летает быстро, как у старого диагноста. — Она — молодой ты, Хаус, — сказал Уилсон, — Но она лучшая версия тебя. Потому что у нее есть мы. — У меня тоже были вы. — Ты нас не замечал. Хаус не ответил. У него был пациент. *** Случай пришёл ночью. Парень двадцати лет, велосипедист, рухнул на трассе — судороги, остановка дыхания, брадикардия. Врачи скорой ввели адреналин, довезли с трудом. В реанимации — нестабильная гемодинамика, печень увеличена, ферменты зашкаливают. — Вирусный гепатит? — предположил дежурный. — Нет. АСТ и АЛТ не соответствуют, — сказала Эмми, забежав в ординаторскую с распечатками. — Посмотрите на уровень аммиака. Три тысячи. Это печёночная энцефалопатия, но печень не разрушена. Что-то блокирует цикл мочевины. — Откуда ты знаешь? — спросил Чейз. — Папа научил. Логика, а не анализы. Через минуту в комнату хромым шагом вошёл Хаус. Он уже проснулся, а вернее, не ложился, прочитал сообщение от Эмми и примчался в больницу. — Что по генетике? — Заказала. Экспресс-панель на дефекты цикла мочевины будет готова через два часа. — У нас нет двух часов. Печень вырубится. Начинаем эмпирическую терапию — бензоат натрия, фенилбутират, отмена белка. — А если это не дефект цикла? — спросил Чейз. — Тогда он умрёт от нашего лечения — но умрёт позже, чем от своей болезни. Риск оправдан. Эмми кивнула. Они работали как единый организм — не разговаривая, понимая друг друга с полуслова. Чейз смотрел и чувствовал себя лишним. *** Через час анализы подтвердили: дефицит орнитинтранскарбамилазы — редкая мутация, проявившаяся во взрослом возрасте из-за стресса и высокобелковой диеты велосипедиста. — Ты права, — сказал Хаус Эмми. — Я всегда права. Когда слушаю тебя. — Не льсти. Иди спать. — Не хочу. У меня завтра операция. — У нас операция. Я ассистирую. — Ты не ассистируешь. Ты руководишь. — Я смотрю. И критикую. — Как обычно. Они улыбнулись друг другу. Впервые за долгое время. *** Операция была сложной — трансплантация печени от живого донора. Хаус не оперировал — он стоял у стены, скрестив руки, и смотрел, как Эмми работает. Её руки не дрожали. Она резала уверенно, как будто делала это десять лет, а не десять месяцев. — Ты хороша, — сказал он после, когда они вышли в коридор. — Я копирую тебя. — У тебя лучше получается. — Не ври. — Не вру. Ты спокойнее меня. Ты не торопишься. — Это мамины гены. Она сняла перчатки, бросила в контейнер. — Папа, я хочу взять следующий случай сама. Без тебя. — Зачем? — Чтобы доказать, что я могу. — Ты уже доказала. — Не себе. Он кивнул. В этом была она — вечный поиск доказательств, вечная неуверенность под маской цинизма. Как у него. *** Шепотки в больнице не прекращались. — Дочь Хауса — это Хаус-младший, — говорили медсёстры. — Только грубее. — И страшнее, потому что молодая. Кадди слышала, но не вмешивалась. Она знала: пока работает диагност такого уровня, пациенты живы. Всё остальное — политика. Уилсон слышал, но молчал. Он видел в Эмми то, чего не видели другие: она брала от отца лучшее — его ум, его интуицию, его страсть к загадкам. А худшее — цинизм, отстранённость, неумение говорить о чувствах — пыталась смягчать. Не всегда успешно, но пыталась. — Она справится, — сказал он Кадди. — А Хаус? — Он тоже когда-то справился. С нашей помощью. — А если она не захочет нашей помощи? — Захочет. Когда устанет. *** Эмми не уставала. Она брала один случай за другим, спала по четыре часа, пила кофе литрами, игнорировала звонки матери. Кадди терпела, пока на третьей неделе не взорвалась. — Ты не отвечала на сообщения двенадцать часов. — У меня был пациент с аортитом, который приняли за мигрень. — Ты могла написать «жива». — Не могла. У меня руки были в крови. — Это не оправдание. — Мама, отстань. Я не ребёнок. — Ты ведёшь себя как ребёнок, который играет во взрослого. Твой отец тоже так делал. И что? Он чуть не умер от передоза, разбился, потерял нас несколько раз. — Я не папа. Я лучше. — Нет, ты хуже. Потому что у тебя есть семья, которая тебя предупреждает. Эмми замолчала. Села на стул, уронила голову в руки. — Мама, я не могу быть как ты. Я не могу сидеть дома и ждать, пока муж и дочь вернутся с работы. Я должна работать. Это моё призвание. — Я не прошу тебя сидеть дома. Я прошу тебя помнить, что дом есть. — Я помню. Просто иногда забываю. — Тогда не забывай. Кадди обняла её. Эмми не отстранилась. Она устала — так же, как когда-то уставал Хаус, но никогда не признавался. *** Вечером Хаус и Эмми сидели в гостиной, разбирали новый случай — женщину с параличом и невнятной речью. Эмми говорила быстро, глотая окончания. Хаус слушал, иногда перебивал. — Рассеянный склероз? — МРТ чистое. — Инсульт? — Возраст не тот, факторов риска нет. — Тогда что? — Не знаю. Но найду. — Ты найдёшь. А потом ужин. — Ты обедал сегодня? — Нет. — Тогда иди. Я закончу сама. Хаус встал, опираясь на трость. У двери обернулся. — Не становись мной. Будь собой. — Я буду. Обещаю. Он ушёл. Она осталась одна, с листами, маркером и тишиной. Через час она нашла диагноз. Отправила отцу смс. Не спать, не ждать, не искать похвалы. Просто делать работу. Как он. Как она. Как все Хаусы.