XXVI. Горькая правда

Don't make me sad Don't make me cry Sometimes love is not enough And the road gets tough I don't know why Не огорчай меня, Не доводи до слёз... Порой любви недостаточно И путь труден... Не знаю почему... Born To Die — Lana Del Rey

***

Понедельник, 10 января 2016 — Адриан, — мелодичный голос Зои звучит слишком манерно, и на мгновение ее можно перепутать с сестрой.       Тонкая женская ладонь ложится на предплечье и приобнимает крепкую руку. Агрест не успевает толком что-то понять, поэтому просто следует за Зои. Девушка льнет к его руке, и в ее глазах столько обожания, что невольно парень вновь задается вопросом: «Действительно ли она не влюблена в меня так, как говорит?» — Что ты…       Буржуа перебивает его, не дав договорить: — Сделай лицо попроще, а то еще кто подумает, что ты не рад меня видеть, — ее ангельская улыбка совершенно не сочетается с фразой, которую она прошипела словно змея. — Скоро родители объявят о помолвке. Нужно сохранять видимость, что у нас любовь. — Зачем? — его голос отстраненный и ровный. — И так всем ясно, что это договорной брак.       Разговоры о неизбежном раздражают, но в Агресте достаточно выдержки, чтобы лицо оставалось беспристрастным. — Репутация важна, — Буржуа говорит записанные на подкорку сознания фразы, которые, несмотря на строгую улыбку на красных губах, звучат инородно.Так, словно эти слова принадлежат не ей. — Красивая история любви — это то, что обожает пресса, — блондинка едва царапает розовыми ноготками его белую рубашку. — Говоришь как миссис Буржуа. Это ведь она приказала изображать безумную влюбленность? — фыркает юноша и, повернув голову в сторону собеседницы, вынужден разговаривать с ее макушкой. — Как скоро о помолвке объявят?       Ему нужно понимать, сколько у него есть времени на то, чтобы придумать, как более мягко рассказать эту новость Маринетт. Она может понять все неправильно. Надумать лишнего. Люди, не причастные к высшим чистокровным кругам, склонны придавать излишнее значение женитьбе. — Не могу сказать точно, но думаю, что ближе к турниру, чтобы было больше шумихи. Для моего отца это дополнительная реклама перед выборами в следующем году. — Ясно, — поджимает губы Агрест. — Разве не ты хотела бороться со злом, а не примкнуть к нему? — подкалывает он девушку, а затем чувствует, как острые ногти с маникюром сильнее впиваются в его бицепс. — Пока мы не придумаем, как разорвать помолвку с минимумом последствий, придется играть в маскарад хотя бы для вида, — одергивает его Зои, а затем вновь натягивает улыбку на лицо и переводит тему: — Как прошли каникулы? И можешь мне не врать про свою болезнь — я на это не куплюсь! — светлая, густо подведенная бровь поднимается на мгновение, а проницательные карие глаза изучают каждое микродвижение на его лице.       Болезнь? Он уже слышал о своей мифической болезни от парней. Наверное, именно так его мать объяснила его отсутствие на многочисленных светских приемах. Что ж, Эмили была не особо изобретательна. — Хочешь правду? — хмыкает Адриан, вскинув бровь. — Ладно, я был в школе. Лучший способ соврать — сказать правду, особенно когда она настолько абсурдна, что еще нужно поискать этого сумасшедшего, который в нее поверит. — Мог бы что-то и получше придумать, — хмыкает блондинка, закатывая глаза. — Как там Теодор? — нахально спрашивает он, наклонившись к ее уху. — Хорошо целуется?       Зои мягко отпускает руку Адриана и задирает подбородок выше, чтобы видеть эти наглые и бесстыжие зеленые глаза, которые что-то посмели сказать в ее сторону. — А Маринетт? — девушка поворачивается к нему полностью и едва слышно отвечает, не дернув и бровью. — Toucher, — с едва заметной улыбкой хмыкает парень, признавая ничью.

***

Вторник, 11 января 2016 — Лука!       Сначала раздается крик Джулеки, а затем входит обладательница самого голоса. Юноша ловит себя на ощущении дежавю, потому что он сбился со счета, когда в последний раз его сестра стучала, прежде чем войти. — Я знаю, чем мы займемся сегодня вечером! — с ходу заявляет девушка, махнув волосами, собранными в высокий хвост на макушке. Более короткие пряди у лица, окрашенные в фиолетовый цвет, падают на лицо, стоит ей качнуть головой. На ее губах легкая улыбка, которую Лука непременно возвращает в ответ. — Правда? — вопросительная выражение лица с непринужденной ухмылкой озаряет его лицо. — Прости, но у меня дела.       Юноша пожимает плечами. Джулека ожидала другого ответа от человека, который обычно ей не отказывает. Девушка хмурит темные брови, опешив от такого ответа брата. — Какие дела? Я твои дела!       Куффен-старший закатывает глаза всего на мгновение, слыша капризные нотки в голосе сестры. Он терпеливо вздыхает и продолжает заниматься тем, что он делал до того момента, когда в комнату ворвалась Джулека, — собирать вещи для своего небольшого путешествия домой. — Я правда не могу, — говорит он, параллельно пытаясь найти ежедневник среди бумаг и тетрадей на столе. — Не знаю, что ты хотела, но я уверен, что Алья и Маринетт поддержат твое желание. — Это грязный ход, — Джулека морщит нос, гримасничая. — Может быть, — не отрицает Куффен-старший, не отвлекаясь от сбора небольшой сумки. — Хватить избегать ее.       Он продолжает ходить по комнате туда-сюда, словно сестры и вовсе здесь нет. Лука натягивает через голову свитер темно-синего цвета и надевает теплые шерстяные носки Эйнсворта, надеясь, что тот сможет его простить. — Я не избегаю Маринетт! — Лука приподнимает бровь, и на его лице белой строкой проносится немой вопрос: «Неужели?» — Может, совсем немного. Я обижена! — Ты не можешь злиться вечно. — Могу, — уверенно вздергивает подбородок когтевранка. Впрочем, сдается она так же быстро. — Ладно, не могу. Мне стыдно, что я так некрасиво себя повела. Наверное, это было слишком грубо. — Маринетт переживает не меньше тебя. Поговорите. Ради меня.       Лука идет к выходу, чтобы взять верхнюю одежду. Они всегда хранят ее около двери в холодный сезон, как и обувь. Юноша останавливается на мгновение, чтобы проверить, не забыл ли он что-то важное. Куффен предупредил маму о своем приезде, остальное кажется не таким существенным. — Хорошо, — сдается Джулека. — Я обещаю не убегать, если она снова подойдет, чтобы поговорить.       Девушка не может обещать, что подойдет первая, но перестать показательно игнорировать, словно обиженный ребенок, она была в состоянии. Их ссора затянулась, и Куффен-младшей самой тяжело быть в разладе с Маринетт. — Спасибо, — с мягкой улыбкой ответичает он.       Он застегивает пальто на все пуговицы и обматывает вокруг шеи шарф в бронзово-синюю полоску. Погода за окном не рекомендована для трансгрессии: снежно и сильный ветер. Лука помнит это со времен экзамена, который только недавно сдавал в Министерстве, но у него нет выбора. — Куда ты? — внезапно задает вопрос Джул, наблюдая за тем, как брат укутывается так, словно собирается ночевать ближайшей клумбе в Хогсмиде. — Важные дела старосты, — коротко и расплывчато отвечает юноша. — Не ври, — Джулека скрещивает руки под грудью. — Какие у тебя могут быть дела на улице в такую погоду? — Я не вру. — Ты не умеешь лгать, — хмыкает она и смотрит тем самым снисходительным взглядом, который юноша терпеть не может. — Глаза выдают. Сразу бегать начинают.       Лука хочет было возмутиться, что это не так, но она чертовски права: врун из него хуже некуда. Лука не любил и не умел лгать. Глаза выдавали его каждый чертов раз. — Макгонагалл отпустила меня домой на полдня. Поговорить с мамой, — сдается Куффен, называя настоящую причину. «...Об отце» — не договаривает он, но уточнять и не приходится. Джулека все поняла и без слов. — Хочешь со мной?       Парень чувствует себя обязанным предложить сестре пойти с ним. Изначально это не было частью намеченного плана, но иногда немного хаоса делает путешествие еще интереснее, не так ли? Он переминается на месте, закутанный в несколько слоев одежды, и сам не понимает, чего ждет.       Лука нарочно цепляется за разговор с Джулекой, оттягивая неизбежное. — Нет, — удивительно спокойно говорит девушка. — Не думаю, что готова.       Она садится на край стула, который стоял неподалеку. Девушка достаточно честна перед собой и братом, чтобы признать тот факт, что злость на таинственного мужчину превышает все желание узнать секрет.       Так ли сильно ей необходимо знать имя человека, который бросил их и за столько лет ни разу не поинтересовался их жизнью? Джулека склоняется к отрицательному ответу. — Я тоже, — соглашается он и смотрит на сестру. — Но я обещал.       Куффен-младшая ощущает укол вины и прилив стыда, хоть у старшего определенно не было умысла вызвать у нее эти чувства. Она сжала подол юбки и произнесла: — Ты не обязан, если не хочешь. — Знаю, — Лука улыбнулся краешком губ. — Я правда этого хочу. Думаю, пришло время.

***

Дом семьи Куффен       По его ощущениям, выучить половину собственных конспектов на последние два года и решить несколько пробных вариантов ЖАБА физически и морально проще, чем позвонить матери и задать всего один простой вопрос: "Кто мой отец?"       Макгонагалл была права в том, что такие разговоры не проводятся по телефону. По крайней мере, его мама не сможет бросить трубку, если он будет сидеть перед ней, не так ли?       Он собирает небольшую сумку, которая ему нужна больше для того, чтобы занять руки. Дрожь в пальцах не проходит, как и громкий стук сердца в ушах. Все, что у него есть, это чувство долга, тяжесть ожиданий и горстка мужества, которого ему отсыпала Минерва Макгонагалл.       Его все еще мутит после трансгрессии. В Лондоне ветреней, чем ожидалось, поэтому Лука, спрятав нос в шарфе, преодолевает несколько метров до крыльца дома. Он видит свет, горящий в окнах на первом этаже — там, где была мастерская его матери. — Ты зря приехал в такую погоду, — отчитывает его с улицы Анарка, пропуская в теплый дом. — Слишком опасно, сынок, — она запахивает шерстяной палантин на груди и прикрывает дверь. — Не то чтобы у меня была бы другая возможность, — пожимает плечами Лука с доброй улыбкой на немного обветренных губах.       Он скучал. Они виделись не так давно, но Куффен-старший был правда рад ее видеть. Стоило ему наклониться, чтобы обнять ее, как нос щекочет аромат яблок с корицей от ее волос, потому что она, скорее всего, пекла пирог, и обезжиривателя от рук из-за работы. — Зачем приехал? Конечно, я рада видеть тебя в любое время, — говорит она, обернувшись через плечо по дороге на кухню. Анарка проходит в просторное помещение и ставит чайник. — Просто неожиданно. Вещи Джулеки, которые она попросила подготовить, я сложила на твою кровать, — миссис Куффен пожимает плечами и ведет рукой в воздухе, звеня браслетами на запястье. — Спасибо, Джулека поклялась, что не пустит меня обратно без этого свитера и туфель. — Верю, — улыбается женщина. — Вот это моя девочка!       Они устраиваются за кухонным столом. Из старенького винилового проигрывателя играет незатейливая мелодия, а в воздухе витает аромат той самой корицы, которую Анарка добавила в пирог, стоящий на столе. Звон сервиза и шум кипящего на плите чайника заполняют тишину. — Ты же знаешь зачем я приехал, Мам, — спокойно сказал Лука, уперевшись локтем о стол. — Знаю, — женщина с невозмутимым лицом ставит на стол заварник и две чашки, а только затем устраивается на стуле напротив сына. — Ты уверен, что хочешь знать? — она приподнимает правую бровь и с удивительным спокойствием разливает чай. — Мне кажется, что я готов узнать правду, — Луке и самому хочется верить в свои слова, потому что отступать уже некуда.       Анарка хмурит брови и корчит забавную гримасу, глядя на безмятежное лицо Луки. Она вздыхает и делает глоток из чашки. — Есть вещи, к которым нельзя быть готовым, — серьезно отвечает она и облизывает губы.       Юноша откидывает ладонью бирюзовые волосы со лба и повторяет за матерью — отпивает из чашки, содержимое которой не вызывало сомнений. Стоило ему сделать глоток, как становится понятно, что зря. — С чем этот чай, мам? — со смехом спросил Лука, откашлявшись. — Вермут, — невозмутимо сообщает темноволосая и делает еще один глоток, даже не поморщившись. — Разговор будет не из приятных. Возможно, чай его скрасит. — Ладно, — он расправляеь бланк, который достал из сумки, и кладет перед собой. — Я просто впишу имя, и все.       Это просто формальность, верно? Он узнает имя этого загадочного мистера Куффена, от которого не осталось даже колдографии. Возможно, мать расскажет историю о том, как они познакомились, а спустя несколько лет брака он исчез, оставив ее одну с двумя маленькими детьми на руках. Лука готов услышать про эту малоприятную часть ее биографии. Готов к возможным слезам мамы и тому, что, возможно, в ее рассказе будет больше обиды на этого человека, чем сухих фактов. И кто он такой, чтобы осуждать ее? — Не думаю, что ты захочешь имя этого человека в своих документах, — уклончиво отвечает Анарка, пряча язвительную ухмылку за чашкой. — Перестань, мам, все нормально! — ее обескураживает задорная улыбка сына и то, каким непосредственным тоном он говорит. — Он магл? — аккуратно уточняет юноша с хитрым прищуром. — Нет, — после нескольких секунд молчания отвечает она. — Маглорожденный?       В ответ мать качает головой, и в Луке не остается сомнений, в кого Джулека такая упрямая. Они словно играют в ребусы. Когда ему было десять, так он вытягивал из младшей сестры место, куда она спрятала его игрушку, а сейчас, в свои восемнадцать, он похожим образом добивается из матери хоть каких-то сведений о собственном отце. — Он полукровка? — практически сдается юноша. Это уже не смешно. — Почти. Хорошо, пиши, — уступает Анарка и пододвигает к юноше чистую салфетку на случай, если ему хватит ума не писать сразу в чистовик. Она облокачивается на стол и наклоняется ближе к сыну. — Джаггед. Орион. Стоун, — чеканит она, выдерживая драматическую паузу между словами.       Ручка выскальзывает из дрожащих пальцев и, прокатившись по столешнице с грохотом, падает на пол. Лука замирает с бланком в руках. Он ожидал услышать любую фамилию, но это уже перебор. Куффен-старший надеялся, что хоть сегодня его мама будет серьезной. — Не смешно, — усмехается он и откидывается на спинку стула. — Я знаю историю, мам. — Я, по-твоему, смеюсь? — задает встречный вопрос женщина, жалея о том, что добавила слишком мало алкоголя в свой чай.       Повисает тишина. Она обрушивается на него, как волна на корабль во время шторма. Он смотрит на маму, а в ее глазах ни намека на то, что это шутка. Ее лицо серьезное, немного отрешенное, а глаза с легкой поволокой от вермута смотрят прямо на него. — Скажи, что это другой Джаггед, — с мольбой в голосе просит Лука. — Не тот человек, про которого я писал доклад, чтобы подтянуть оценку по истории магии. — Тогда ты уже знаешь официальную версию произошедшего, — хмыкает миссис Куффен, скривив накрашенные красной помадой губы. — Даже лучше меня, смею предположить. — Это совсем не смешно! — шумно сглотнув, хрипит Лука, отказываясь вестись на такой жестокий розыгрыш от матери. — Совсем нет, — Анарка делает небольшой глоток из чашки. Судя по ее практически ледяному спокойствию, чай работает. — Я же говорила, что ты не захочешь вписывать его имя.       Лука осушивает половину чашки одним глотком и жалеет об этом в тот же момент. С алкоголем у него сложные отношения, но этот черный английский чай с вермутом вливается в него словно вода. Морщась от послевкусия, юноша возвращает чашку обратно на блюдце.       Он удерживает тонкий фарфор двумя руками, потому что это единственное, на чем можно сконцентрироваться в эту минуту. Медленно до его сознания доходят слова и понимание того, что она не врала. И осознание этого было кошмаром наяву. — То, что написали про эту трагедию, правда? Он правда это сделал? — его голос дрожит.       Он взглядом гипнотизирует чай в чашке. В темном отражении не видно его покрасневших глаз и напряженного лица. Анарка смотрит на сына с пониманим и неким сожалением в глазах. Она понимает его чувства, потому что то что сама переживала подобное осознание много лет назад. Жизнь больше не может быть прежней. — Да, — ее ответ звучит твердо, без увиливаний или оправданий.       Лука тихо выругался, прикрыв глаза. Хлипкая надежда разбивается коротким словом из двух букв. Как человек, живущий по совести, на вопрос: "Что бы ты выбрал: горькая правда или сладкая ложь?" — он без колебаний выбирал первое. Мир сложнее, чем он себе представлял. Правда оказалась столь горькой на вкус, что ни одна сладость не способна его перебить. — Ты так легко об этом говоришь, будто он не совершил массовое убийство, а просто подрался с кем-то, — горько усмехается юноша — Что ты от меня ждешь? — вздыхает его мать. — Слез? Истерики? Думаешь, мне легко говорить об этом? Тебе было три года. Ты был слишком мал, чтобы что-то запомнить, а я помню все!       Она поднимает покрасневшие глаза к потолку и прикусывает нижнюю губу, чтобы справиться с переизбытком эмоций. Она помнит все так четко и ярко, словно это было вчера, а не больше десяти лет назад. Тот ужас, который она пережила, уже не забыть.       Она встает из-за стола и уходит на долгие пять минут. Пока ее нет, Лука смотрит на метель за окном и пытается сосредоточиться на тихой мелодии, играющей из патефона. Парень не знает, куда можно убежать от мыслей и чувств, которые настигли его в это мгновение.       В его памяти сохранились смутные картинки и образы из раннего детства. Разум был нестабильной материей, воспоминания всегда были серой зоной. Сложно понять, сколько лет ему было, три или пять. Тело помнило многое. Маленький Лука сохранил в памяти это чувство тревоги и небезопасности в собственном доме, из-за чужих людей, которые сновали туда-сюда.       Анарка была неправа, сказав, что Лука ничего не помнил. Ему не забыть запах сигаретного дыма, которым пахло от мужчины; свой ночник в виде золотого снитча; вкус овсяной каши на завтрак с вареньем; суету в доме, словно в гости разом решили приехать все соседи и родственники.       Переживания душат его. Лука не в том расположении духа, чтобы использовать ментальную магию. Юноша дал себе слово, что сможет выслушать все, что готова рассказать ему мать. Заглушать свои эмоции сейчас было бы предательством самого себя. — Вот, — женщина кладет на стол выпускной альбом с потертой по краям синей кожаной обложкой. «Выпуск 1996» — гласила надпись на нем. — Это твой отец, — она указывает на юношу на одном из колдо, который обнимается с членами своего факультета.       Анарка пододвигает ближе к сыну открытый альбом. Из форзаца выглядывают несколько вложенных снимков, сложенных аккуратной стопкой. Лука разглядывает колдографию и думал о том, что его отец не выглядит как человек, который способен убить свою семью таким изощренным способом. Эта мысль причиняет боль.       Неужели все, что он читал в газетах про этот случай, было правдой? И этот человек, которого называли сумасшедшим и жестоким психопатом, убившим свою семью, оказался не просто поехавшим фанатиком, а его биологическим отцом? Человеком, который бросил его мать ради мести и Мерлин знает чего еще. Ради своих идеалов. Мерлин его дери, Джулека тогда едва успела родиться на свет.       Лука ловит себя на мысли, что он, словно завороженный, листает страницы, рассматривая много знакомых и не очень фамилий: Нотт, Эйнсворт, Грэм-де-Ванили, Ким, Снейп, Флин, Бюстье. Профессор Снейп практически не изменился с тех лет — тот же хмурый взгляд из-под темных густых бровей и длинные волосы, которые обрамляли бледную кожу лица. Одно портретное фото притягивает его внимание сильнее остальных. — Анарка Браун? — спросил юноша и удивленно приподнимает бровь. — А Куффен — это…       Лука никогда не задавал лишних вопросов. Возможно, именно поэтому правда бьет по нему так сильно. Он словно восемнадцать лет жил в красивом выстроенном замке из лжи, а теперь его стены рухнули, оставив после себя развалины из его души. Хоть что-то было настоящим? — Девичья фамилия твоей бабушки, моей мамы, — говорит миссис Куффен. — Я хотела начать все с чистого листа. Новый дом, другая фамилия, понимаешь?       И он понимает. На ее месте Лука поступил бы так же. Мать окружила их такой заботой и любовью, что у них с сестрой не возникало и сомнения о том, что они могут являться частью настолько ужасной истории. — Могу ли я… — вежливо уточняет он, прежде чем взять колдо из небольшой стопки.       На нем запечатлены молодые родители, которые счастливо улыбаются в камеру на фоне черного озера. Отец целует ее в губы, а мама смеется так ярко, что щемит сердце. На них обоих надеты в выпускные мантии. На обороте снимка надпись «Июнь 1996». — Конечно, — ласково говорит она. — Можешь взять, если хочешь. — Спасибо. — Я уверена, что большая часть нашего выпуска сожгла этот альбом, — иронично подмечает она и перекидывает собранные в косу волосы за спину. — Не могу их винить, просто я не смогла. Эти люди, которых он когда-то считал друзьями, сегодня делают вид, что никогда не слышали его имя.       Анарка поджимает губы от досады и одним глотком допивает остатки чая. Она украдкой смотрит на снимки из альбома, чувствуя приятную ностальгическую грусть о тех днях в Хогвартсе, которые уже не вернуть. — Я родился в январе девяносто седьмого, — неожиданно для самого себя замечает Куффен, неотрывно смотря на снимок в руке.       У него не было иллюзии, что он не ранний ребенок. Лука умел считать, и сложить один факт с другим было не сложно. Но сейчас это перестало быть просто фактом, а превратилось во что-то настоящее и осязаемое. — На этой фотографии я еще не знала, но уже была беременна, — она пожимает плечами и улыбается. Словно они говорят о чем-то пустяковом. — Мне жаль, — искренне произносит он. — Это явно не то, что вы планировали.       Насколько правильно чувствовать вину за факт своего рождения? Это не его вина, не так ли? Но почему на душе так тяжело от осознания, что в какой-то степени из-за него мама осталась с этим человеком? Если бы не ее беременность, возможно, все могло сложиться иначе. И эта мысль крутится в голове заезженной пластинкой. — Не стоит, родной, — мягким тоном утешает она, сжимая его ладонь. — Вы с Джулекой — лучшее, что случилось со мной.       Она счастливо улыбается, так, как улыбалась всегда только для них с сестрой. Ее рука прохладная, в отличие от чашки, которую он держал не так давно. — Он убийца, — проглотив ком в горле, выдавливает из себя Лука. — Он не единственный злодей в этой истории. — Мой отец — хладнокровный убийца, — юноша не может до конца осознать те слова, которые он говорит. Его голубые глаза полны гнева, а грубый тон режет по ушам.       Луке мало за что было стыдно за свою недолгую жизнь. Он старался быть праведным и честным. Но сейчас, узнав правду, от которой его мать бережно оберегала их с сестрой все это время, ему невероятно стыдно засвое происхождение. Стыдно быть частью этого мрачного прошлого в истории магической Британии. Как оказалось, не каждой правде стоит быть услышанной. — Ты не знаешь, как все было на самом деле… — вздыхает Анарка, сжимая ладонь сына. — Ты не видишь всей картины. — Так просвети! — эмоционально всплескивает руками Лука, вырывая ладонь из захвата материнских пальцев. — Чего еще я не знаю?       Ей не нравится язвительность в его тоне, но она не могла винить сына за это. Женщина вновь поднимается с места, но на этот раз для того, чтобы открыть верхний шкафчик, в котором она хранила алкоголь, и достать полупустую бутылку вермута. Она открывает ее и уверенным движением заполняет треть стакана предназначенного для виски. Анарка оборачивается через плечо, чтобы узнать, не хочет ли Лука поддержать ее алкогольный вечер, но его ответ отрицательный.       Она села обратно за стол. Тумблер для виски звонко бьется об столешницу. Выбившиеся из прически пряди выводят ее из состояния равновесия, и миссис Куффен стягивает резинку с растрепавшейся косы. Она, уперевшись локтями в деревянный стол, запускает пальцы в корни волос, массируя кожу голову. Темные волосы рассыпаются по плечам, а очки в красной оправе съезжают вниз по переносице из-за наклона головы.       Лука молча наблюдает за метаниями матери, позволяя ей прожить этот момент. Он не будет осуждать ее за желание приглушить боль алкоголем. Ей требуется несколько долгих минут для того, чтобы структурировать мысли в голове. Она делает глоток из стакана и наконец начинает: — Знаешь, что отец сказал Джаггеду, когда ему было одиннадцать? — говорит она резко, с кривой усмешкой на пухлых губах.— В день, когда он вернулся из Хогвартса на рождественские каникулы? Он сказал: «Лучше бы ты умер, чем опозорил нас Гриффиндором». Одиннадцать лет, Лука! И это только начало.       Юноша поджимает губы в смятении и смотрит в сосредоточенное лицо матери, не зная, что ответить. Он не ожидал, что рассказ матери будет настолько издалека.       У Анарки нет желания обелить бывшего мужа; напротив, она стремится показать Луке, что на историю всегда стоит смотреть с нескольких сторон. Ей хочется, чтобы он не принял, но понял, почему Джаг решился на свой поступок. Имел полное представление, а не видел только печальный конец. Выслушал и сам сделал для себя выводы. — Джаг не был монстром, Лука. Он был добрым, возможно, слишком ранимым. Он любил музыку, просто жил ей. Его руки были в мозолях от струн и в пятнах от чернил, — размеренно продолжает она, потягивая вермут из стакана. То, что она вспоминала, в равной степени навевает тоску и вызывает желание кричать от несправедливости. — Любил звезды. Не сосчитаю, сколько раз он водил меня на свидание в астрономическую башню. Он отправлял мне бумажных журавликов с посланиями на особо скучных уроках.       Она шмыгает носом и быстро возвращает себе собранный вид. Ей очень печально от того факта, что начинала она отношения с совершенно другим человеком. В свои шестнадцать она не могла даже вообразить, чем все обернется в конце. — Но он это сделал. Убил свою семью, — напоминает Лука с меньшим энтузиазмом. — Почему?       Юноше интересно, в какой момент чаша терпения могла переполниться настолько, что однажды человек проснулся с мыслью: «О, запишу убийство своей семьи в планы на четверг». Что творилось в голове его отца? Что бы ни утверждала его мама, когтевранец был уверен в том, что Джаггед не был ментально стабильным человеком. — Знаешь, его мать забеременела, когда мы были на третьем курсе. Его брата сделали основным наследником еще задолго до его рождения. Заменили его на более правильного сына.       Для восемнадцатилетнего юноши это звучит какой-то средневековой дикостью. Родить другого ребенка, потому что первый оказался неугодным? Словно сгоревший пирог, который только и остается, что выбросить. — Лишили наследства из-за того, что он поступил не на тот факультет? — не без сомнения спрашивает Лука. — Это же глупо, — криво усмехается он. — Это священные двадцать восемь, — выдыхает темноволосая и проводит ногтем по граням стеклянного стакана. — Не думаю, что много поменялось за эти годы.       Лука думает о ребятах, с которыми он учиться. Не все из них были такими заносчивыми и высокомерными, как тот же Агрест. Когтевранец не считал себя лучше или правильнее, чем они. У них просто другой жизненный путь, но, возможно, до сегодняшнего дня Лука и не думал о том, что их жизнь не такая легкая и беззаботная, как казалось. Может, Агрест такой засранец не случайно? — Все равно это не причина, чтобы сделать такое. Можно было просто поговорить, а не так радикально решать вопрос.       Ее сын слишком наивен. Взгляд женщины смягчается, когда она смотрит на сына. Анарка тоже когда-то была такой — считала, что быть добрым достаточно, чтобы к тебе относились так же в ответ; Что любой конфликт можно решить правильным словом, а не криками, но правда в том, что иногда тебя просто не хотят слушать. — Думаешь, он не пытался? Такие вещи не случаются за один день, Лука. Он старался был лучшим, чтобы оправдать ожидания, но им было мало. Всегда недостаточно. Когда он перестал им что-то доказывать, стало только хуже. Каждая поездка домой заканчивалась скандалом и побоями, — Анарка замолкает, а затем продолжает: — А еще им не нравилось, что он спутался с «оборванкой» вроде меня. Хотя моя семья была не из бедных, но не ровня великим Стоунам, — закатывает она глаза с нахальной усмешкой.       Он рад, что, несмотря на все жизненные трудности, его мама полна жизни. Она смеется и улыбается, создавая обманчивое впечатление, что рассказанное — сущий пустяк. Его мать сильная женщина. Лука осознает это в тот момент, когда Анарка заговаривает в очередной раз.       Она встряхивает копной темных вьющихся волос с непосредственной улыбкой на губах. Он видит, как она сдерживает себя. Подмечает, как то и дело срывается ее голос и подрагивают пальцы, которыми она сжимает стакан. Его мама держит лицо перед ним. — Они выжгли его имя с семейного гобелена после нашей свадьбы. Это была его последняя попытка помириться. Джаг думал, что внук может их переубедить. Заставить поменять свое отношение.       Его мать в очередной раз за этот вечер обескураживает до такой степени, что Лука не знает, что ответить. Он сочувствует тому человеку, о котором она рассказывала. Как бы так ни было, ни один ребенок не заслуживает такого. Ему стоило вычеркнуть родителей из жизни, так же, как они его. Его отец был обманут собственными ожиданиями. — Они выжгли его имя, словно его никогда не существовало. Он пришел ко мне той ночью… Джаг был просто разбит. Уже не вспомню, сколько маггловских сигарет он выкурил тогда, — горько усмехается миссис Куффен. — Я еще ругалась из-за запаха, потому что вы были маленькие и я не хотела, чтобы вы дышали этим.       Слова пропитаны ностальгической грустью. Глаза блестят из-за стоящих в них слез, а на губах сияет ласковая улыбка. Тогда она и подумать не могла, что эта простая житейская ссора из-за сигаретного дыма может стать их последней. — В тот вечер, когда все случилось, у них был праздник. Чей-то юбилей, кажется. Собралась вся семья. Нас не пригласили, — женщина строит гримасу, закатывая глаза, и изящно перекидывает волосы за плечо. — Джаггед ходил расстроенным, хоть и не показывал этого.       Лука рассматривает разложенные на столе колдографии и периодически поднимает взгляд на маму, давая ей понять — я тебя слушаю. Юноша пытается осмыслить все то, что услышал. — Он поцеловал вас с сестрой на ночь, а потом пришел ко мне. Я уже собиралась спать и не придала значения его поведению. Все было как всегда, — раздосадованно поджимает губы она. — Джаг что-то пробормотал про то, что не может уснуть и пойдет прогуляться. Поцеловал меня в макушку и ушел. Стоить ли говорить, что он больше не вернулся? — Ты знаешь, что именно там произошло?       Мать едва заметно кивает. От взгляда Луки не укрываются трясущиеся пальцы, которые Анарка пытается спрятать. Мышцы ее лица напрягаются: разговор достиг той части, которая давалась ей тяжелее всего. К той части, которую женщине хотелось забыть как страшный сон. Это было ее личным боггартом.       Джаггеда выводило из себя, что его родители вычеркнули своих внуков из жизни. Отобрали то, что принадлежало им по праву рождения. Джаг был одержим странной идеей о справедливости. Анарка верила, что долгожданная дочь станет якорем для его израненной души, но, как оказалось, даже она не была в силах удержать его от внутренних демонов. — Наутро авроры уже оббивали порог нашего дома. Я знаю только с их слов. Судя по всему, он давно планировал это. Камины были отключены от сети. Двери и окна были заперты сложным заклинанием, — ее пальцы начинают трястись с большей силой, поэтому она крепче хватается за стакан. Сердце судорожно колотится в панике, и женщина не может найти в себе сил, чтобы посмотреть на сына. — Разве они не могли… — Лука не успевает договорить, поймав на себе терпеливый взгляд матери. — Извини.       Анарка продолжает, отвечая на так и не озвученный вопрос Луки: — Из особняка нельзя аппарировать, как и напрямую в него, — для безопасности. Так что они оказались в ловушке. Магия Стоунов и погубила их. А потом он призвал адское пламя… — ее голос дрогнул. — Никто не выжил, — тихо заканчивает она.       Она замолкает. Ей физически необходима эта минута тишины. Стакан с алкоголем стремительно пустеет. Анарка жадно пьет терпкую жидкость, которая приводит ее в чувства и заглушает внутреннюю боль.       Когда прибыли Авроры, то было слишком поздно. Джага нашли мертвым рядом в саду. «Наложил на себя руки» — так написали в официальном отчете, после того как она опознала изуродованное огнем тело своего бывшего супруга. — Это настоящий кошмар, мам, — тихим и дрожащим от осознания всего ужаса голосом произносит Лука.       Его отец был слабым человеком, который даже за свои поступки ответить не смог. Конечно, самоустраниться куда проще, чем отсидеть пожизненное в Азкабане или пережить поцелуй Дементора. Злость и презрение к этому человеку перевесило все возможное сочувствие.       — Я знаю, о чем ты думаешь, — уверенно произнесла она. — Ты не такой, Лука.       Они сидят друг напротив друга за небольшим обеденным столом. Лука, словно завороженный, глядит на затихающую метель за окном и находит в этом небольшое успокоение. Все расписание, которое он наивно выстроил себе на сегодняшний день, забылось, словно никогда и не было. После услышанных новостей нарешивание тестов в библиотеке не кажется таким заманчивым предложением.       Юноша, сдув с лица упавший цветной локон, переводит взгляд в сторону матери, почувствовав прикосновение к своей ладони. Браслеты на ее руке звонко бренчат, ударившись о столешницу. — Существует какой-нибудь ген убийцы или что-то типа того? — Куффен поднимает на нее озадаченные голубые глаза. — Ты не он и никогда не станешь таким, — она нежно сжимает ладонь сына в немой поддержке. — Тебя ставят в пример остальным. Ты не способен на такое зверство.       Анарка ободряюще улыбается. Она не догадывается, что для самого юноши эти слова звучали скорее как подтверждение общественного ярлыка, который на него повесили и которому он теперь обязан соответствовать. Он прекрасно осознавал, каким он должен быть и каким его хотят видеть окружающие.       Его будущее определяется совокупностью выборов, которые Лука совершает каждый день. Клякса черных чернил на его прошлом не должна определять его как человека. Юноша более чем уверен, что преподавательский состав знает. Завуалированные намеки Минервы Макгонагалл говорили сами за себя. — Знаю, что ты осуждаешь меня, — подаёт голос Анарка, откинувшись на спинку стула. — Я просто пытаюсь понять, — искренне поделился Лука с негодованиям в собственном голосе. — Двое детей. Неужели ты не видела, кем он был?       Он вторит словам ее матери, хоть и не знает этого. С самого начала миссис Браун твердила о том, что связываться со Стоунами себе дороже. Юношеская самоуверенность сыграла с ней злую шутку. — Да, двое замечательных детей. Пять лет отношений и три года брака обернулись прахом в один день. Думаешь, мне было легко? Я любила вашего отца, Лука.       Парень чувствует внутренний импульс съязвить что-то в духе: «И вот чем это закончилось», но вовремя прикусывает язык. Его мать была такой же жертвой обстоятельств, как и они с Джулекой. Любить — не преступление, даже если объект твоей любви сомнительный по внутренним качествам человек. — Я была молодой девушкой с двумя маленькими детьми на руках и всем этим кошмаром, который оставил после себя твой отец, — делится она, краем глаза поглядывая на разложенные на столе колдографии из ее юности. — Единственное, о чем я думала в тот момент, — как защитить своих детей от этого ужаса, который обрушился на нас.       Женщина не хотела быть настолько откровенной. Она считала важным отделить собственные переживания от общего рассказа, насколько это было возможно. Провести невидимую грань, там где начинается ее собственный травматический опыт.       Она не обращалась к целителям разума, когда была моложе, потому что ей было страшно. Возможно, в ней говорит стремительно пустеющая бутылка вермута, но Анарка хранила в себе это слишком долго. Больше пятнадцати лет она держала улыбку на губах и старалась быть опорой для своих детей. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить подобное, — сочувствующе выдавливает он и отводит взгляд.       Образовавшаяся тишина ощущается тревожно, и, чтобы куда то себя деть, Лука с напускным интересом рассматривает свои руки. Ему становится стыдно, что он даже не подумал о том, сколько всего пришлось пережить его матери, чтобы их с сестрой детство оставалось таким беззаботным.       Лука снова напрягается, стоило ей продолжить. Она сидит перед ним, но словно отсутствует вовсе. Ее пустой, ничего не выражающий никаких эмоций взгляд вызывает беспокойство. А потом словно в мгновение лицо женщины преображается, становясь более живым и непосредственным. На лице появляется улыбка, и она говорит бодрым голосом с присущей ей язвительностью: — Авроры заходили к нам в дом без стука, будто меня не существовало. Обыскивали каждый сантиметр. Приятного в этом было мало, — Анарка перебирает браслеты на своей руке в попытке привести мысли в порядок. — Мне пришлось свидетельствовать в Визенгамоте. Гоблины оббивали порог моего дома, чтобы урегулировать вопрос с наследством. Мерлин, я думала, что сойду с ума, — усмехается она в конце с иронией в голосе.       Она проводит рукой по каштановым волосам и заправляет мешающие пряди за уши. Ее голос вновь становиться серьезным. — Поверь, я сделала все возможное, чтобы прошлое вашего отца не отразилось на вас с Джулекой, — женщина кивает в сторону одной из колдографий, где запечатлены маленький Лука, стоящий за ручку с сестрой, которая только научилась ходить. — Ты и представить не можешь, как много было потрачено сил, нервов и галлеонов, чтобы этот ужас больше не имел с нами ничего общего. — Мне правда жаль, что тебе пришлось пережить подобное. Ты этого не заслужила. Никто не заслуживает.       Анарка тянет руку вперед и вытаскивает бланк анкетирования из-под выпускного альбома. Она двигает его ближе к Луке и, стуча блестящим от лака ногтем, напутствует: — Ты взрослый мальчик и сам решишь, что делать с полученной информацией. Но я хочу, чтобы ты помнил: любое твое действие повлечет за собой последствия. И эти последствия затронут не только тебя, но и Джулеку.       Давление, которое он ощущает после этих слов, не ново, но юноша соврет, если скажет, что возложенная на плечи ответственность его не пугает. — Я понимаю, — уверенно кивает Лука в ответ. — Не сделай мои усилия напрасными, хорошо? — в шутливом тоне просит Анарка и подмигивает.       Женщина собирает разложенные снимки в ровную стопку и убирает под синюю обложку. Она захлопывает альбом, ненавязчиво обозначив: разговор подошел к концу. Пробормотав тихое «Скоро вернусь», брюнетка поднимается из-за стола и, прихватив альбом, уходит, оставляя своего сына наедине со своими мыслями, когда он в этом особенно нуждается.       На столе перед ним остаются тот самый треклятый бланк, перьевая ручка и колдография, которую он взял на память. Для начала ему необходимо пережить небольшой личностный кризис, собрать вещи сестры, а затем подписать документ, от которого зависит чуть ли не вся его дальнейшая жизнь.       Подняв глаза на оконную раму, юноша обращает внимание, что ветер практически стих, а солнце уже скрылось. Пора возвращаться.

***

      Джулека дала обещание брату больше не убегать. Это оказалось сложнее, чем она думала. В ее сердце все еще живет обида. Такая необъятная и сильная, что душит ее изнутри. Больше, чем девушка злится на Маринетт, она злится на себя за те слова, что наговорила подруге при последнем разговоре.       Джулека никогда не была настолько злопамятной. Сколько себя помнила, всегда быстро отходила. Как девушка и ожидала, первые несколько дней она была слишком обиженной и расстроенной, игнорировала существование Маринетт всеми возможными способами. Затем она остыла и вместо злости появилось новое чувство — стыд и сожаление. Возможно, когтевранка была слишком критична.       Куффен так благодарна Маринетт, которая, несмотря на открытое игнорирование, упрямо бьется об стену в попытке поговорить. На этот раз желание взаимно. — Джулека, мы можем поговорить? — спрашивает Маринетт с надеждой в глазах. — Пожалуйста, — чуть тише добавляет она.       Как бы это жутко ни звучало, но Дюпен-Чен подкараулила свою подругу около входа в теплицу, в которой Джулека заканчивала помогать мисс Менделеевой с тропическими растениями — за дополнительные баллы, конечно же. Это был легальный способ улучшить свою оценку без написания очередного бесполезного эссе. Она попросила Нино и Алью не ждать ее. Девушка была настолько в отчаянии, что была на грани того, чтобы Куффен заклинанием и вынудить ее выслушать.       Поймать Джулеку оказалось той еще задачей. Удивительно, что на первом курсе ее находили первой, когда они играли в прятки. У нее явно был потенциал стать лучшей в этом. Лучше прятался только Агрест, но, как выяснилось, даже ему было далеко до таланта Куффен-младшей в части показательного игнорирования. — Хорошо, — кивает Джулека. Ей самой надоело бегать и делать вид, будто ей все равно. — Правда? — удивленно восклицает брюнетка, округлив свои голубые глаза. — Да, правда, Маринетт, — дежурно улыбается девушка, заправляя за уши мешающие у лица волосы. — Только отойдем куда-нибудь.       «Куда-нибудь», по мнению Джулеки, означало первый попавшийся безлюдный коридор. Она сразу же садится на низкий подоконник и поправляет подол юбки на бедрах. Тишина была почти осязаемой, как и неловкость между ними. Куффен всем своим видом показывает, что готова слушать, и Маринетт, набрав в легкие побольше воздуха, присаживается рядом.       Они рассматривают потертую каменную кладку на стене напротив, лишь бы не смотреть друг на друга. У Маринетт разом улетучилось из головы все, что она хотела сказать Джулеке. Молчание затягивается, и Дюпен-Чен не придумывает ничего лучше, чем сказать, что она чувствует и думает. Искренность всегда лучше заученного, выверенного текста. — Извини меня за то, что не рассказала о нас с Адрианом. Это не потому, что я тебе не доверяю! Он тебе не нравится, и я так не хотела, чтобы ты смотрела на меня, — Куффен оборачивается и вновь смотрит на нее с укором. — Да, именно так, — хмыкает Маринетт, улыбаясь.       Осуждение подруги было понятным. Она не знала Адриана так, как знала его Маринетт, которой он старался показывать свои лучшие стороны. Для Куффен он был снобом, которым постоянно задирает ее старшего брата. — И на этого белобрысого нытика ты променяла моего брата? — отшучивается когтевранка, играясь с кончиками темных волос, в которых проглядывались свежеокрашенные фиолетовые пряди.       Маринетт сияет улыбкой в ответ. Лед тронулся. — Адриан предложил встречаться незадолго до того, как Лука признался мне. Я думала, что расскажу на зимних каникулах, но все пошло по одному месту. Я испугалась и сбежала, — сконфуженно бормочет Дюпен-Чен, пожав плечами. — Тогда я решила рассказать после каникул, но Алья меня опередила, — с легким раздражением в голосе заканчивает она.       Маринетт дала себе слово быть честной, но все же намеренно решила не акцентировать внимание на том, что, пока Лука ждал ее в большом зале, она целовалась с Агрестом в коридоре. Это не тот поступок, которым она гордилась. — Обидно узнать все последней! И я переживаю за брата. Ты не видела его после того, как уехала! Не видела его взгляд и то, как он собирал себя по кусочкам, чтобы натянуть приветливую улыбку при следующей встрече с тобой. — Джулека, мне правда жаль. Я не хотела, чтобы все так обернулось. Я просто была с ним честной. — Ты виновата только в том, что у тебя нет вкуса, — выдыхает она, наконец отпуская обиду. — Наверное, он прав, говоря, что это не мое дело. Просто я переживаю за Луку, вот и все. — Мир? — Маринетт протягивает руку и выставляет мизинчик для примирения. — Обещаю, больше никаких секретов. — Мир.

***

      Окрыленная удачным разговором с Джулекой, Маринетт летит на встречу с Агрестом. Они практически не виделись с тех пор, как занятия снова начались. Когда Адриан позвал её встретиться после уроков в одном из свободных классов, девушка не смогла отказать.       Она чувствует себя немного потерянной в пространстве, прогуливаясь по бесконечным коридорам с одинаковыми дверями. Адриан дал ей четкие инструкции, и Маринетт все равно пожалела, что в начальной школе не считала спортивное ориентирование чем-то важным. Возможно, если бы в свои девять лет она уделила этому больше внимания, то сейчас не ходила бы кругами, как дура, в попытке найти нужный кабинет. — Привет, — говорит она с улыбкой на лице, приоткрывая массивную дверь.       Адриан восседает на учительском столе с согнутой в колене ногой. Верх наглости, по ее мнению. Его сумка небрежно валяется на первой парте. Он поворачивает голову и расплывается в улыбке, когда они встречаются взглядами.       Лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь высокие окна, служат единственным источником света. Маринетт прикрывает за собой дверь, чувствуя, как зеленые глаза неотрывно наблюдают за ней. Девушка подходит ближе и кидает свою сумку рядом на первую парту.       Юноша дал ей слово, что этот кабинет будет свободен весь оставшийся день. Будет весьма неловко, если это окажется неправдой.       Они обмениваются игривыми взглядами. Его ладонь ложится на талию девушки и притягивает ближе. Дюпен-Чен устраивается между его разведенных бедер. — Привет, — наконец говорит он, поймав ее кокетливый взгляд.       Маринетт подается вперед и целует первой, притянув парня за рубашку. Адриан перенимает инициативу быстро, и девушка совсем не сопротивляется этому напору. Гриффиндорка скользит вверх ладонью по белоснежной ткани на груди и останавливается на плечах. Она наслаждается тем, с какой силой и желанием юноша сжимает ее в своих руках. — У меня есть кое-что для тебя, — шепчет он, едва восстановив дыхание, и проводит носом по ее румяной щеке, размазав блеск для губ окончательно.       Он разворачивается всем корпусом и берет с парты цветок, который лежал все это время рядом на парте. И как она не заметила его раньше? Это маргаритка, которая помещается в ладошке. Адриан проводит рукой вдоль ее виска, заправляя выбившиеся волоски за ухо, а затем вставляет цветок в косу. — Где ты его взял? — восхищенно восклицает гриффиндорка с застенчивой улыбкой, рассматривая украшение в своей прическе.       Маринетт вытаскивает маргаритку из волос и крутит в пальцах под недовольное цоканье Агреста. Она гладит указательным пальцем нежные белые лепестки, удивляясь тому, что на ощупь они совсем как настоящие. Только отсутствие запаха выдает тот факт, что этот цветок, скорее всего, создан магией. — Возможно, раньше это было стеклянной пробиркой, — непринужденно пожимает плечами блондин.       Девушка вновь поднимает на него взгляд в легком замешательстве. Сначала она решает, что это шутка, потому что подобное в его стиле. А потом осознает, что и сделать подобную глупость тоже вполне в духе Агреста. Попытки вернуть цветок в то же место кажутся легче только в ее голове. Адриан недолго наблюдает за этим и протягивает руку, чтобы сделать все самому. — Снейп убьет тебя, — тихо произносит Дюпен-Чен и без лишних вопросов отдает цветок, который так усиленно пытаются у нее забрать. — Он никогда не докажет, что это был именно я, — спокойно отвечает Агрест и вновь помещает маргаритку в пряди темных волос, на этот раз над ее ухом.       Маринетт не знает, что именно вызвало у нее мурашки: его большой палец, скользящий по периферии ее лица; голос, который он специально понизил еще сильнее, или то, как он смотрел. Она завороженно смотрит в его лицо, на котором отражается юношеская робость. Маринетт сжимает его ладонь в своей, и, на удивление, Адриан не собирается одергтвать руку. Ему нравится чувствовать тепло ее пальцев на своей коже.       Девушка садится рядом с ним на преподавательский стол, не выпуская его ладонь из своего захвата. Дюпен-Чен кладет голову на его плечо и обводит взглядом пустой класс, который сейчас находится в их полном распоряжении. Ее юбка задралась, и юноша не упускает возможности положить руку на ее бедро. — Я помирилась с Джулекой, представляешь?       Ей хочется поделиться радостной новостью. Это не что-то глобальное, но именно из этих мелочей и состояит их жизнь. Тренировка по квиддичу, контрольная по защите от темных искусств, лабораторная по зельеварению, морковный торт по вторникам на ужин, свидание в пустом кабинете после уроков — это все то, чем они жили. Это важно. — Правда? Со злючкой Куффен? — он склоняет голову, чтобы лучше видеть лицо девушки. — Я же говорил, что все наладится, а ты все: «Она меня не простит!» — передразнивает он в конце, сделав голос более писклявым.       Волшебная Британия потеряла великого пародиста. Брюнетка до того, как начала с ним встречаться, и не замечала, с каким артистизмом и наслаждением он это делает. О, Адриан определенно упивается тем, насколько он хорош. — Она не «злючка»!       Маринетт смешно возмущается. Ему нравится, какой она была иногда громкой и непостижимой для понимания. Она шлепает его по ноге, выражая свое негодование, и Агрест определенно не мог этого предвидеть. — Она кинула мне в лицо проклятие, так что «злючка» — это еще мягко сказано, — хмыкает зеленоглазый и, сдув упавшую на лоб прядь, отворачивается.       Он чувствует себя неуютно под ее пристальным взглядом. Она смотрит изучающе, выискивая что-то, что он не может понять. — Откуда это?       Ее рука не дает увернуться. Ладошка слишком хорошо ощущается на его щеке, и Адриан сдается без боя, следуя головой за направлением ее руки. — О чем ты? Идеальное лицо у меня с рождения, — попытка пошутить не дает нужного эффекта, что весьма прискорбно. — Перестань, — вздыхает она, шлепнув его по ноге во второй раз. — Твой глаз. Тут как будто был синяк.       Ее прохладные пальцы касаются места, где еще не так давно была сильная гематома. Зои удалось убрать большую часть последствий. Сам Адриан, честно говоря, ленился наносить на ушибленное место лечебную мазь из-за неприятных ощущений, ссылаясь на «почти не видно». Через Теодора подруга передала ему консилер, и, возможно, он как-то не так им пользовался, или же косметика оказалась бессильна перед его безразличием. Его прекрасное лицо не мог испортить какой-то незначительный синяк.       Издалека действительно было незаметно под слоем тонального средства и косметических чар, но Адриан не учел, что с Маринетт он собирался разговаривать не на расстоянии вытянутой руки. Вблизи небольшая припухлость под бровью и едва заметная желтизна во внутреннем уголке глаза наводили на определенные размышления. — Не понимаю, о чем ты, — пожимает плечами он. Юноша считает отрицание выгодной тактикой в данной ситуации. — Адриан, — одергивает его девушка строгим тоном и спрыгивает со стола, вставая прямо перед ним.       Его мать использовала тот же тон, когда в детстве он переходил границы дозволенного. Ему уже намного больше восьми лет, но чувствует он себя так же, как и почти десять лет назад, — виноватым во всех смертных грехах. — Что ты хочешь от меня услышать? — спрашивает он, резко дернув плечом. — Инцидент на тренировке. Ерунда!       Адриан балансирует на тонкой грани правды и лжи. Знает ли она, что произошло, и ждет, чтобы он рассказал свою версию событий? Как много ей поведал Куффен? Пытается ли она дать ему шанс как-то оправдать себя в том, чего он не совершал? — Ты был у Помфри? — все, что спросила девушка обеспокоенным тоном, будучи явно удовлетворенной полученным ответом.       Никакого возмущения. Никаких криков о его бессовестной лжи. В прошлый раз девушка набросилась на него, словно дракон на добычу, отчитывая за то, что посмел что-то сказать в сторону Куффена. Сейчас у Агреста есть все основания считать, что Маринетт не имела ни малейшего понятия о происхождении синяка под глазом, от которого почти ничего не осталось.       Куффен не пожаловался ей? Адриан не станет скрывать, что его это удивило. Должен ли он поддержать их непреднамеренный общий секрет, чтобы не стать стукачом? Да, определенно. Хотя, будучи зверски избитым в стенах школы, слизеринцу хотелось бы немного справедливости, но какой в этом смысл, если для Маринетт он все равно останется виноватым? — Нет, — честно признается зеленоглазый, качая головой. — Я же говорю, ерунда!       Он еще больше сокращает между ними расстояние, притягивая ее к себе за пояс юбки. Маринетт подается вперед, вжимаясь бедрами в край преподавательского стола. Сидящий на нем Адриан практически одного с ней ростом. — Будь осторожен, хорошо?       Девушка кладет ладонь на его крепкую грудь, чувствуя, как размеренно бьется его сердце. Светлая челка щекочет его нос, но молодой человек не может оторвать взгляд от Маринетт. — Постараюсь, — послушно обещает Адриан, наблюдая за сменой эмоций на юном лице.       Рука Маринетт застывает напротив его лица, но пальцы так и не касаются ушибленного места. Девушка выглядит озадаченной и немного расстроенной. — У меня есть сплетня для тебя, — бессовестно меняет тему блондин, вздернув бровь.       Может, ей будет проще принять новость о том, что, возможно, им с Зои придется связать себя узами магического брака? Это глупо. Как и все остальные идеи, которые он воплощал в жизнь. — Неужели? — переспрашивает Маринетт, хитро прищурившись.       Девушка оживляется. Адриан не может сдержать смешок, который вырвался из его рта. Секунду назад стояла, надув губы, а теперь чуть ли не прыгает на месте от нетерпения с блестящими глазами. — Только это должно остаться между нами, хорошо? — Хорошо, — уверенно кивает она, как болванчик. — Я серьезно, — усмешка трогает его губы, и он вновь закатывает глаза, как делает это обычно.       Неужели Адриан считает, что она не умеет хранить секреты? Маринетт имеет все причины на то, чтобы обидеться на него прямо сейчас. Девушка надеялась, что уже много раз доказала, что ей можно довериться. — Я когда-нибудь подводила тебя? — Маринетт приподнимает темную бровь и смотрит на него с укором.       Дюпен-Чен — одна из немногих людей, которых он подпустил к себе. Практически единственная, перед кем не так страшно показать свою неидеальную ранимую сторону. — Зои и Тео… — многообещающе начинается блондин, наблюдая за тем, как голубые глаза загораются любопытством. — Я не уверен, встречаются ли они, но между ними определенно что-то есть. Они плохо скрываются, а мы делаем вид, что ничего не замечаем. — Ты серьезно? — ахает брюнетка, а затем трясет его за плечо от переизбытка эмоций. — Мерлин, я знала! Я так и знала!       Маринетт никогда не общалась с ребятами близко, если слово «общалась» вообще подходит под взаимодействие между ними. Девушка считает их компанию, включая Адриана, заносчивыми и не стоящими ее внимания.       Но будет глупо отрицать, что в этом году они стали чаще видеться и проводить время в обществе друг друга. Дюпен-Чен не может поверить, но она действительно считает ребят милыми, если к слизеринцам можно применить это описание. Кроме Хлои — та как была язвой в ее глазах, так и осталась. — Неужели? — ехидно интересуется он, хитро сузив глаза.       Агрест отказывается верить в то, что он был единственным, кто не замечал симпатию этих двоих друг к другу. Его эго определенно будет задето, если это окажется правдой. — Когда мы сидели на трибуне вместе с ними, еще тогда мне показалось, что Теодору она нравится, но я не была уверена в Зои, — девушка тараторит от переизбытка чувств, без остановки жестикулируя. — Мне казалось, что она влюблена в тебя, и... — Адриан ловит ее руку в несколький сантиметрах от собственного носа, и Маринетт замолкает, стыдливо поджав губы.       Нежное прикосновение к своей ладони — вот что выводит ее из потока мысли и возвращает на землю. Она забыла, что хотела сказать, потому что светловолосый, намеренно или нет, перетягивает все ее внимание на себя простым жестом. Он касается губами тыльной стороны ладони и только затем убирает ее подальше от своего лица. — Мне тоже так казалось, — признается парень, стойко выдерживая ее цепкий взгляд.       Маринетт отдергивает руку все еще смущенная внезапным порывом парня. Как назло, ее щеки краснеют, и она надеется, что этого будет не видно в полутьме помещения. — И как давно они вместе? — девушка задумчиво касается цветка у себя над ухом. — Это случилось до или после святочного бала?       Она смущенно улыбается своим мыслям и поднимает глаза на блондина. Она жаждет услышать больше информации и деталей. Юноша пытается скрыть небольшую панику, которую он ловит после вопроса Дюпен-Чен, и искренне верит, что его лицо в худшем случае выглядит озадаченным. Ее вопросы застали его врасплох. С самого начала это была плохая идея, как он и предполагал. — Я не знаю, — честно говорит Адриан.       Стоило огромных усилий сказать эти чуждые для него слова. Агрест не привык быть непросвещенным в чем-то, потому что сразу ощущал себя глупым. Обычно это касалось академических дисциплин, но кто же знал, что один хмурый взгляд васильковый глаз вновь заставит его чувствовать себя идиотом из-за какой-то сплетни. — То есть как это не знаешь? — изумленно всплескивает руками она, не веря своим ушам. — Нельзя говорить, что у тебя есть сплетня, и не знать подробности!       О, она была явно расстроена. Маринетт отчитывает его, словно маленького ребенка. Взгляд исподлобья и скрещенные на груди руки делают ее в глазах Адриана более грозной. — Прости, я не знал, что есть какие-то особые критерии для сплетен, — он не пытался скрыть сарказм в своём голосе. — Я просто хотел поделиться с тобой, думая, что тебе будет интересно!       Девушка бурчит недовольное «подвинься» и, пихнув его бедром, плюхается рядом на стол. — Конечно, мне интересно! Мне нужны подробности! — забавно слышать в ее голосе капризные нотки. — Придется обратиться к более надежному источнику.       Адриан издал глухой смешок на ее смелое заявление. Ему не нужно уточнять, кого именно девушка имеет в виду. Насколько адекватно ревновать свою девушку к лучшему другу? — Нино? — Нино, — кивает она и растягивает губы в улыбке. — У него степень по сплетням.       Гриффиндорец никогда не скрывал свою любовь к обсуждению чего-то интересного, но никогда не переходил границы. Они с Теодором отлично поладили, разделяя философию друг друга: неприлично обсуждать других людей за их спиной, только если делаешь это без должного уважения. — Думаешь? Тогда Теодор защитил докторскую, — Адриан корчит задумчивое лицо, а затем переводит взгляд на брюнетку и говорит без тени улыбки: — Он придумал само понятие «сплетня». Серьезно, он знает все обо всех. — И как же с такими друзьями ты можешь быть в этом так плох? — усмехается девушка.       Адриан ласкает взглядом профиль гриффиндорки, пока она, откинувшись спиной назад, рассматривает метель за окном. Ветер так силен, что девушка слышит гул даже через стекло. Солнце уже почти зашло за горизонт, лишая помещение источника света. Атмосфера располагает к откровениям и бессовестному флирту, поэтому Агрест не может удержаться. — Потому что я хорош во многих других вещах, — уверенно заверяет слизеринец, облизнув нижнюю губу. — Неужели? — она медленно поворачивает голову и изумленно глядит из-под ресниц. — И в каких же?       Оперевшись на левую руку, он сокращает расстояние между ними и придвигается ближе. Он заинтригован тем, что может выйти из этого внезапного желания, возникшего между ними. В голубых глаза он замечает такую же вспышку интереса. — Например, в таких, — он кладет свою ладонь на ее бедро и скользит вверх, прямо под подол юбки. — И таких, — Адриан склоняется над брюнеткой и вновь проводит кончиком носа по виску девушки, вдыхая приятный аромат, исходящий от ее волос и кожи.       Маринетт держится стойко, но недолго. Она думает, что нет смысла играть в недотрогу, если она была той, по чьей инициативе произошел их первый раз. Его хриплый голос отзывается мурашками на коже, и у нее нет никакого желания сопротивляться этому импульсу. — Мне нужно больше, чтобы качественно оценить твои навыки, — дразняще шепчет она и невольно разводит ноги шире, поддаваясь приятным ощущениям.       Слизеринец спрыгивает со стола и нависает над девушкой, вжимая ее в столешницу. Кожа горит в том месте, где мгновение назад Адриан сжимал ее бедро. Маринетт начинает ерзать на месте, чувствуя прилив желания, но парень только и делает, что дразнит. — Я могу это устроить, — томный шепот опаляет ухо вместе с горячим дыханием.       Маринетт вздрагивает всем телом от чувственного поцелуя в шею. Его рука вновь скользит под школьную юбку и с силой сжимает бедро. Девушку окутывает аромат его травянистого парфюма, который смешивается с ее собственным.       Девушка сжимает в кулаке его галстук в зелено-серебристую полоску и настойчиво тянет на себя, притягивая парня неприлично близко. Он мажет губами по щеке и скуле, но словно специально избегает ее искусанные губы, которые искушающе приоткрыты в ожидании поцелуя, и Маринетт наслаждается этим чувством предвкушения. Адриану нравится дразнить ее и изнывать самому до дрожи в коленках. Так поцелуй ощущается еще слаще.       Ему нравится, какой податливой ведьма становилась в его руках. Ее тело отзывается на каждое его прикосновения. Он целует ее напористо, словно изголодавшийся зверь, жадно впиваясь в мягкие губы. Адриан чувствует нежные руки Дюпен-Чен на своих скулах и плечах. Возбуждение накрывает его волной, каждый вздох и прикосновение Маринетт разжигает пожар в его груди и штанах.       Юноша освобождает шею от оков, потянув узел вниз, ослабляя его окончательно и снимая галстук через голову. Длинные мозолистые пальцы шустро расправляются с пуговицами на собственной рубашке. Адриан не против помочь девушке, у которой узел на галстуке поддается легко, а пуговицы на рубашке, как назло, выскальзывают из ее дрожащий пальцев.       Вид оголенной девичьей кожи завораживает, и блондин не может отказать себе в удовольствии попробовать ее на вкус. Он отодвигает лямку ее белья и целует в выпирающую косточку на плече. Губы юноши настойчиво спускаются к груди, которая все еще в оковах бюстгальтера. Ему нравится грудь девушки, но он сомневается в том, что оголять ее сейчас — хорошая идея.       Это быстрый спонтанный секс в свободном классе трансфигурации, куда в теории мог войти кто угодно. Маринетт извивается под ним, словно настоящая змея, чем вызывает улыбку на губах блондина. Девушка ведёт себя нетерпеливо и жаждет большего.       Юноша приподнимает одну ее ногу и, удерживая за голень, принимается расстегивать замок ее туфель. Маринетт наблюдает за этим увлекательным зрелищем из-под ресниц и кусает губы от нетерпения. Туфли с грохотом падают на пол, и девушка тихо стонет от облегчения в ступнях. Адриан смотрит в лицо девушки своим затуманенным от возбуждения взглядом из-под влажной от пота челки, и после невербального разрешения его ладони скрываются под юбкой, находя резинку на поясе ее теплых колготок.       Разве может такая мелочь, как колготки, оттановить двух изнывающих от желания подростков? Агрест определенно может избавиться от них заклинанием или, на крайний случай, стянуть их наполовину вместе с бельем, но в этом нет интереса. Ему хочется заставить девушку изнывать от желания и просить большего. Он тянет на себя плотную ткань, освобождая все больше теплой мягкой кожи.       Маринетт ахает от неожиданного прикосновения нежной кожи бедер с прохладным деревом. Она приподнимает задницу, чтобы помочь Адриану разделаться с мешающейся вещью как можно быстрее. Блондин опускается на корточки, чтобы освободить ее ступни и швырнуть колготки туда, где валяются их галстуки.       Гриффиндорка игриво ведет пальцами ног по его оголенной груди, спускаясь ниже по напряженному прессу, но ее ноги недостаточно длинные, чтобы достать до паха. Этот факт был удручающим, но все внимание брюнетки захватывает ощущение мужских пальцев на щиколотке. Она чувствует невесомый поцелуй сначала на косточке, затем череда таких же вверх по голени, пока Адриан не оставил один громкий чувственный поцелуй на коленке.       Она теряет дар речи, когда чувствует влажный поцелуй на внутренней стороне бедра. Ей хочется инстинктивно сжаться в силу смущения, но сильная рука Адрина не дает этого сделать. Его пальцы уверенно юркают под юбку без каких-либо препятствий. — Адриан, — шевеля губами с огромным усилием, бормочет она.       Девушка уже достаточно возбужденная и влажная. Она чувствует пульсацию в промежности, которая занимала все ее мысли. Юноша стягивает с нее нижнее белье и проводит пальцами по изнывающим влажным складкам. Первый тихий стон слетает с губ девушки. — Да вот так, прошу, — его большой палец проходится по самой чувствительной точке, и мышцы ее живота непроизвольно сокращаются.       Адриан не эксперт в делах постельных, но быстро учится. Маринетт направляет его руку, если вдруг он делает что-то не так. Ему нравится видеть плоды своих трудов на сосредоточенном лице брюнетки. Ее виски влажные, а по шее соблазнительно стекает капля пота, которую так и не терпится слизать.       Пульсирующий член в штанах напоминает о себе, дергаясь на каждый полустон Маринетт. Он плавно вводит в нее указательный палец, ухмыляясь тому, как его тут же сжали мышцы влагалища. Спустя какое-то время добавляется еще один палец, и эти хлюпающие звуки слаще любой музыки.       Маринетт, ощутив пустоту внутри, приоткрывает глаза, чуя неладное, и встречается с хитрым взглядом ярко-зеленых глаз, которые точно что-то задумали. Девушка склоняет голову вбок и заправляет за ухо мешающую прядь, упавшую на лицо. Адриан выглядит слишком воодушевленным и самоуверенным, что возбуждает и пугает одновременно. Он облизывает губы, произносит: — Доверься мне, — и чмокает в губы за мгновение до того, как нырнуть головой под юбку.       И она доверяется. Почувствовать влажный теплый язык там, где мгновения назад были пальцы, оказывается неимоверно приятным. Не до фейерверка из глаз, но определенно вызывающее желание двигаться навстречу этим ощущениям. Девушка визжит, когда он размашисто мажет языком по всей поверхности, задевая клитор. — Тише, cherie, ты же не хочешь чтобы нас услышали? — усмехается Адриан, опаляя дыханиям чувствительную влажную.       Маринетт издает хриплый звук от резкого приятного импульса между ног. Ей определенно нравятся эти грязные словечки.       Для них обоих это что-то новое и до этого неизведанное, а оттого и вызывающее чувство азарта и предвкушения. На вкус девушка водянистая, с кисло-соленым послевкусием. Ему не противно, хотя парню определенно жарко. Он не уверен, что делает все верно, но, судя по звукам и тому, насколько напряжены ее бедра, все было не так плохо. Агрест просто повторяет языком то, что делал до этого пальцами.       Стоило его голове показаться, Маринетт накрывает новой волной возбуждения. Его щеки румяные, а нос и губы влажные от собственной слюны и смазки, которые он спешит вытереть рукавом. Адриан опьянен происходящем и охвачен азартом от первого в жизни орального секса.       Это было не идеально, местами неловко и скомкано, но их объединяло желание получить удовольствие. Они подростки, которые только познают тела друг друга. — Иди сюда, — гриффиндорка кладет ладонь на красные от жары или смущения щеки парня и целует. Его рука притягивает девушку за талию к себе, прижимая ее грудью к его, такой же влажной.       Маринетт тянет его за пояс брюк и нетерпеливо принимается расстегивать ремень. Каменный член изнывает без прикосновений. Дюпен-Чен, словно услышав молитву, дарит долгожданное прикосновение, стоит юноше стянуть штаны вместе с бельем до колен.       Адриан входит в нее плавно, уложив спиной на стол. Он ловит губами стоны девушки при каждом особо глубоком точке. Маринетт сжимает его в себе так сильно, и парень слишком возбужден, чтобы продержаться долго. Девушка не стесняется помочь себе рукой, чтобы гарантированно получить долгожданную разрядку. Сложно сказать, сколько проходит времени до того момента, как он, чувствуя, что уже близко, выходит из девушки и изливается ей на бедро.       Адриан наклоняется, целуя гриффиндорку во влажный висок, и ложится рядом на спину. Им нужна пара минут, чтобы отдышаться и прийти в себя. Вымотанная оргазмом Маринетт прижимается к голой груди парня в порыве нежности. Юноша приобнимает ее, поглаживая по спине сквозь ткань рубашки.       Из послеоргазменой неги ребят выводит вибрация телефона, раздавшаяся из сумки девушки. Сквозь не до конца закрытую молнию просачиваются лучики света. На экране загорается плашка с непрочитанным сообщением от Луки и тут же гаснет. Со страдальческим стоном Маринетт поднимается с места, чтобы привести себя в порядок и успеть к ужину. Адриану ничего не остается, как последовать ее примеру.       Им пора вернуться, пока их отсутствие не стало слишком долгим и не вызвало лишних подозрений.