Глава одиннадцатая. Ис: 43: 4-4

      Авантюрин поправляет наручные часы, пытается вспомнить, как работает время, и что дальше ему… им делать. Наваждение отступает, мысли проясняются, мир снова подвластен логике и холодному расчёту; с момента, как он последний раз покинул номер и отправился на Апокриф-I, прошло четыре системных часа. Час ушёл на то, чтобы вернуть себе человеческое лицо. Допустима погрешность в пять-пятнадцать-двадцать минут. С этим разобрались. Галочка.       Он теперь в здравом рассудке; Агнесса, вроде как, тоже. Как минимум — настолько, насколько может быть кто-то вроде неё. Авантюрин через плечо оглядывается на неё, отвернувшуюся в противоположную сторону, лёжа на кровати на боку. Их единственный свидетель — тишина, которую он наконец-то научился ценить. Шторы плотно задёрнуты — ни один из них не готов к тому, чтобы вернуться в мир к нормальным людям.       — Спишь?       Выходит хрипло и жалко; сам спросил и сам пожалел, что раскрыл рот. Успел понадеяться на удачу, но получил ответ:       — Размышляю.       Они отныне — связаны договором, что не имеет никакой юридической силы, и коллеги засмеяли бы его за наивную веру в безумного эманатора, но ему самому плевать, пока она остаётся рядом.       Проблема лишь в том, что между ними — вековая пропасть; они вернулись к тому, с чего начинали, только теперь оказались уродливо вывернутыми наизнанку. Он знает об Агнессе многое, и даже её глазами видел Агния, её любимого, её обожаемого Агния, которого она пыталась заменить Авантюрином, а после поклялась в верности ему одному, но это не делает ситуацию лучше.       Им всё ещё нужно многое… слишком многое обсудить, чтобы понять, как сосуществовать вместе. Мало просто поклясться уничтожить мир и поставить богов на колени ради другого человека, для начала было бы неплохо понять, ради кого это всё вообще затеяно, иначе это мало чем будет отличаться от обычного безумия, а у них тут что-то вроде попытки возлюбить своего ближнего, как самого себя; неловко, что они оба ненавидят себя.       Вряд ли, конечно, Агнессу волнуют такие мелочи.       Авантюрин отходит от зашторенного окна и садится на край кровати. Снова — спиной к Агнессе; так с ней проще разговаривать. Всегда, когда они оказываются лицом к лицу, случается что-то непредвиденное.       Например, пуля в лицо.       Или поцелуй.       Всё связанное с Агнессой можно описать броском монетки; орёл или решка, драма или комедия, нежность или убийство. Всего два варианта, но, отчего-то, всё равно дух захватывает; возможно потому, что в обоих случаях ставки равноценны жизни и смерти, а Авантюрин адреналиновый наркоман.       Клеймо эфемерно жжётся; то ли просится, чтобы вместе с кожей содрали, то ли хочет, чтобы целовали до третьего пришествия.       — До того, как мы с тобой отправились на Апокриф, у тебя было две просьбы. Какая была вторая?       — Ты её уже исполнил, — тихо отвечает Агнесса, — я желала заполучить твоё расположение и попросить, дабы ты спас и сохранил меня от самой себя. Ты пообещал придать мне смысл, и я тебе верю.       Авантюрин несколько мгновений смотрит перед собой, пытаясь понять её слова до конца. Пазл не собирается, тетрис не складывается; он ещё не свихнулся достаточно, чтобы забыть, как она говорила о той второй просьбе. Она боялась, что если произнесёт вслух — это собьёт её с пути. Боялась, что после не сможет попросить Авантюрина об этом.       О том, чтобы он, по сути, просто был рядом с ней. Спасти и сохранить. Эоны, это даже смешно. Если бы она умела разговаривать, как нормальный человек, стольких проблем удалось бы избежать.       Но тогда с ней было бы скучно. И слишком предсказуемо.       — Ты боялась, что если попросишь меня об этом, то каким-то образом передумаешь мстить своей семейке. Каким образом это должно было сработать?       — Я боялась, что не сумею сберечь твёрдость убеждений и всё выдам тебе, как на духу. И в таком случае, ежели ли ты попросил бы меня отказаться от мести… я бы так и поступила.       — Так просто?       Эоны, она взаправду безумный эманатор своего безумного бога-хохотунчика.       — Да. Возможно, так даже было бы лучше для меня… и для тебя.       Авантюрин соврёт, если скажет ей, что ни разу не почувствовал в ней этого. Этого желания угодить ему, поддаться ему, сделать для него всё, что он попросит. Просто раньше это желание было перемешано с желанием отомстить любой ценой; теперь же оно кристально-чистое, пропущенное через ситечко и фильтр, чтобы убрать всё лишнее. В списке дел вычеркнули всё, что стояло выше «угодить Авантюрину», и возвели его, записанного в самом конце, в абсолют.       Вот только Авантюрин и сам не святой, за голос разума никак не сойдёт.       — Я с самого начала понимал, что ты собираешься делать. И всё равно пошёл за тобой. Я последний человек, который сказал бы тебе одуматься. Мы с тобой оба по горло в крови, знаешь ли.       Авантюрин — игрушка-антистресс с поддерживающей цитатой, какие обычно пишут на них; только вместо «ты всё сможешь!» и «верь в себя!» на нём написано «сожги их всех нахрен, а я буду подкидывать дрова». Извините, что прогулял все курсы по психологии правильной работы с клиентами — был занят выигрыванием для себя очередной причины жить.       Он не её блаженный Агний, что наверняка сказал бы ей не делать этого. Её блаженный Агний сам себя на жертвенный алтарь возвёл, лишь бы спасти свою безумную сестрёнку, которую любил до того сильно, что даже с улыбкой умер из-за неё. Возможно, на половину Авантюрин всё же чем-то похож на этого блаженного идиота.       Агнесса отвечает бесцветным голосом:       — Я рада.       — Было бы неплохо обойтись без радости. Мне до конца жизни хватило.       — Я сожалею.       После каждого смиренного согласия Агнессы Авантюрину становится не по себе. Он злится, но он не бесчувственный ублюдок, в конце-то концов. Сердце ещё не додумался проиграть, даже если врут, что оно у него из камня.       Из авантюрина.       Впрочем, даже драгоценный камень всё ещё остаётся камнем.       Авантюрин через плечо оглядывается на Агнессу; она так и не шелохнулась, бездумно глядя перед собой. Интересно, в роли Святой она так же проводила будни?       Становится немного совестно. Обещал ей быть рядом, спасти и сохранить, а на деле оставил одну наедине со своими размышлениями. А у неё, вроде как, мир рухнул; всё, во что она верила, оказалось ложью, а единственная цель в жизни не оправдала себя. Для той, кого возводили в ранг божества, это, наверное, очень обидно.       Сглатывая собственную желчь, он отворачивается и тихо произносит:       — Я не хочу решать за тебя, Агнесса. Можешь задумать полное безумие, и я поддержу тебя, а не осужу.       Просто в следующий раз предупреждай и сразу рассказывай о подвохе, пожалуйста.       Он хочет попробовать дожить хотя бы до тридцати.       — Мне всегда было легче следовать чужим указам, — признаётся Агнесса, — поначалу то были указы Служителей, после — Агния… а после им стало моё не сбывшееся предсказание и желание мести. Без тебя я не буду ведать, что мне дальше делать.       Авантюрин всё ещё прекрасно помнит первое впечатление от Агнессы. Отгороженная от всех своим святым ореолом неприкосновенности, была загадкой, тайной; хотелось сорвать с неё чёрный покров, заглянуть между рёбер, хотелось убедиться, что сердце её не бьётся даже во славу своего проклятого бога. Теперь же, Агнесса, лишившаяся покрова тайны и загадки, оказывается до смешного глупой в своей блаженной простоте. Её нет необходимости понимать, слушать, принимать; ей нужно, чтобы её использовали, и тогда, возможно, она достигнет Радости. Маленький, но безбожно ядовитый паук, которого можно просто посадить в нужную тарелку с виноградом, и он сделает всё, что нужно.       Авантюрин так не может. Честь в казино проиграет, но никогда не сумеет относиться к другим, как к вещи — как к себе самому.       Возможно, потому что Агнесса ему нравится. Не как Святая, не как Грешница. Как Агнесса — кем бы её в итоге не называли в истории её проклятой семьи. Возможно, нравится ему не Агнесса, а хаос и риск вокруг неё. И всё же он хочет хоть немного верить в себя, особенно сейчас, когда способен трезво мыслить и рефлексировать.       Авантюрину нравится, кем он становится рядом с ней. Как бы не отнекивался, как бы не боялся, но ему нравятся напоминания, что он в первую очередь человек. Одержимый, потерянный, сломленный, но всё ещё — каким-то чудом, — человек.       Проблема лишь в том, что тяжело будет отделаться от ощущения, что Агнесса любит в нём исключительно отзвук своего дорогого, любимейшего брата, которого обезглавили у неё на глазах. Даже звала — звала так, чтобы слышать эхо его имени. Это немного унизительно, знаешь.       К счастью, Авантюрину не привыкать к унижениям. Как-нибудь переживёт. Всё переживёт, живучая тварь — можно хоть пополам разрубить, и всё равно найдёт, как собраться обратно.       — Авантюрин. Я действительно сожалею.       Он вздрагивает. В тишине его собственное имя кажется чужим, неправильным; впервые назвала его так, впервые позвала его — не призрака прошлого, не иллюзорный образ из будущего.       — Ты не только будущее видишь, но и разочарованных людей чувствуешь?       Агнесса молчит с мгновение, прежде чем тихо и растерянно спросить:       — Ты разочарован?       Ты даже не представляешь, насколько.       Авантюрин вздыхает и, упираясь локтями в колени, роняет лицо в ладони. Ему нравится покер — игра, основанная на простом, примитивном расчёте. Если знать правила, уметь считать и иметь долю удачи, это становится интересным и полезным времяпровождением. Агнесса — совершенно новая игра, где правила он учит непосредственно во время партии, а удача его покинула. Ему весело лишь до тех пор, пока адреналин не успокаивается и не напоминает ему, какой он патологический трус, упрямо пытающийся обыграть судьбу.       — Расскажи что-нибудь, пожалуйста.       Агнесса снова смолкает, а Авантюрин её не торопит; может хоть в будущем подсмотреть, что ему нужно сказать, чтобы отпустило, потому что сам он понятия не имеет, что хочет услышать. Это немного эгоистично, — мир, на минуточку, всё ещё рухнул у Агнессы, а он просто в очередной раз оказался в своей привычной среде обитания, — но всё становится неважным, когда она садится спиной к его спине. После такой близости у них тоже случается что-нибудь неприятное, но Авантюрин не отстраняется.       Авантюрин готов признаться честно — ему нравится прикосновения Агнессы. Она успокаивает, она утешает, она проявляет милосердие, она внемлет его просьбам, как истинная Святая. Ничего удивительного, что за такую благодать потом приходится расплачиваться.       — Я часто видела наше совместное будущее в своих предсказаниях. Одно мне особенно запомнилось… в нём ты привёл меня в место, которое назвал кинотеатром, и там был… будет пол, что усыпан звёздной крошкой.       Авантюрин чувствует, как уголки губ дёрнулись в подобии улыбки. По своеобразному описанию похоже на один из кинотеатров Пенаконии; он ещё не был там, но просматривал фотографии, прикидывая, что интересного есть в стране грёз.       — Подобные и многие другие предсказания — единственное, что было у меня на протяжении долгих десятилетий. Я не способна в полной мере высказать всю глубину моей привязанности к тебе, но… я хочу попытаться. Ведь я взаправду ждала нашей встречи. Все эти годы. И у меня не было ничего, помимо желания, дабы ты оказался настоящим. Я утешалась тобой, и мне безгранично жаль, что я не сумела подарить тебе того же утешения, ведь поддалась искушению и мести.       Она не знает, что уже дала ему больше, чем он когда-либо надеялся получить.       Она не знает, не знает, совсем ничего не знает. Соблюдает закон о конфиденциальности, не лезет в душу глубже, чем ей уже позволили, не подсматривает будущее, в котором он расскажет ей о своём прошлом. Не видела ни его унижений, ни запёкшейся крови под грязными ногтями, ни момент клеймения, ни как он расцарапывал себе шею под ошейником. Не видела, как он остался жив, не видела, почему он предпочтёт содрать с себя кожу, а не дать прикоснуться.       Но ей позволяет.       И это она тоже не знает — почему ей всё можно.       — Ты… можешь рассказать, что на самом деле произошло у вас? Если хочешь, конечно.       Агнесса мнётся с мгновение, прежде чем начать рассказывать. И про то, что было до Радости — про систему планет, некогда звавшихся Парадизом, и про священное Триединство, трёх Эонов, наблюдавших за течением жизни в своих маленьких песочницах. И про двенадцать семей, вместо одной, на которую в итоге взвалили неподъёмную для них ношу, и выбраны они были лишь по одной причине — в далёкие времена, когда двое из трёх пали, а третий заточил остатки своей силы в очищающей реликвии, один из предков коэнов бросил вызов Богу и попытался одолеть его. И Аха подыграл им — позволил мнить себя святыми, позволил считать себя героями, и исказил их священный дар, сводил через него с ума, выбирая самых забавных, самых смешных из тех, кого сажали на трон. Колесо безумия быстро раскрутилось — начало забываться, что было до Радости, что с каждым поколением лишь множилась, обрастая всё более суровыми правилами для тех, кого должны были почитать. Обычным людям дали власть над кукольными богами, и они разыграли великолепную, неповторимую комедию для безумного Эона, упивающегося представлением.       — Агний принял роль Святого, искренне считая, что убережёт меня от несчастья и будущего, в коем у меня будет причина обозлиться на весь наш крошечный мир, — спокойно, уже пролив все слёзы до этого, заканчивает Агнесса, — и его казнили за то, не зная, что он стремился предотвратить катастрофу… не зная, что все наши заветы — ложны, и на деле мы веками жили в тщательно поставленном спектакле. Ничто не имело смысла, и Агний умер лишь по той причине, что такова была его роль в сценарии нашего лживого Бога.       Авантюрин глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Теперь… теперь он понимает, когда осмысляет случившееся на трезвую голову, без помешательства или желания застрелиться. Понимает, почему у неё, непоколебимого мрамора, случилась истерика. Почему она так упрямо шла к своей цели, не обращая ни на что внимание. И почему теперь готова просто сдаться на волю Авантюрина. Отжить сто лет, чтобы понять, что все эти сто лет были ложью… ему по-настоящему жаль, что он язвил — даже если мысленно.       Теперь Авантюрин её услышал. И Агнесса действительно простая. Отчаянная, но простая и понятная.       — Ваш божок… просто оставил вас разгребать то, что не смог сам?       Агнесса не отвечает, а Авантюрин наконец-то оборачивается к ней, не сдвинувшейся с места, и он чувствует к ней давно забытую нежность, на которую не думал, что снова будет способен; не думал, что будут причины захотеть человека не оттолкнуть, а притянуть к себе для объятий.       Оказывается, даже вековую пропасть можно пересечь в одно мгновение; достаточно лишь протянуть руку, достаточно лишь мягко потянуть на себя. Агнесса охотно льнёт к нему, к его теплу, ищет утешение в его руках, и сама обнимает его поперёк туловища, пряча лицо на груди. Проводит по волосам, утешающе гладит по спине, и кончиками пальцев чувствует эфемерный жар от клейма божьего агнца, лежащего на оливковых ветвях.       Они смехотворно похожи в своей трагедии; Авантюрина годами уверяли, что он особенный, что он любимчик Гаятры, а оказалось, что он стоит всего шестьдесят танб; Агнессу годами уверяли, что она Святая, а оказалось, что святых никогда и не существовало.       И какой смысл было отрицать очевидное?

☬☬☬

      Авантюрин заходит в свой кабинет — собранный, причёсанный, спокойный. Успел успокоиться, прийти в себя и разобраться с делами. Время окончательно вернуло свой привычный ход и его наконец-то можно с уверенностью отследить — прошло уже шесть системных часов с того момента, как он в последний раз покинул номер и попытался разобраться в произошедшем.       Возвращение к жизни началось с яшмовских сообщений в духе что-ты-там-уже-опять-устроил, кратких сводок дел. Ему обо всём доложили в скудных подробностях: стоило кораблю приземлиться на Апокриф-I, как через меньше, чем системный час, был утрачен всякий контакт и сигнал. Невозможность послать подкрепление — крохотную планету словно заволокло песчаной бурей, не позволяя приблизиться к ней, пропавшей со всех радаров. Прошло ровно три системных часа, как всё, вроде как, стабилизировалось.       Если не считать того, что всем присутствующим на Апокриф-I напрочь отрезало память о том, что в те проклятые три часа происходило.       И если опустить детали с тем, что на Апокриф-I пробудился дремлющий до этого Эон, и его пробуждение сопровождалось мощным выбросом энергии, что повлияло даже на работу Вавилона — отключение всех приборов, вышедшая из строя техника, маленький хаос.       Обычные побочные эффекты, которые стоит ожидать, когда за работу берётся Авантюрин.       Он пообещал отчитаться обо всём в мельчайших подробностях — уже придумал, как будет сочинять сказки на сорок вордовских листов, шрифт — таймс нью романс, размер букв — двенадцать, всё по строгим стандартам, пусть Алмаз зачитается. Может, так восхитится, что начнёт спонсировать его, как начинающего автора романов? Было бы славно. Хотя придётся нанимать Агнессу в качестве соавтора. Это у неё язык подвешен — Авантюрин за свою жизнь ни одну книжку не то что не написал — не прочитал даже. Может, успеет наверстать. Если не сойдёт с ума, пытаясь разобраться с последствиями произошедшего.       То, что сейчас творится на Апокриф-I, его волнует мало — как и то, что, оказывается, мир до Ахи был настолько древним, что лучшие историки КММ провели часы в попытках отрыть в архивах истории про Священное Триединство, но нашли лишь смутные упоминания и недостоверные легенды. Радость так давно отравила их истоки, что нынче никто уже не помнит, что было раньше.       Да и не будет уже так, как было. Ущерб нанесён непоправимый; двое из трёх Эонов мертвы, а оставшийся едва ли способен на хоть что-то, кроме перекладывания ответственности, уникальная система планет доживает свой век, климат на оставшейся из них — угроблен. Аха повеселился на славу в своё время. Что там восстанавливать хотят — неизвестно, но пусть мелкий божок развлекается, раз такой неуёмный, Авантюрину всё равно. Главное, чтобы Агнессу оставил в покое; оставил её ему.       КММ успели прибыть на Апокриф-I и вцепиться в ничего не понимающих маленьких Святых. Пытаются договориться… покровительство в обмен на их дар. Скорее всего, их ждёт жестокое разочарование, как только раскроется вся правда по поводу дара Святых.       Главный куш-то у Авантюрина. В его кабинете на Вавилоне. Агнесса послушно не высовывалась — так и осталась сидеть за столом, низко опустив голову, чтобы видеть только носки своих чёрных туфель.       Э-ма-на-тор.       Даже если смех Ахи навсегда умолк на Апокриф-I, за Агнессой он будет эхом следовать до скончания веков. Возможно, КММ лучше него смогла бы придумать, что с этим делать и как воспользоваться такой разрушительной мощью, но Авантюрин — слишком жадный для своего же блага.       Он откусил больше, чем может проглотить, и уже давится, но даже не думает останавливаться. Будет давиться, пока не помрёт — в следующий раз по-настоящему.       А пока что он снова делает ставку на Агнессу; всё или ничего.       — Успела отдохнуть? — спокойно окликает её Авантюрин, тихо закрывая за собой дверь, и на мгновение замирает, прижавшись к ней. Приходится прикусить щёки, чтобы не начать улыбаться больше положенного в его ситуации.       Подумаешь, завалили бумажной работой. Подумаешь, придётся объясняться. Подумаешь, опять получит выговор. Всё это такие мелочи, такие пустяки.       Агнесса отвлекается от увлекательного рассматривания собственных туфель, растерянно моргает, а после поднимает взгляд на Авантюрина. Задумалась о чём-то своём. Вероятно, рассчитывала что-то. И всё же просто кивает.       — Ты уже знаешь, что тебе придётся потерпеть осуждающие взгляды верхушки КММ, пока они будут важно решать, что с тобой дальше делать?       Агнесса кивает ещё раз. Всё утро в раздумьях и составлении плана, естественно, она уже знает детали лучше него самого. Авантюрин на это лишь ухмыляется, проходит в кабинет.       — Тогда внимательно слушай нашу общую легенду, — беззаботно отвечает Авантюрин, сев на край своего стола рядом с Агнессой, — ты, импульсивная Святая, разгневала вашего божка…       — Руаха.       — Руаха, верно, спасибо за уточнение. Так вот, ты страшно разгневала его убийством своей сестрицы… и за это он забрал твой дар. Теперь ты — совершенно обычный человек, что смертельно раскаивается в содеянном. Красиво навешай им лапшу на уши. Вбрось загадочные фразы, как умеешь, можешь процитировать парочку не менее загадочных записей из священных писаний. И, самое главное — гни линию со своим раскаянием и избавлением от дара. Договорились?       Агнесса пристально всматривается в него, совершенно непроницаемая. Ничего не осталось от скорбной, разбитой вдребезги Святой. Статую успешно восстановили его неумелыми руками. Участвовала бы она чуть активнее в составлении её раскаивающейся речи — было бы замечательно, но Авантюрин сдался после того, как на три его предложения она трижды подряд ответила безразличное «хорошо».       Сейчас она так же безразлично произносит:       — Ты не желаешь, чтобы в КММ знали о том, что я — эманатор.       Она не спрашивает — утверждает; даже в будущее не заглянула, настолько уверенная в своей правоте. Авантюрин криво ухмыляется. Такая умница, так быстро учится — даже термины, принятые у обычных людей, уже уверенно использует.       — Верно.       Он снимает свою шляпу, кладёт на стол рядом с собой, и следом снимает очки. Почти что обнажение души в его понимании — чтобы она поняла искренность и серьёзность его слов.       — Если они поймут, кто ты, то КММ сразу же приберут тебя к рукам и отвлекутся от твоего несчастного Апокрифа. Нам это не нужно, верно?       Агнесса чуть наклоняет голову, словно в полукивке. Вновь замирает. Добавляет себе немного больше вопросительной интонации:       — Что у тебя на уме?       — Это мне стоит спрашивать тебя об этом. В последнее время ты ужасно задумчивая. Согласишься на сотрудничество или мне стоит начинать делать ставки?       Агнесса молча прикрывает глаза. Может, и начали друг друга понимать лучше, но они всё ещё до того разные, что для полного соглашения нужно много и упорно разговаривать. Время, к сожалению, не на их стороне, даже если Авантюрин с радостью бы сорвал пару дедлайнов для верхушки КММ.       — Я… просчитываю, как добиться того будущего, которое ты желаешь увидеть. Это сложнее, чем осмыслять единственный возможный вариант. Но я сдержу своё слово.       Авантюрин удовлетворенно хмыкает. Она всё ещё помнит об его отчаянной и немного неловкой просьбе… что же, пусть так. Приятно, что она, выбирая между ним и КММ, отдаёт приоритет всё же его хотелкам. Но хоть кто-то из них должен думать о деле — потехе придётся подождать своей очереди, иначе одного ядовитого паучка поймают в банку и вышвырнут в открытый космос.       — Хочешь сказать, что теперь твой дар стал стабильнее?       — Сколько бы я не пыталась избавиться от него, он, точно в насмешку, лишь укрепляет нашу связь, как настойчивый паразит, — Агнесса отводит взгляд, почти стыдливо, почти разочарованно, а Авантюрин с большим усердием вгрызается в щёки, — ранее я желала избежать этого, отныне… я приму всё, что он мне даст, дабы подарить тебе то, чего ты жаждешь. Я приму свою судьбу без сожалений.       Авантюрин обхватывает её щеки и наклоняется, чтобы поцеловать в алую макушку, прошептав:       — Просто иди и обмани этих придурков из КММ, и тогда мы наконец-то сможем заняться делами поважнее.       Для той, что десятилетиями обманывала весь свой народ, какая-то кучка высокомерных ублюдков — всё равно, что детская загадка. С её целеустремлённостью, всё пройдёт как надо — о том, чтобы Агнессу, раскаявшуюся и желающую работать на людское благо, чтобы искупить свои грехи, зачислили в штат сотрудников Авантюрина, он позаботится сразу после окончания её очередного гениального бенефиса.

☬☬☬

      За несколько минут до встречи с приговором, Авантюрин хохочет, подбрасывая монетку, точно ничего его более не заботит:       — Орёл или решка?       Агнесса внимательно следит взглядом за монеткой. Она знает, какой стороной та упадёт, даже не заглядывая в будущее; хаос застывает на кончиках пальцев, которыми она ощущает собственную силу, раскрывающуюся перед ней постепенно, неспеша, точно желает потянуть интригу.       — Снова играешь с судьбой.       Никто из тех, кто объявил её виновной в содеянном преступлении против собственной родины, не показался лично; у всех, конечно же, есть дела важнее, более срочные, не терпящие отлагательств. Коэнов продолжают допрашивать, продолжают пытаться вычислить из них того самого; самого полезного, самого могущественного, самого ценного, и зацикленность на выгоде позволяет Агнессе прятаться на самом видном месте.       — Ничего не могу с собой поделать, — Авантюрин ухмыляется, ловит монетку, — так что?       Агнесса прикрывает глаза. Авантюрин до того счастливый, до того довольный, словно встреча с ней воистину самое стоящее, что было в его жизни. И посему… она не посмеет его разочаровать.       — Чего хочешь ты? Орёл или решка?       — Ха-ха, что за вопрос такой? Кто-то научился подменять реальность? Орла хочу.       Единственные её собеседники — тьма да отключенные экраны, не раскрывающие людей за ними. Авантюрин сказал ей, что всё это — важные персоны в большом мире. Она не знает ни единого имени или достижения. И угрызения совести за свою ложь тоже не испытывает.       Они решили, будто смеют решать её дальнейшую жизнь, и это Агнессу в крайней степени забавляет. Возможно, за неё говорит дурное благословение дурного Эона. Он забавляется, веселится, глядя на большой мир её глазами. Упивается новыми локациями, новыми декорациями. Представление вышло на новый уровень.       Агнесса спокойно кивает:       — Тогда пусть будет орёл.       И спрятано в этой простой фразе куда больше, чем Агнесса сумеет за век сказать Авантюрину.       пусть с этого момента всё будет так, как ты того и захочешь, а я об этом позабочусь, даже если придётся принять в себе всё самое отвратительное, самое нежеланное, самое мерзкое, даже если придётся склонить голову перед безумным богом, принять его насмешливый дар, согласиться с его проклятой силой, ведь всё это не будет иметь значения, пока ты счастлив.       Авантюрин раскрывает ладонь, и взаправду видит орла, а вместо безразличия на лице Агнессы — намёк на улыбку.       О, как же ему Радостно.       О, как же ему весело.       Представление во имя Радости никогда не окончится, пока жива эта дурная Святая, а ярость её вечна.