Синдром второго тапочка

Девять вечера. Вода была идеально горячей, почти обжигающей, но это был тот самый дискомфорт, который заглушал другой — глухую, ноющую боль в ребрах и ломоту во всем теле. Юля Соколова прислонилась головой к холодному кафелю, позволив усталости взять верх. В голове, словно старая кинопленка, прокручивалось глупое, наивное кино. Много лет назад. Почти такая же ванна. Но атмосфера была другой — легкое шампанское в хрустальном фужере, дурацкое предвкушение предстоящего корпоратива в ФЭС. Она смеялась про себя, представляя, как подойдет к Константину Лисицыну, вечно серьезному, вечно загруженному майору, и, игриво склонив голову, скажет: — Товарищ майор, потанцуем? Объявили белый танец. Нехорошо даме отказывать. Она даже репетировала эту фразу, чувствуя, как от одной этой мысли по коже бегут мурашки смешного, детского волнения. И в этот самый миг зазвонил телефон. Тот самый звонок. Пронзительный, неотменимый. Сердце екнуло от нелепой надежды: «Неужели Костя? Телепатия? Совпадение?» Она схватила трубку, и прежде чем он успел что-то сказать, выпалила, смеясь: — Товарищ майор, вы не представляете, как вы вовремя! Я как раз о вас… — Юлька, — его голос перебил ее, плоский, как лезвие. Ни тени смущения или удивления. — выходной отменяеться. В ФЭС ЧП. Немедленно выезжай. Легкомыслие испарилось мгновенно. Но мозг отказывался верить. — Костя, ты пьян? Ты что несешь? — прошептала она. — Рогозину убили. Галину Николаевну. Застрелили в ФЭС. В допросной. Мир не просто рухнул. Он взорвался, разлетелся на миллионы острых осколков. Она резко встала, из её ослабевшей руки выскользнул фужер. Хрусталь с мелодичным, чудовищно громким в тишине звоном разбился о кафель, острые брызги и осколки впились в мокрую кожу ступней и ладоней. Она не почувствовала порезов. Она чувствовала только ледяную пустоту, наливавшуюся внутрь. Белый танец кончился, не начавшись. Навсегда. И сейчас, спустя годы, её тело, её нервы узнали этот вечерний звонок. Не умом — животным, спинномозговым ужасом. Сердце не забилось — оно сжалось в ледяной ком, а потом рвануло так, что боль в рёбрах стала острой и режущей. Она вынырнула, задыхаясь и закашливаясь, хватая ртом воздух, в котором, казалось, снова пахло порохом и кровью. Она не заметила как уснула в теплой воде и чуть не поперхнулась «Нет. Только не снова. Не может быть снова». Телефон на полу вибрировал, издавая тот же набат. Экран светился. «Неизвестный номер». Но внизу, как крошечный цифровой амулет, горела пометка: «Полезный контакт». Не аноним. Не враг. Кто-то из системы. Логика боролась с паникой, прошитой в подкорке. Дрожащей, мокрой рукой она поднесла аппарат к уху. Голос, который прозвучал, был не её — это был голос оперативника, голос-доспех: — Майор Соколова Юлия, слушаю? Пауза. И женский голос. Не мужской. Не плоский от ужаса. Тихий. С лёгкой, смущённой теплотой. — Привет, Юль. Это Наташа. Наташа? Мозг, всё ещё застрявший между осколками хрусталя и лезвием голоса Лисицына, лихорадочно заработал. Какая Наташа? Подруг у Юли было не то чтобы много. Приятельницы, коллеги, знакомые по спортзалу… Наташ среди них не было. Память, напрягаясь, листала каталог. Пусто. — Я Наташа Холодова, — мягко добавила женщина, как бы отвечая на её немой вопрос. Щелчок. Андрей. Его жена. Женщина, чей мир сейчас перевернула грязная газетная статья. — Наташа… — голос Юли был хриплым от воды и вытесненной паники. Она сглотнула. — Всё… всё в порядке? Вы в безопасности? — Да-да, всё хорошо, прости, что так поздно! — послышалось быстрое, смущённое оправдание. — Мы… мы на даче. Всё спокойно. Андрей на задании. Я… просто подумала о тебе. Юля молчала, позволяя парадоксу уложиться в сознании. Она приготовилась к сводке о катастрофе, к приказу, к плоским словам о смерти. А вместо этого — тихий, почти бытовой голос. — Я прочитала ту статью, — голос Наташи стал ещё тише, доверительным. — Андрей всё объяснил. Про Готымск. И я знаю, что с тобой случилось недавно. Он… он не показывал виду, но я видела, как он сжал кулаки, когда говорил. И я подумала… ты сейчас одна. Только из больницы. Наверное, все звонят тебе по работе. «Когда на службу?», «Что показала экспертиза?». А чтобы просто спросить… как твоё здоровье? Сильно ли болит? Никто? Юля почувствовала, как по её щеке скатилась слеза. Она не стала её смахивать. Слёзы смешивались с каплями ванны на её лице. — Я… — её голос снова подвёл её. Она прочистила горло. — Я дома. В ванне. Спасибо. Что спросила. Это… неожиданно. — Ты кушаешь что-нибудь горячее? Не одни таблетки? — в голосе Наташи зазвучала та самая, простая, спасительная материнская забота, которая существует вне всех операций и угроз. — Тебе силы нужны. Бульон, суп. Андрей говорит, вы все там, на службе, как супергерои, а про нормальную еду забываете до последнего. Юля неожиданно рассмеялась. Коротко, сдавленно, но это был настоящий смех, который разбил лёд в груди. — Буду теперь стараться, — выдохнула она, чувствуя, как странно и приятно это — говорить о бульоне, когда в голове ещё ноют осколки прошлого. — Дойти до кухни — целый квест. — Вот именно! — Наташа мягко поддержала её. — Ладно, не буду тебя утомлять. Просто хотела услышать твой голос. Убедиться, что ты… что ты держишься. И сказать спасибо. За всё. За то, что ты — его коллега. За ту операцию, где вы спасли тех женщин. И просто… что ты есть. Береги себя, Юля. Пожалуйста. Если будет тяжело, одиноко, страшно — набирай этот номер. Даже если просто помолчим. В любое время. Юля сжала телефон, чувствуя, как дрожь в руках наконец утихает. — Спасибо, Наташа, — прошептала она. И это «спасибо» было не только за звонок. Оно было за то, что этот звонок не стал новым осколком, впивающимся в сердце. Оно было за эту тонкую нить нормальной жизни, протянутую сквозь мрак. — И вы берегитесь. Крепко обнимите Аленку. — Обниму. Спокойной ночи, Юль. Выздоравливай. Тишина, наступившая после, была целительной. Юля осторожно вышла из остывшей воды, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале — уставшее, с синяками под глазами, но без той застывшей маски ужаса, которая была там минуту назад. Порезы на руках от того, старого разбитого фужера давно зажили, оставив невидимые шрамы. Но сегодняшний звонок не оставил новых. Она взяла телефон и отправила сообщение. Всего одно. «Сегодня вечером кто-то позвонил, чтобы спросить, как я себя чувствую. Оказалось, это тоже важно. Спасибо, что когда-то позвонил, даже чтобы сказать самое страшное. Это значит, что звонки — они все-таки бывают разные. Спокойной ночи.» Сегодня она легла спать, впервые с того нападения не боясь, что сон принесет кошмары. Сколько за эти пару месяцев стены допросной видели, под прицелом глаз камер и сотрудников в комнате за двойным зеркалом, под прямым огнём из колких фраз, и обвинений, улик на бумаге и экспертиз. Чьи то взлёты и падения, боли, слёзы, откровения, кто то встречался, кто то расставался, здесь помогали понять что такое истинная любовь а где желание плоти над телом. Теперь здесь сидит та, из за которой возможно это и началось.. К Софье Дмитриевне есть очень много вопросов, ей вменяеться, больше четверти уголовного,кодекса, женщина понимала на что она шла, Галина Николаевна была в том уверена. Допросная комната была стерильным белым кубом, лишённым времени. Единственным «окном» в мир служило холодное двойное зеркало на одной стене. На противоположной — чёрные деления ростометра, уходившие под самый потолок, как безмолвный свидетель роста чьих-то падений. В центре — тяжёлый стол, привинченный к полу, и два стула. Воздух пахнет озоном от ламп дневного света и слабым запахом дезсредства. Дверь открылась. Голубева ненавистно подняла голову вверх, Галина посмотрела в глаза женщине. Её высокомерие здесь, в этой лишённой жизни коробке, казалось неуместным, бутафорским. Галина Николаевна села и конвой, щёлкнув наручниками о металлическую скобу стула, вышел. Галина Николаевна Рогозина сидела неподвижно, положив ладони на папку перед собой. Она не смотрела в зеркало — она знала, кто за ним. Она смотрела на дверь. Её поза была не просто спокойной — она была геологически устойчивой. Скалой в этой искусственной белизне. Звук захлопнувшейся двери прозвучал как последняя точка. Тяжёлая дверь допросной закрылась, отсекая последние звуки коридора ФЭС. В комнате повисла тишина, густая, как смола, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции. Под холодным светом ламп Софья Дмитриевна Голубева казалась высеченной из мрамора. Но мрамор этот был с трещинами — мельчайшая дрожь в сжатых пальцах, слишком частые моргания. Она пережила шок морга, унизительный осмотр, и теперь её корона висела криво. Галина Николаевна Рогозина села напротив, положив на стол достаточно толстую папку, и тонкий планшет. Её взгляд был спокоен, почти отстранёнён. — Софья Дмитриевна. Вы требовали врача. Врач вас осмотрел. — Она коснулась экрана планшета. — Заключение Валентины Владимировны Антоновой. Полная расшифровка. Сердечно-сосудистая система в норме. Признаков тромбоэмболии, острой или хронической, не обнаружено. Вы физически здоровы. Голубева сделала глоток воды из пластикового стаканчика, её рука дрогнула. — Ваша патологоанатом? Она мёртвых режет. Какое она имеет право? Её экспертиза — фальшивка. Как и всё, что вы тут производите. — Возможно, — согласилась Рогозина, и это неожиданное согласие насторожило Голубеву. — Софья Дмитриевна, – голос Рогозиной заполнил тишину, ровный, без тембра, как цвет стен. – Мы здесь одни. Только вы, я и факты. – Она слегка коснулась папки. – Они не кричат. Они просто есть. – Факты можно трактовать, – отбрила Голубева, но её взгляд скользнул по ростометру, будто невольно ища свою отметку, своё место в этой системе измерений. – Можно. Но ваши трактовки привели сюда. И раз ночь у вас долгая, тогда давайте посмотрим другие доказательства. Не медицинские. — Она провела пальцем по экрану, развернув планшет к подследственной. Допросная комната пахла старостью, дезинфекцией и холодным страхом. Сколько за эти два месяца стены впитали лжи, отчаяния, чьих-то падений и взлётов. — Софья Дмитриевна Голубева. Вам вменяется организация серии убийств, шантаж, нанесение тяжких телесных повреждений, нападение на сотрудника правоохранительных органов, слежка, — голос Рогозиной был ровным, как скальпель на стекле. — Давайте начнём с самого начала. С Екатерины Маркеловой. — Не знаю я никакую Маркелову, — отрезала Голубева. — Требую адвоката и врача. У меня давление. — Врача? — Рогозина слегка наклонила голову. — Я могу позвать нашего патологоанатома. Она только что завершила эксгумацию по судебному постановлению. Интересные вещи вскрылись. В прямом смысле. На планшете Рогозина вывела фотографию: аккуратная упаковка лекарств, крупный план. — «Маркер-Б7». Экспериментальный обезболивающий препарат, который тестировали в вашей больнице. Той самой, куда вас «положили». Но в таблетках, которые принимала Маркелова, был не только «Маркер». Там был мышьяк. И ртуть. Коктейль, медленно убивавший её и её ребёнка. Голубева даже глазом не повела. — Что за дичь вы несёте? И причём тут я? Какая беременность? Она гулящая, эта ваша Маркелова, у неё от кого угодно могло быть. — От Артёма Терехина, — спокойно парировала Рогозина. — Но это неважно. Важно, как рецептурные таблетки с уникальным составом оказались подменены? Доступ к ним был у ограниченного круга лиц. В основном — у старшего медицинского персонала. Вы слышали о проекте, вынюхали, кому из пациентов его дают. А потом просто подменили. Симптомы отравления, Маркелова, не как не могла не згая о том, списать на токсикоз. Удобно, правда? — Бред сивой кобылы! Это подделка! Вы не имеете права! — Голубева сделала движение, чтобы оттолкнуть планшет, но Рогозина была быстрее. — Имеем. По решению суда. Ваш телефон, ваши облачные хранилища. Все то что там. Схемы отравления Маркеловой. Заказ на "несчастный случай" с курьером Князевым, который осмелился сделать замечание вашему сыну в университетской библиотеке. Поджог гаража, где сгорел Александров – он ведь посмеялся над вашим Федей, когда тот неудачно пошутил на первом курсе? Вы коллекционировали обиды, Софья Дмитриевна. А потом за них расплачивались чужими жизнями. Рогозина перелистывала фотографии на планшете, подолгу задерживаясь на каждой. Обгоревшие останки в гараже. Труп Дмитрия Тихонова с аккуратным, смертельным разрезом на груди. Фотография места, где была избита Юлия Соколова — асфальт, запекшаяся темно-коричневая лужа, осколки разбитого телефона. Не сама Юля, а след её боли, материальное доказательство её страданий. Голубева смотрела мимо, в стену, будто разглядывая там гобелен. — А что касается ваших улик… Уверены, что они приведут именно ко мне? Уверены, что я действовала в одиночку? — Её вопрос повис в воздухе, ядовитый и опасный. — Нет, не одна, — согласилась Рогозина. — У вас был помощник. «А.» Кто это, Софья Дмитриевна? Кто исполнял ваши уроки морали? Молчание затянулось. Рогозина не торопила. Она достала из папки распечатку — скриншоты переписок, где упоминался «А.», задачи «навести справки», «обеспечить тишину». Потом — фотографии. Софья Дмитриевна в больничной палате, в руках у неё разбитый градусник, а под подушкой — пакетик с белым порошком. — Для собственных нужд, Софья Дмитриевна? Или чтобы подставить кого-то? Может, ту же Свабраеву? — Вы хотели жить подороже, — тихо начала Рогозина, откладывая фотографии. — Не имитировать, а быть. А сын… сын перестал быть удобным инструментом. Он вышел на ваш незаконный бизнес, связался с теми, кого вы презирали — с Тихоновым, с Маркеловой, с Терехиным. Они могли его сломать, а он, в отместку, мог сдать вас. И ФЭС стала копать слишком близко. Хорошо, что у вас есть связи… и такие полезные знакомые, как Елена Свабраева. При имени Голубева чуть заметно вздрогнула. — Она постоянно оказывалась на месте преступления ещё до нас. Не по вашей ли наводке, Софья Дмитриевна? Чтобы сметать улики? Фотографировать то, что нельзя фотографировать? А потом — чтобы писать пасквили на нас, выводя на чистую воду наших сотрудников, сливая детали их личной жизни? Это ведь ваша с ней схема: вы даёте информацию, а она превращает её в оружие в газете. Чтобы на ФЭС давили, чтобы дело хотели замять. — Вы… ничего не понимаете, — прошипела Голубева, и в её голосе впервые прорвалась не злоба, а что-то вроде усталого презрения. — Я давала урок. Урок того, что за своё место под солнцем нужно бороться. Что семья, репутация, благополучие – это крепость. И её защищают. Любыми средствами. Вы же, наверное, этого не понимаете. Вы – система. Инструмент. У вас нет семьи, у вас эти… выкормыши, которые вас же и предадут при первой возможности. Рогозина молча открыла новую вкладку на планшете. Не фото, а видео. Камера наблюдения в её собственной больничной палате. Ночь. Голубева спит. Дверь приоткрывается. Входит фигура в тёмном худи, капюшон надет, на ногах — чёрные ботинки с тонкой светоотражающей полоской на пятке. Фигура подходит к кровати, берёт подушку, медленно, почти нежно, начинает опускать её на лицо спящей женщины… Голубева застыла. Дыхание её стало прерывистым. На видео она резко дёргается, начинает бороться. Капюшон слетает. На долю секунды камера фиксирует лицо. Молодое, искажённое холодной яростью. Лицо Елены Свабраевой. — Она думала, мы будем как мать и дочь, — вдруг, хрипло, сама себе удивляясь, прошептала Голубева. Глаза её были прикованы к экрану. — А когда поняла, что я использую её… что я вижу в ней только грязь, которую можно направить… она пришла. Чтобы дать мне свой урок. Рогозина выключила видео. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Голубевой. — «А.» — это Алёна, — голос её стал тихим, безжизненным. — Елена. Свабраева. Феда начинал отношения не один раз, но мне не нравилась не одна, когда я увидела Лену, я оттаяла, я никого не признавала из невест, кроме Алёнушки, добрая отзывчивая, порядошная, да и компромат добудет где надо и когда надо. А Федя не любил ее, страшная со школы, крыска. А Лена стала ненавидеть Катю и Диму за то, что они были вместе, за то, что они её оттолкнули… А она влюбилась в моего Федю. И увидела во мне… союзницу. Она думала, мы будем как мать и дочь. А когда поняла, что я использую её… она пришла ко мне в палату. И показала, на что способна. .....Я давала ей задания. Следить, собирать компромат. Потом… она сама предложила «решать вопросы». Сказала, что у неё есть «друг». Я думала, она блефует. Но потом стали умирать Маркелова, Тихонов… Она приносила мне отчёты. Холодные, детальные. Я поняла, что выпустила джинна. Стала бояться её. Требовала остановиться. Тогда… тогда она пришла ко мне в палату. Сказала, что я стала слабым звеном. Что «чистит хвосты». И нанесла удар. Но я выжила. Чтобы теперь сидеть здесь. Она умолкла, опустив голову. Казалось, всё кончено. Признание вырвалось. Но когда она подняла взгляд, в нём снова вспыхнул тот же ядовитый огонёк. — Но вы ничего не докажете. Это её рук дело. Её свидетели. Её мотивы! Она мстила за себя, за то, что мой Федя её бросил! Она ненавидела Катю и Диму! Я лишь… лишь наблюдала. Вы же сказали — чистосердечное признание облегчает вину. Я признаю, что знала. Боялась. Но не более. Рогозина медленно поднялась. Она подошла к двери, кивнула кому-то в коридоре. Через мгновение дверь снова открылась. В допросную, под конвоем оперативника Степана Данилова, вошла Елена Свабраева. Бледная, с синяками под глазами, но с той же хищной собранностью. Её взгляд сразу нашёл Голубеву. Та откинулась в кресле, будто её ударили током. — Опять ты? Но как ты… Тебя же… — здравствуй мам! —выдала Свабраева — Взяли на месте покушения...... Тишина в машине Леонида Субботина была обманчивой. В голове крутились обрывки дел: Голубева, её сын, недоношенный ребёнок, результаты ДНК... Он уже заводил двигатель, собираясь выехать из Наевска обратно в Москву, когда на телефон пришло сообщение. Холодов: «Лёня, срочно. Только что всплыло анонимное сообщение в соцсетях — пожар в квартире по адресу: Наевск, ул. Гагарина, 15, кв. 42. Указано, что там живёт «та самая журналистка». Городские уже выехали, но нам нужен кто-то на месте. Ты ближе всех. Это может быть связано». Субботин хмыкнул. Анонимка, пожар... Слишком пахло театральностью. —Алло Андрюх, а че журналисты у нас только Свабраева, может есть еще чего на эту квартиру? —Есть - крикнула Белая — Леня, эта квартира, в которой так или иначе за все наше дело появились те самые три симки, Свабраевой, Голубевой и анонима Игнорировать было нельзя. Он быстро набрал номер Галины Николаевны, но связь прервалась. «Чёртовы вышки», — пробормотал он и, недолго думая, вбил адрес в навигатор. «На инструкции свет клином не сошёлся, — мысленно парировал он воображаемые возражения Холодова. — Андрей, позови кого-нибудь из оперативников на подмогу, встретимся там». Он резко тронулся с места, даже не заметив, как в зеркале заднего вида на почти пустой парковке ожила и тронулась за ним старая, невзрачная «Тойота». Улица Гагарина, 15. Дом был старым, пятиэтажным. Пожарных машин не было — видимо, вызов оказался ложным, или уже всё кончилось. Но легкое задымление из окна четвертого этажа всё же висело в воздухе. Лёня вошёл в подъезд, почувствовав на спине привычный холодок опасности. Он не оглядывался, но все чувства были натянуты струной. Шаги за его спиной были слишком мягкими, слишком ритмичными для случайного соседа. Он поднялся на нужный этаж. Дверь в квартиру 42 была приоткрыта. Изнутри пахло гарью и... пустотой. Ловушка. Мысль пронзила сознание в тот самый момент, когда сзади на него двинулась тень. Он рванулся в сторону, но удар пришелся в ребро — не ножом, а чем-то тяжелым и тупым, возможно, битой или трубой. Боль, острая и обжигающая, расползлась по боку. Субботин сгруппировался, откатился в сторону квартиры и встал, развернувшись к противнику. Перед ним была фигура в темном спортивном костюме с капюшоном, натянутым на голову. Лица не было видно. Но его взгляд машинально выхватил деталь в полумраке подъезда — на ногах нападавшего были черные ботинки для бега, и на пятках отчетливо горели узкие, блестящие светоотражающие полосы. Такие же, как у того, кто избил Юлю. В кармане брюк завибрировал телефон. Звонил Холодов. Лёня, не сводя глаз с противника, судорожно нащупал кнопку и смахнул, принимая вызов. Он даже не поднес его к уху. Сейчас не до разговоров. Нападавший не стал ждать. Атака была стремительной, профессиональной. Не просто размашистые удары — точные, выверенные выпады. Спортсменка. И сильная. Лёня парировал удар в голову предплечьем, чувствуя, как немеет рука, и ответил низким боковым в корпус. Тот глухо щёлкнул по защите. На том конце провода, в лаборатории ФЭС, Андрей Холодов услышал не голос коллеги, а резкие выдохи, глухие удары, скрежет подошвы об бетон, сдавленный стон. «Лёня! Леонид!» — крикнул он в трубку. Ответа не было. Только хаос драки. Андрей взял стационарный телефон —Галина Николаевна... —Андрей, у меня допрос, в крации —Леня не отвечает, взял трубеу и молчит, там явные звуки борьбы Дверь открылась — Что там? — раздался резкий голос Рогозиной, которая, увидев панику на лице Холодова, подошла и нажала кнопку громкой связи на его аппарате. Теперь они слышали всё вдвоем. Рогозина кричит в микрофон, но звуки без ответов: — Субботин! Леонид! Отвечай! Где ты?!» Но в ответ — только яростная схватка. Звук падения тела о стену, ещё один удар, сбитый дыхание. Тем временем, Холодов лихорадочно работал за компьютером, пытаясь отследить источник анонимного сообщения о пожаре. Номер, с которого оно пришло на дежурный канал, вдруг начал меняться в реальном времени, цифры плыли на экране. «Обфускация. Вирус...» — пробормотал он, запуская антивирусные протоколы. Но было поздно — номер самоуничтожился, оставив после себя цифровой шлейф, который тут же начал рассыпаться. В подъезде Лёня поймал запоздалый удар по плечу. Боль пронзила ключицу. Но атака открыла противника. Он рванулся вперед, поймав руку в капюшоне на залом. Последовала молниеносная попытка болевого. Раздался хруст ткани и женский сдавленный крик. Лёня, используя весь свой вес и инерцию, прижал фигуру к стене, скрутил вторую руку за спину. Он дышал рвано, через боль. Его свободной рукой рванул капюшон вниз. Из-под ткани выбились светлые волосы. Искаженное яростью, знакомое лицо. Широко открытые, полные ненависти и паники глаза. Свабраева. — Ты?! — вырвалось у Субботина, больше удивления, чем гнева. Она вырывалась, словно загнанный зверь, сквозь стиснутые зубы вылетали бессвязные проклятья: «...Всё разрушили... Она всё равно всё узнает... Мне не было выхода!..» Телефон, всё это время лежавший на полу, наконец донес до лаборатории её голос. Рогозина (тихо, но четко): «Свабраева. Это она. Держи её, Леонид. Мы уже высылаем группу». Субботин, не ослабляя хватку, коленом придавил ноги журналистки, не давая ей возможности ударить теми самыми ботинками. Боль в ребре и плече пульсировала с каждым ударом сердца. Он увидел на полу неподалеку обрезок металлической трубы — её оружие. Через несколько бесконечных минут в подъезде раздались тяжелые шаги — это прибыла наряда городской полиции и подоспевшие оперативники ФЭС. Помощники приняли из рук измотанного Субботина сломленную, рыдающую Свабраеву. Только когда её увели в автозак, Лёня смог наконец поднять телефон. Экран был в паутинке трещин. Он с трудом нашел в памяти номер. Рогозина ответила на первом гудке. — Галина Николаевна... — его голос был хриплым от напряжения. — Задержана. Лично. Свабраева. Она... — он перевел дух, глядя на светящиеся полосы на её ботинках, которые теперь мерцали в свете мигалок. — Она в той же обуви, что и нападавший на Соколову. — Я слышала, — голос начальницы был жестким, но в нём слышалось облегчение. — Ты ранен? — Потрепан, но жив. Ребро, плечо... думаю, ушибы. — Он прислонился к стене, чувствуя, как адреналин начинает отступать, уступая место боли. — Анонимка была приманкой. Чистой воды. — Холодов докладывает, следы уничтожены. Профессионально. Но теперь у нас есть она. Вези её сюда, — распорядилась Рогозина. — И, Леонид... Молодец. Субботин кивнул в пустоту, отключил связь и, тяжело дыша, посмотрел всему уезжающему автозаку. Задержание было лишь началом. Теперь предстояло заставить Свабраеву заговорить и наконец-то распутать весь этот клубок ненависти и мести, тянущийся от больничной палаты до этого грязного подъезда. Голубева побледнела так, что, казалось, вот-вот рухнет. Её «крепкая крепость» рушилась на глазах, и последний кирпич вышибала та самая «грязь», которой она манипулировала. Рогозина снова села, законспектировав в протоколе явку с повинной Свабраевой. Потом посмотрела прямо в глаза Софье Дмитриевне, поймав её растерянный, окончательно сломленный взгляд. — Вы хотели жить «поподороже», — произнесла Галина Николаевна с ледяной чёткостью. — А теперь рискуете провести остаток жизни в самом дешёвом месте на земле — в камере. Без связей, без почтения, без сына. Только вы и осознание, что вас переиграла та самая «грязь», которую вы презирали.