Глава 2. Любовь и боль

      Падме отказала ему, и Вейдеру ничего не осталось, как только сделать её пленницей в своём замке на Мустафаре. И хоть её ответ больно резанул по сердцу отрезвляющим льдом, ситх не терял надежды на то, что когда-нибудь она согласиться.       Вейдер держал Падме в своём замке на Мустафаре, но она не была в плену или в тюрьме, в прямом смысле этих выражений. Женщине были отведены лучшие покои, были предоставлены все блага и лучшие обслуживающие дроиды, она могла свободно перемещаться по всему периметру, но, всё равно это была золотая клетка.       Сбежать или улететь куда-то с Мустафара Падме не могла, во-первых, чисто физически, так как весь местный транспорт и любые пути отхода контролировал Вейдер, а во-вторых, морально, так как Амидала и сама до конца не знала, хотела ли она от него бежать.       Да, там, на корабле, Падме твёрдо и чётко сказала своему мужу нет, бывшему мужу, ситху! Но здесь и сейчас она начинала сомневаться в том, а достаточно ли она сделала для него, а могла ли она его ещё спасти. Разум говорил, что нет, а сердце настойчиво подсказывало, что да! И Падме сомневалась, сомневалась до последнего, каждую секунду своего пребывания на Мустафаре, каждый визит Вейдера к ней, когда он вновь и вновь неистово пытался заставить её опять полюбить его, как раньше.       Вопреки всем своим чувствам, эмоциям и желаниям, вопреки тому, что он был яростным безжалостным ситхом, Вейдер вёл себя сдержанно со своей любимой, и, если бы не все эти доспехи, Падме могла бы сказать, что перед ней вновь был Энакин.       Он лишь говорил ей о чувствах, убеждал словами, но даже не прикасался к ней. И, несмотря ни на что, на предложение вновь быть с ним, Амидала каждый раз отвечала «Нет!».       Вот и сегодня, ближе к ночи, Дарт Вейдер опять пришёл к своей возлюбленной.       Падме была в отведённых ей покоях одна и безмолвно смотрела на звёзды, сквозь пылающую атмосферу Мустафара. Столь же сильно пылало от боли и её сердце, хотя внешне она была для бывшего мужа ледяной королевой, облачённой в траур. В каком-то смысле Амидала действительно в этот вечер была облачна в траур. На ней было надето длинное атласное чёрное платье, украшенное плетённой сетью из разнообразных камней, поднимавшимися от груди и огибавшим нижнюю часть шеи. На ногах были туфли в цвет, а на голове изящная тиара с такими же, как ночь этой планеты, тёмными камнями.       Женщина выглядела прекрасно, и мужчина не мог оторвать от неё своего взора, когда вошёл. Да, она была печальна и холодна, как ледяная королева, да она была облачена во всё чёрное, но он отчаянно не терял надежды растопить её некогда тёплое и любящее его сердце.       Войдя в покои Вейдер замер на пороге, несколько минут завороженно всматриваясь в Падме, она была прекрасна, его мечта, его любовь, его ангел… В то время как Амидала не сразу обратила на ситха внимание, лишь, словно надменно, повернув к нему голову.       — Не трать своё время зря…       Холодно произнесла она, и это острыми осколками льда вновь больно резануло по обожжённому сердцу Вейдера.       — Падме, прошу тебя… Выслушай меня… — уже в который раз, несломимый и самый сильный ситх, сняв и отложив в сторону шлем (все помещения дворца были герметичны), слабо взмолился перед ней, но женщина была непреклонна.       — Мой ответ «Нет!». Я не могу принять того, кем ты стал… Я никогда не смогу принять тебя Вейдер…       Она специально назвала его по новому имени. Душа не поворачивалась вновь сказать слово «Энакин», вновь назвать его тем, кем он не являлся более. Сердце болело и рвалось на части. Падме хотела бы забыть, Падме хотела бы простить и полюбить, как раньше, но каждый раз глядя в эти янтарные огненные глаза, она не могла увидеть в них того, кем её муж был раньше, она видела лишь злого и безжалостного ситха, руки которого были в крови.       Как мог этими руками он прикасаться к ней, как мог брать на них их будущих детей. Нет, представлять такое было больно, слишком больно. Так же, как каждый раз всё больнее и больнее было отвечать ему «Нет!».       Амидалу не пугали увечья Вейдера снаружи, куда больше её пугали неизменные увечья у него внутри, те самые, которые однажды происходят в душе, и тот человек, которого ты знал раньше, умирает для тебя.       Наверное, потому сенатор сейчас была в трауре, в тот день на Мустафаре, в тот день их новой встречи на разрушителе, она похоронила для себя Энакина, и сейчас, как опечаленная одинокая вдова, скорбела о нём.       Она хотела, чтобы всё было иначе, она мечтала, чтобы всё было иначе, но даже несмотря на то, что нашла своего супруга живым и относительно невредимым, всё её естество отказывалось принимать его и вновь называть Энакином. Это был не Энакин, это был суровый безжалостный ситх, который творил такое, что душа Падме наотрез отказывалась принять!       Очередной мрачный вечер перед одинокой ночью в боли и раскаянии, очередной отказ, очередной холод по обожжённой страданием душе, это невыносимое «нет» и этот ненавистный «Вейдер». Он отдал бы всё, чтобы вновь прикоснуться к ней, чтобы вновь увидеть её улыбку, чтобы вновь она назвала его Энакин…       Столько боли, невыносимой и нестерпимой, боли душевной, которая была сильнее, чем физическая боль от пламени Мустафара… Тогда он горел в огне всем телом, сейчас горел в холоде льда всей душой…       Ради Падме Энакин или Вейдер, не важно, был готов на всё. Отдать своё тело, отдать свою душу, отдать свою жизнь… А она не хотела принимать его таким. Она считала себя слишком чистой, чтобы вновь прикоснуться к запятнанной тёмной стороной душе Энакина, запятнанной из-за неё и ради неё, ради его ангела.       Говоря, что он готов был ради Падме на всё, Энакин не шутил, он пожертвовал чистотой своей души ради любимой, отдал всё, что у него было, буквально сгорая в пламени ада, а она не приняла его жертвы, отказывалась от него потому, что он казался недостойным ей. И от этого всё тело, всю душу действительно как будто жгло огнём, куда сильнее, чем тогда жгла лава…       Это чёрное пламя боли, гнева, ненависти разгоралось всепоглощающим потоком и накрывало с головой, затуманивая разум, лишая контроля и самообладания…       Вот Вейдер просто стоял перед Падме и едва ли не умолял её на коленях принять его, вот он говорил о чувствах и получил новый отказ, вот стремглав рванулся к ней, уже не разбирая, ни что думать, ни своих эмоций, ни что делает…       В сердце пульсировала боль, в душе гнев и ярость, а в разуме лишь одна фраза:       «Ты будешь моей… Ты будешь моей… Ты будешь моей!»       Сильные механические руки грубо схватили Падме, оставляя на её нежных белых предплечьях синяки, Амидала громко вскрикнула от ужаса, а Вейдер, ничуть не обращая на это внимания, властно притянул её к себе и начал целовать.       Его губы накрывали её, скользили по ним, настойчиво даря жадные прикосновения, а руки ситха тем временем, похотливо ощупывали стройное тело его жены, до боли впиваясь пальцами в нежную кожу. Она будет его, снова будет его и навсегда!       Падме стонала, вырывалась, сопротивлялась, но что она могла поделать против сильнейшего ситха в Галактике, ничего, слабая, сломленная и беременная.       Вейдер целовал Амидалу всё сильнее и прижимал руками всё жёстче, заставляя невольно отступать на шаг назад к кровати. Перепуганная женщина, ощущение ужаса которой чувствовалось в Силе, со всего размаху колотила его кулаками, лишь зря ударяя кистями о металлическую обшивку костюма.       Вейдер был преисполнен ярости и страсти одновременно, и то, что должно было случится, казалось, случиться неизбежно.       Его мощные механические кисти скользнули по голым лопаткам его королевы, разрывая часть платья, на шее, где заканчивалось плетение из камней. Ещё немного, ещё пара мелких преград, и Падме будет его, вновь, как и прежде…       Ткань слегка соскользнула по спине женщины вниз, Падме резко встрепенулась в руках ситха, а по полу покатились чёрные камни, оторвавшиеся от её наряда… Ещё мгновение, и непоправимое бы свершилось…       Вейдер уже хотел было толкнуть Амидалу на кровать и воплотить в жизнь своё неистовое желание вновь быть с ней, и морально, и физически… Если бы не…       Увидел в этот самый момент весь ужас и отвращение в её глазах…       Сильный моральный удар в один миг сотряс всё тело Падме, и, спустя несколько секунд, в которые их взгляды с Вейдером встретились, Амидала громко застонала и прижала руку к животу от боли.       На пол алыми каплями закапала кровь, быстро пропитывая чёрный атлас «траурного» платья, и теперь уже Вейдер пришёл в ужас от случившегося, в шоке выпуская из рук свою любимую.       Не в состоянии больше стоять на ногах, Падме ещё громче застонала от боли и, истекая кровью, медленно опустилась на пол, сгибаясь в три погибели.       От шока она не могла говорить или даже просить о помощи, она лишь продолжала стонать, со слезами сжимая огромный живот и комкая всё больше пропитывающуюся кровью ткань платья. Это было плохо, очень плохо!       Они могли потерять близнецов!       Вся боль от отказа, вся страсть, навеянная затуманивающей разум яростью, тут же прошла. Вейдер не мог потерять Падме, не мог потерять детей, как потерял мать. И если тогда на Татуине по своей вине он не успел спасти её, то вот сейчас, нужно было срочно что-то делать, чтобы его ошибки вновь не повторились, чтобы его последняя любовь, по его невежественности, грубости и жестокости не умерла.       Вопреки сопротивлению Амидалы, Вейдер быстро подхватил её на руки и уложил на кровать. Наверное, она и впрямь видела в нём последнего монстра, потому, что даже сейчас боялась, что он продолжит начатое.       Как она ошибалась! Каким бы мерзким, кровожадным и жестоким ситхом ни был Вейдер, он бы никогда не смог причинить боли Падме, только не ей.       Убедившись, что его любимая мягко и прочно лежала на матрасе, ситх тут же рванулся за помощью. Больше всего на свете он сейчас не хотел потерять их детей. Больше всего на свете он не хотел вновь потерять её! На сей раз физически.       Дроиды медики прибыли быстро и тут же начали оказывать первую помощь. Падме стонала и корчилась от боли, а кровь продолжала и продолжала идти.       Вейдер метался из стороны в сторону по комнате не в силах найти ни себе места, ни себе успокоения. Он помнил, о чём говорили его сны. Падме должна была умереть при родах, а он до сих пор не научился тому, что должно было её спасти, хуже того, он сам спровоцировал своими мерзкими действиями эту ужасную ситуацию.       Дроиды старались из всех сил, но выжидать какого-то результата было невозможно. И Вейдер не выдержал. Он не был сведущ в лечебной практике при помощи Силы достаточно, но сейчас отдал бы все свои жизненные силы, лишь бы спасти Падме. Падме и детей.       Приложив к сердцу и животу Амидалы свои холодные металлические руки, от чего та застонала ещё сильнее в ужасе и непринятии, ситх попытался направить на неё всю светлую энергию, которая у него только была. Он попытался исцелить её… Лишь бы она жила, лишь бы не умерла, лишь бы была с ним…       Кое-как кровотечение удалось остановить, как и предотвратить преждевременные роды. Но ни способности Вейдера, ни умения дроидов не были достаточно хороши, чтобы привести Падме окончательно в чувства. Критический момент миновал, но женщине требовалось вмешательство профессионального медика. И, вопреки всему желанию скрыть её пребывание здесь, Вейдеру пришлось отправить за лучшим живым врачом в Галактике.       И в этом была его ошибка.       Мон-каламари мужского пола, лучший медик в Галактике на данный момент, только что вышел из тронного зала Дара Сидиуса, и, получив, совершенно неожиданную информацию от него, император, оставшись один, задумался.       Вопреки тому, что он полагал, что сенатор Амидала умерла от руки Вейдера на Мустафаре, перед битвой с Оби-Ваном, она оказалась жива. Даже более того, женщина была беременна близнецами, которых совсем недавно, всё же, удалось спасти. И теперь, после второй угрозы выкидыша постепенно шла на поправку, а что самое главное и не выгодное для Палпатина, опять была подле Вейдера.       Эту ситуацию нужно было как-то решить и исправить одновременно!       Ведь помимо того, что эта женщина слишком позитивно-негативно влияла на его ученика, она была ещё и одной из глав назревающего восстания против императора, вернее, он лишь подозревал, что она была. Однако, это водилось Сидиусу не меньшей угрозой, от которой следовало избавиться.       Но ситх был не так прост, как казался на первый взгляд, а главное даже слишком умён, чтобы не справиться с такой проблемой. И решение пришло ему в голову почти мгновенно. Решение необычное и убивающее двух зайцев одновременно.       Чтобы избавиться от врага, нужно было сделать его своим союзником, заставить играть по своим правилам, и при помощи этого контролировать ситуацию. Проще говоря, чтобы одновременно и управлять Вейдером, и дискредитировать Падме в глазах восстания, нужно было дать своему ученику то, что он хочет, а именно, заставить Вейдера и сенатора Амидалу официально пожениться, чтобы и упрочить доверие первого к себе, и одновременно убедить восстание в предательстве второй по отношению к ним.       Проблема была решена весьма удачно, по крайней мере, Дарту Сидиусу так казалось. А потом, потом можно было бы использовать и жизнь Падме, и её детей в своих целях, как пожелает. В конце концов, он же был императором, а если рядовому сенатору Палпатину хватило ума, чтобы стать императором, то самому Дарту Сидису, наверняка хватит ума, чтобы повернуть и всю дальнейшую ситуацию в свою пользу. Ведь пока была жива Падме, можно было обманом убеждать Вейдера, быть лояльным ему без каких-либо усилий, лишь за одно обещание её спасти. А потом можно было и избавиться ото всех разом: и от мешающего сенатора, и от слишком сильного ученика, и от восстания…