Цикл 11

Её разбудил влажный нос, мягко, но напористо подталкивавший её в бок. Как бы ни хотелось посмотреть на того, кто тревожит её сон, расклеить веки казалось тяжелее, чем сдвинуть двух зелёных ящеров с места. — Поднимайся, соня, ты так весь цикл проспишь, — говоривший явно улыбался. Ей не нужно было открывать глаза, чтобы увидеть это воочию: нотки голоса были приподнятыми и весёлыми, но в то же время нежными. Она устало простонала и перевернулась на другой бок, надеясь на то, что надоедливый голос от неё наконец отцепится. Говоривший же, судя по звукам, тактично переступил через её тело и начал подталкивать уже с другого бока. Она сдалась, и первой, кого она увидела, была низко нависавшая над ней слизнекошка пастельно-лимонного цвета. Она смотрела на неё, склонив голову, с привычной тёплой солнечной улыбкой, которая редко сползала с её лица. — Ну вот, наконец! — она подорвалась на месте вверх взрывным прыжком, радостно задрав хвост и чуть не ударившись головой о крышу. На неё шикнула одна из кормящих матерей — совсем недавно у слизнекошки родились котята, и им нужен был здоровый сон, который только что был вероломно прерван. Её сестра повесила ушки и неловко прошептала «прошу прощения». Приземлившись, она схватила её и крепко обняла, прижимаясь щека к щеке, стараясь держать эмоции в узде. — И тебе- кх, доброе утро, — она сонно протёрла глаза и села, когда сестра отпустила её. — Что случилось? Вижу это по лику твоему, — усмехнулась она, на что сестра заговорщически улыбнулась ещё шире — хотя, казалось, куда ещё больше? — Странники прибыли! — чуть ли не срываясь на визг, шёпотом воскликнула она. — Неужто? — она подняла бровь. — Да, скорее, скорее, пойдём, а то они уйдут! — она стала тянуть её за лапу. — Я прибежала, как только узнала, а ты ещё спишь! — Ты же в курсе, что путники у нас обычно остаются с ночёвкой? — она лениво потянулась. — М-м-м, ну, да, — она застенчиво поковыряла задней лапой землю, заложив за спину передние. — Но всё равно! Вдруг, вдруг уйдут они! Она вздохнула. Сестра совсем её не жалела — вот так вот, ещё тёплую и должным образом не очнувшуюся после сна выгонять её из убежища. Веки были словно набиты камнями, хотелось полежать ещё немного, но уже было понятно, что такого счастья она не удостоится. Впрочем, в любом случае надо было подниматься — судя по её биологическим часам, прошла уже четверть цикла. «Нормальные слизнекоты столько не спят», — всегда упрекали её, но она ничего не могла с этим поделать — так уж она была устроена. — Ладно, пойдём, торопыга, — она незлобно фыркнула и демонстративно закатила глаза — такой вот была её сестра, нетерпеливой и активной. Ей были понятны её истинные намерения — хотела она не просто поглазеть на пришлых, но и параллельно выбрать себе жениха из другого племени. Она была добрейшей души слизнекошкой со своими странностями. Наивная, отзывчивая и открытая до такой степени, что не чувствовала чужих границ — та самая стереотипная экстравертка. Её поглощала идея создать семью, но в личной жизни у неё по какой-то причине не клеилось, что было удивительно для неё, учитывая, какой общительной была её сестра. Так что в качестве замещения она часами могла рассказывать ей о своих фантазиях о том, сколько у неё будет котят и каким будет её особенный слизнекот. Она всегда ухмылялась и кивала, слушая вполуха — её всё это не особо интересовало, а сама она не особо разделяла мировоззрения сестры. Ровно как и её странную любовь к коллекционированию камней. Тем не менее, она любила её и без сомнения могла также назвать своей лучшей подругой. Они вышли из убежища — двух сцепленных между собой перевёрнутых вагонов, лежавших рядом с рельсами. Простора даже одного из них было достаточно для того, чтобы каждый цикл вмещать в себя племя из порядка тридцати слизнекотов и вдобавок давать кров чужестранцам в моменты нужды, никого не притесняя. Внутри вагон был полностью покрыт мягким мхом и травой, а натасканные извне хвойные ветки и тряпки и вовсе заставляли забыть о том, что пол сделан из стали. В углу был устроен арсенал на случай нападения: копья воткнуты стройными рядами на высоте недосягаемости котят, а рядом кучкой сложены бомбы. Нормальные слизнекоты покрутили бы пальцем у виска из-за такой опасной близости к бомбам во время сна, но это племя было невосприимчивым к взрывам. На другом конце вагона вразброс лежали фонари, выменянные у мусорщиков. На ночь их, как правило, накрывали тряпками, чтобы свет не мешал спать. Во втором вагоне в плетёных корзинах находились запасы пищи на чёрный день: в основном это были сушёные пузереплоды, которые могли храниться много циклов, но при контакте с водой раскрывались, словно свежие. Тут также имелось и мясо — от маленьких вяленых летучих мышей до кусков туш ящеров. Словом, за века своего существования племя взрывных слизнекотов обустроило свой дом комфортабельно. Вагоны лежали вблизи выхода из здания, представлявшего собой полукруглую каменную арку, за которой виднелось белое небо. Где-то поодаль были разбросаны остальные части состава, не функционировавшие как укрытия, пустые внутри и без герметичных дверей. Сцепленные вместе, они когда-то бороздили регионы, но сейчас, помятым и сошедшим с рельс, им было не суждено воссоединиться вновь. Железнодорожные пути уходили далеко за горизонт, ведь им было невдомёк, что все поезда давно уже стояли без дела. Их сопровождали только башни и электрические провода, болтавшиеся на ветру. Проходя мимо покинутых и ныне никем не используемых приспособлений в цеху, слизнекошки огибали и приветствовали встречавшихся им по пути слизнекотов. В неё с разбегу врезалась пара заигравшихся слизнекотят. Показав ей язык и пропищав что-то вроде «не спи на ходу, копуша!», они поспешно пошлёпали за остальной группой друзей, не заметивших заминки; она же, оскорбившись, передразнила их вдогонку, приставив к носу обе лапы. Она фыркнула, отряхнулась и поправила пару торчавших шерстинок. Минуя залитые солнечным светом панорамные окна, она заметила, что рядом стояла их матушка и разговаривала со своими подругами; заметив дочерей, она приветственно помахала. — Здравствуй, матушка, — она крепко обняла начинавшую седеть бежевую слизнекошку. И если их отцу с тёмной шерстью с этим повезло меньше, то на её шкурке белые волоски не были особо заметны, так что она выглядела такой же молодой и звонкой, как и три года назад. — Как здоровье твоё? — она скользнула взглядом по забинтованным лапам матери. В последнее время их матушке нездоровилось: у неё заметно опухли задние лапы и ей тяжело было двигаться, не говоря уже о том, чтобы куда-либо прыгать. Благо позволить себе малоподвижный образ жизни она могла, но это также негативно сказывалось на её весе, и тогда ходить становилось ещё труднее. Таким образом, она застряла в жестоком замкнутом круге: ей было больно ходить, но если не ходить совсем, то будет ещё больнее. Между этими вариантами она выбирала всё же прогуливаться по заводу, заручившись поддержкой своих старых подруг. Её состояние не могло не беспокоить её, особенно некоторыми ночами, когда она могла слышать, как матушка тихо стонет от ломоты в костях. Знахари честно пытались сделать всё, что в их силах: припарки и повязки с целебными травами, снадобья, массажи, однако всё это снимало боль лишь на время. — Здравствуй-здравствуй, — она устало улыбнулась. — В цикл сей уменьшилась моя боль. — Я вижу, знахарь продолжает вязать тебе повязки с маслом ульевика? — Именно так. Беседовала я с ним сегодня, и обмолвился он, что путники принесли трав диковинных, которые можно опробовать в лечении. — Что за травы? — она повела ухом. — Ох, я не знахарка, их названия я не упомню, — её мать хохотнула. — Лучше поведайте, дочери мои, куда направляетесь? — Увидеться со странниками! — ответила за неё сестра. — Я должна была догадаться. Как же, ни один странник не уходит, не познакомившись с тобой, — она ласково потрепала её сестру по голове. — Отец на охоте? — неуверенно спросила она. — Да, они с группой ушли ловить яичных жуков, — она вздохнула. — Каждый раз так волнуюсь, даже если они идут забивать не красного ящера. Она хотела что-то сказать ей в ответ, но сестра опередила её: — А мы пойдём ловить странников, пока они не ушли! — она встала сзади неё и начала упрямо толкать вперёд к выходу. Она упиралась как могла, но обычно в такие моменты в её сестре просыпались такие силы, что та при желании могла бы подвинуть зелёного ящера. — Пошли, пошли, пошли! — Что ж, не смею вас больше задерживать, — их матушка смиренно наблюдала с лёгкой улыбкой, как они отдаляются. Сестра потащила её за лапу, затягивая глубже в водоворот снующих туда-сюда слизнекотов, и последнее, что она успела расслышать, это оханье друзей её матери: «такие они у тебя большие!» Она часто слышала это от её подружек — пожалуй, чуть ли не каждую встречу, что уже не вызывало у неё никакой реакции. В этот раз, однако, привычная фраза была дополнена: «наверняка совсем скоро принесут котят тебе!» Это заставило её скорчить недовольную морду, уголки губ возмущённо опустились дугой, а брови поползли вниз, образовывая морщины. Та, кому адресовалась эта кислая мина, всё равно её уже не увидит, но ей это было не важно. Их племя располагалось на заводе, построенном древними для собственных нужд. Что именно там производилось, доподлинно неизвестно, но, согласно поверью, тянущемуся с давних времён, здесь делали взрывной порох. Когда завод ещё функционировал, их вид обитал в подземных хитросплетениях тесных труб под землёй, выходя наружу лишь изредка, но с полным исчезновением древних они выбрались на поверхность, став полноправными хозяевами здания. В ходе нескольких попыток найти новый дом быстро стало понятно, что лучше завода места не существовало. Крыша обеспечивала защиту от стервятников, которые не могли пробраться внутрь, как бы ни скребли по камням клювами, а широкий обзор с высоты позволял дозорным высматривать опасность задолго до того, как хищник достигнет племени. Кроме того, по соседству с ними удобно устроили гнёзда яичные жуки, которые точно предотвращали голод. И хоть в округе особо не водилось живности, так как завод находился на пустыре, группы охотников никогда не возвращались с пустыми лапами. Так и повелось: со временем слизнекоты обустроили вагончики для более комфортабельной гибернации, окончательно закрепив за собой территорию. К тому же завод стал также важным перевалочным пунктом для всех странников, которые могли здесь отдохнуть, а также пополнить запасы оружия и удивительных историй на основе своего путешествия о мифическом племени взрывных слизнекотов, способных делать взрывчатку из одних лишь камней. На выходе уже вовсю шла оживлённая торговля. Пара путников общалась с их вождём и шаманом, рядом наготове стояла свита с предлагаемым мясом и припасами, ещё троих обступили несколько слизнекотов, расспрашивая о последних новостях. Прислушавшись, она смогла расслышать родную речь: порою путники прибывали с мест настолько отдалённых, что их язык было невозможно понять, так что приходилось изъясняться жестами. Ей было известно, что группа энтузиастов в племени активно изучала чужие наречия, но без их носителей прогресс в этом направлении шёл очень медленно. Жаль, ей было бы интересно и самой выучить чужой язык, чтобы свободно общаться с ещё большим количеством слизнекотов. — Какой люб тебе больше всего? — шепнула её сестра, зачарованно разглядывая новых слизнекотов. — Мне — вон тот! — она указала на того, что общался с вождём. — Такой статный и уверенный, сразу видно, что лидер! — она сложила лапки вместе и мечтательно вздохнула. — Ну, иди и поговори с ним, — она пожала плечами. — Ты что?! Вот так просто? — возмутилась она тихим голосом. — Да. Дерзай, — не успела её сестра отреагировать, как она начала толкать её в спину точно так же, как та толкала её минутами ранее. Сестра пыталась сопротивляться, издавая злые писки, зарывалась в землю лапами, но стоило путнику лишь обратить на неё свой взор, как та смущённо застыла. — Удачи, — она проворковала ей на ухо, хитро посмеиваясь, и улизнула в тот момент, когда пришлый слизнекот приветливо помахал её сестре. Та замерла в напряжённой позе, словно статуя: лапы вниз по струнке, надутые пылающие щёки, сузившиеся в страхе зрачки. Она успела услышать, как та мямлит жалкое «здравствуй…», прежде чем покинуть их и перехватить вождя. Можно было сказать, что она свою сестру не жалела — и это в какой-то степени было так. Впрочем, как и её сестра в каких-то моментах не жалела её. Делали это они, конечно, не со злости: напротив, во имя заботы друг о друге. Она прекрасно знала, что, как только путники уйдут, её сестра будет ещё не цикл и даже не два убиваться о том, что надо было всё-таки подойти и заговорить. Чего, ввиду невероятного страха, она, конечно же, сама ни в жизнь не сделала бы. Поэтому, хлебнув через край подобных ситуаций, она брала сестру в свои бойкие лапы и оберегала от упущенных возможностей. И, между прочим, она ещё ни разу об этом не пожалела. — Уже проснулась? Совсем на тебя не похоже, — спросил слизнекот в возрасте. — Сестра моя постаралась, — она прикрыла глаза и прислонилась к стене. — Любит она тебя. — Это точно. Хотя порою любви её… — она цокнула языком и помахала лапой в воздухе, подбирая слова, — через край. — Понимаю, — он потёр подбородок. — Духу в ней много. Точно помню, уродилась она такой. Ещё малой котёнок, а уж норовила уползти подальше от матери, — вождь предался воспоминаниям со свойственной старикам теплотой в глазах. — Досталась тебе энергичная сестра. Но помяни моё слово, коль судьба разлучит вас — будешь скучать ты по её заботе. — Но от отдыха в несколько циклов я бы не отказалась, — она вздохнула и ссутулилась. — Распинала меня поглазеть на путников, будто без меня не может. Что мне эти путники, не я себе жениха ищу, — она дёрнула хвостом. — Кстати, откуда шествуют они? — Тянется их долгий путь с земель без дождя, — задумчиво произнёс он, глядя куда-то в сторону. — Опять? Гадаю я, что там не устраивает их. Это был не первый раз, когда она слышала о мистических землях без дождя. Даже сама идея о существовании такого места казалась ей фантастической, но коли столько путешественников рассказывают о них, значит, это была не детская выдумка. Хотя было в историях об этом месте много удивительного. Особенно её сбивали с толку рассказы о живой траве, которая поедала зазевавшихся слизнекотов. В общем и целом, место это представлялось ей чуть ли не раем: без особо опасных зверей, вроде красных ящеров, без дождей и с цветущей вокруг жизнью. Немудрено, что она сама хотела хотя бы разок побывать в тех землях. Погулять по исполинскому дереву, которое было больше, чем весь завод, в котором они живут, увидеть, что такое ночь, побродить по поверхности, без нужды спать в душном убежище, поприветствовать каждое ночное существо и поглядеть на белые огоньки далеко в небе. А потом вернуться домой в родное племя. Потому что без них своей жизни она не представляла. Вряд ли они бы мигрировали вместе с ней, даже если бы там и правда оказался рай. Мало кто согласился бы менять многовековой уклад жизни, пусть это и сулило намного больший комфорт. «Хорошо там, где нас нет», — всегда отвечала её матушка и качала головой. Вот и весь разговор. — Снеди мало у них. Ищут новое место, где смогут прижиться. — Ни в жизнь не поверю, что без смертоносных дождей живности на земле меньше. — Отнюдь не все слизнекоты питаются плотью, а растительности там как раз и не хватает, чтобы прокормить всё племя. — Кто-то ест только траву?! — в этот момент у неё чуть не отвисла челюсть. Она взяла с земли пару травинок, задумчиво их покрутила, рассматривая, и разжала пальцы, пуская в свободный полёт. Травинки медленно поплыли вниз одна за другой, раскачиваясь на воздухе, словно в лапах матери, и наконец легли на пол. — Не понимаю, как этим можно наедаться. Ну, эм, не то чтобы я много ем… — она добавила, нахохлившись. Вождь хрипло и отрывисто рассмеялся, постукивая по земле копьём. Смех старил его на вид, подчёркивая морщины, обнажая половину выпавших или покрошившихся зубов, но сам он не был дряхлым, наоборот — при желании он вполне мог возглавить охоту. Годы не забирали у него ничего, но добавляли жизненного опыта и мудрости, благодаря чему он и являлся вождём. — Полно тебе, снедают они не траву, а синеплоды и другие растения. — Всё равно не понимаю… — буркнула она. — Вот устареют у тебя зубы — поймёшь. Эх, юнцы… — он помолчал какое-то время, так что она решила, что на этом разговор окончен. Она продолжила наблюдать за прибывшими странниками, и до её ушей невольно донеслись прогнозы циклов, о которых рассказывал их шаман пришлым. «Следующий цикл будет длинным, но не будьте обольщены, ибо далее последует череда самых коротких», — наставлял он. Предсказывать погоду было невероятно полезным талантом в их местности, а его прогнозы всегда соответствовали действительности, поэтому их племени несказанно повезло. Искусство это передавалось из поколения в поколение издревле, но только избранным слизнекотам. Она иногда наблюдала за тем, как шаман возится с камнями, раскладывает их, что-то шепчет и проводит посохом. Каким образом с помощью этого он узнавал погоду было не её ума дело, да и она бы, наверное, не поняла — всё-таки это касалось всевышней силы, с которой она не умела говорить. В голове она связывала ненормальную одержимость камнями её сестры и ритуалы шамана — могло ли быть так, что она станет преемницей? В таком случае было бы очень здорово, ведь её сестра уж точно не станет стучать ей палкой по голове за излишнее любопытство. — Поведай, чем мнит твоё молодое сердце занять себя сегодня? — она не ожидала, что вождь продолжит, и сперва даже не поняла, что обращаются к ней. — Как сестра моя распорядится, — она почесала затылок и посмотрела в сторону упомянутой. Та уже активно общалась с пришлым слизнекотом, заливаясь звонким смехом и непрестанно рдея. — Хотя, судя по всему, этим циклом предоставлена я самой себе. Может, начну плести корзину. — Да, дело благое, — вождь кивнул. В их племени было много обязанностей, и каждый мог найти себе что-то по душе. Одной из самых важных и ответственных несомненно была охота: отважные слизнекоты собирались группами и шли забивать живность, которая им попадётся. Охотников уважали все, но её сердце к сражениям не лежало, она искала более спокойной жизни. К обязательствам дозорных относилось раннее пробуждение, что её также не устраивало. Помогать новоиспечённым матерям со слизнекотятами нравилось больше её сестре, чем ей самой, так что с ними она возилась чисто за компанию. Поэтому чаще всего они с сестрой занимались сбором мелких запасов, таких как летучие мыши, пузыреплоды и целебные травы. Такие запасы сильно пригождались, когда цикл на охоте был неудачным, тогда в ход шли все их богатства из хранилища. Вдобавок корзины, полные мелких припасов, иногда отдавали чужестранцам, чтобы они не голодали в дороге, в обмен на другие полезные ресурсы, вроде фонарей. Одним из их самых излюбленных мест было заброшенное здание, таившееся среди зарослей причудливых деревьев. Строение, не намного меньше их завода, больше напоминавшее пустой полуразрушенный склад. Оно находилось в отдалении от их дома — так, что здесь можно было спокойно уединиться, редко кто из их соплеменников ходил сюда. Зато они с сестрой знали, что это место было богато слизевиком, а где-то в сыром подвале ползали многоножки, и, если посчастливится, можно было забрать с собой несколько малышей, не натыкаясь на взрослых. В один из таких циклов они болтали по пути к зданию, виляя между толстых ветвистых деревьев и неся громоздкие корзины. Вокруг вились маленькие красные кусты, выглядевшие как нечто, обмотанное колючей проволокой, и летали тучи маленьких надоедливых насекомых, от которых приходилось неустанно отмахиваться лапами и хвостом. Её сестра рассказывала ей о своих похождениях с маленькими котятами, которым уже было три недели: — И я подхожу и даю отпить воды им, так он так подбежал своими маленькими лапоньками, тык-тык-тык, — она изобразила это двумя пальцами, — и чуть не плюхнулся в воду, засунул мордочку в лилёк — весь в воде, аж стекает, и хлебает так жадно, о, Небо, я так боялась, что он захлебнётся, но это было так презабавно! — она мелодично захихикала, и смех её был подобен нежному звону колокольчиков. — Они уж и едят сами? — она усмехнулась в ответ: сестра рассказывала об этом так живо и в красках, что нельзя было не вовлечься в её рассказ. — Да! — она с гордостью прикрыла глаза, будто это были её собственные котята. — Пока что только мягкую снедь, но ещё немного, и они смогут жевать и плоть. Ах, они та-ак быстро растут, — она вздохнула. — Будут поминать тебя, как славную тётушку. — Уж лучше бы так и было! О, а я сказывала, как одна из них засунула мох себе в нос? — Небо, зачем? — она покачала головой. Ох уж эти котята. — Нет, внимаю я тебе. — Ежели мы правильно поняли из её детского лепета, желала она быть похожей на вождя, — они обе рассмеялись. — Ну и как, похоже? — Ага, очень, — она прыснула. — Так вот! Покормили мы её, отвлеклись на других, потом поворачиваемся, а она- Её прервал оглушительный грохот, сотрясший всё в округе, и от этого рокота земля под их лапами зашаталась. В небо тут же взмыла туча летучих мышей, закрывая собой солнце. Они обе кинулись прятаться от опасности в первую попавшуюся маленькую расселину, побросав корзины и громко вопя от ужаса, но даже таких громких криков не было достаточно, чтобы перебить звук грохота. Она обняла сестру, закрывая своим телом, и прижала уши, в попытках заглушить шум, от которого барабанные перепонки были вот-вот готовы лопнуть. Так они тряслись в расселине, молясь небу лишь о том, чтобы опасность миновала, и небо, услышав их просьбы, заставило вселенную резко замолчать. Или они разом оглохли. Замерев, несколько секунд они сидели в тишине, все в пыли и взъерошенные, прислушиваясь к каждому звуку. Их маленькие сердца стучали так быстро, что ещё немного, и они остановятся, но пока этот гул лишь отдавал в ушах, мешая услышать опасность. — Что… что это было? — прошептала чуть ли не одними губами её сестра. Она первой решилась разрушить эту зловещую тишину. — Я… не знаю, — она отпустила сестру, лапы до сих пор потряхивало. Подобный грохот не мог бы издать ни один хищник, которого она знала. Мог ли это быть кто-то намного страшнее? В голове сразу представлялся зверь исполинских размеров, который одним ударом своей мощной лапы заставлял землю трястись. Заметил ли он их, грозила ли опасность их жизни? Она боязливо выглянула из-за расселины, волоча подрагивающий хвост за собой. Вокруг был всё тот же лес, будто ничего и не произошло. Всматриваясь в каждую тень от стволов, разглядывая каждую ветку розовых деревьев, она искала врага. Она окинула глазами корзины, валявшиеся так же, как они их оставили. Перевела взгляд наверх — кажется, летучие мыши уже улетели, поэтому небо было чистым: ни облачка, ни исполинского зверя. Она шмыгнула обратно в расселину и многозначительно посмотрела на сестру, хмурясь и делая свой непростой выбор. — Сиди здесь, я разведаю обстановку, — она судорожно сглотнула, это предложение далось ей с трудом. Силы и смелости в ней было едва ли больше, чем в сестре, но она была старшей, а значит, должна была заботиться о ней. Она выскользнула наружу, продвигаясь ползком и мысленно успокаивая себя тем, что цвет её шерсти был близок к земляному, так что среди травы её было тяжелее заметить, не то что её яркую сестру. Наткнувшись на арматуру, торчащую из земли, она с трудом вытащила заострённую железку и неуверенно взяла в трясущиеся лапы. Она неуклюже наставила оружие на невидимую цель и встала в боевую стойку. Ну, по крайней мере она думала, что это была боевая стойка — что-то такое она когда-то видела, когда отец водил их на охоту. Она прошлась по округе, слушая каждый взмах крыльев маленькой мошки и шелест каждой травинки, и в конце концов вернулась к корзинам. Ни души, кроме них. Она немного расслабилась, опустила напряжённые плечи и почесала затылок, поднимая с пола плетёнку. — Всё чисто, — она повернулась к расселине и увидела робкие глаза сестры, едва ли выглядывающие оттуда и взволнованно хлопающие длинными ресницами. Та быстро засеменила к ней. Сестра также забрала корзину и молча уставилась на неё. В воздухе явно висел вопрос, на который никто из них не мог ответить: что это, чёрт возьми, было? — Нам стоит держать уши востро, — она наконец вздохнула, и, не выпуская из лап копьё, развернулась по направлению к заброшенному зданию. Хоть она и не умела пользоваться копьём как подобает каждому уважающему себя охотнику, оно всё ещё придавало ей уверенности. — У тебя ум за разум заходит, а если эта штука всё ещё ходит где-то подле?! — протестовала сестра. Очевидно, у них у обеих сошлись мысли по поводу исполинского зверя. — Нам нужно домой! — она сложила лапы на груди и непримиримо топнула по земле. — Первое, — она важно отогнула один палец, — мы не созерцали никаких хищников больших, так что не можем полагать, что это зверь тряс землю. Второе, — она отогнула второй палец, — нужно нам в любом случае снести запасы в племя. Третье — меня съедает любопытство. Всё. — Ежели мы не видели, это не значит, что этого не существует! А запасы можем сыскать мы в другом месте, мир не сошёлся только на этой постройке. — Отчего мнишь ты, что был это хищник? Это мог быть и добрый зверь. И вообще, это не отменяет третий пункт. — Вот именно, не имеем мы возможности точно утверждать! Пойдём домой, возможно, дозорным удалось что-то узреть. Она переминалась с лапы на лапу и трогала пальцами копьё, собираясь с мыслями. Конечно, сестра была права. Тем более, необходимо было предупредить племя об этом грохоте — хотя, кто не услышал бы такое? Даже припасы могли бы подождать, вместо этого они с сестрой могли бы следить за котятами… чего ей совершенно не хотелось. С ещё большим рвением её любопытство который раз играло с ней злую шутку, заставляя проверить источник шума. — А я хочу узреть сама. Можешь не идти, коли возбоялась, — она дёрнула хвостом и развернулась, поставив точку в споре. Она не хотела вешать крючки, которые потянули бы её сестру «на слабо»: это получилось само по себе, и та, не задумываясь, клюнула. — Аргх, — её сестра раздражённо простонала, — иногда ты просто невыносима! — она неосмотрительно взорвалась, выражая эмоции, но за ней всё-таки последовала. Тропа, по которой они шли, была уже давно выучена ими наизусть. Пожалуй, можно было сказать, что они дошли бы до заброшенного здания даже с закрытыми глазами, так часто они бывали здесь за свои годы жизни. И в этот раз они продирались через знакомые заросли, правда, уже растеряв беззаботное настроение. Преодолев узкую речку взрывными прыжками, они поднялись на склон, с которого было отлично видно нужную им постройку. И не увидели перед собой ничего, кроме руин. Шок нарастал с каждой секундой, пока они бессмысленно пялились вдаль. На поляне лежала лишь груда серого бетона, наслаивавшегося друг на друга, как коржи торта, приправленные мелкой белой посыпкой из непримечательного мусора, проводов и балок. Где-то из-под них торчали головы многоножек, тщетно пытавшихся спастись. Изумление было настолько сильным, что обе слизнекошки потеряли дар речи. Наверное, ни она, ни её сестра не верили тому, что видят перед своими глазами. Они спустились вниз, проходя по хрустящим обломкам, пачкая лапы в слоях пыли, бывшей когда-то строительными материалами. Она положила корзину на землю и взяла кирпич, который ещё прошлым циклом составлял с другими кирпичами целое здание, а теперь валявшийся разрозненными обломками, и задумчиво повертела его в лапах. Здание стояло здесь больше, чем она себя помнила, ровно как и убежище их племени, и ничто не указывало на то, что оно скоро обрушится. Она даже и подумать не могла, что эти вековые здания, которые явно строились на совесть, могли рушиться. Задумывали ли их творцы срок годности своим строениям? И если да… то сколько ещё продержится их дом? — Кажется, — она с трудом разомкнула сухие губы, — теперь понятно, что издало такой грохот. Первым делом, как они вернулись в племя, они доложили об увиденном вождю. Оставшись с ним наедине и послав сестру к дозорным, она поделилась своей тревогой. «Правда в слове твоём, маленькая слизнекошка. Однако не страшись — наш дом пока не выказывает никаких признаков изношенности. Верно, что ничто не вечно, но, тем не менее, я надеюсь, что конец века дома нашего не застану ни я, ни ты, ни дети твои», — таков был его ответ. С того события прошло много циклов, и картина многоножек, погребённых под окрашенными прозрачной кровью останками здания, постепенно исчезла из её сознания, притесняемая другими актуальными повседневными заботами. Все продолжали жить так, словно ничего не произошло: её сестра всё так же бегала в поисках потенциального жениха, а вождь так и не рассказал новость никому, кроме шамана и дозорных, так что остальные слизнекоты всё так же занимались своими делами. Она решила им подыгрывать: если всё было не столь серьёзно, то зачем попросту тратить свою энергию на волнения? Так жизнь в племени продолжалась своим чередом, цикл за циклом она становилась старше. С тех пор изменилось разве то, что у них с сестрой не было более богатого источника слизевика, на что она ещё долго сетовала. Со временем видения катастрофы и разрушенного здания перестали беспокоить её юный разум, уступая место заботам о ежедневной рутине. Ровно до тех пор, пока к знахарю не ворвался на скорости взрывного прыжка запыхавшийся член племени. — На входе раненый, нужна помощь, немедля! — выкрикнул он на последнем издыхании, после чего согнулся, положив лапы на колени, стараясь отдышаться. Слухи о прибывшем страннике расползались по племени быстрее молнии, так что, когда они с сестрой прибыли ко входу посмотреть, вокруг уже собралась целая толпа — все ждали знахаря. За всеми этими шушукающимися слизнекотами, которые были выше их ушей, им не было видно виновника торжества, поэтому они тщетно пытались рассмотреть прибывшего, подпрыгивая. Всё, что им удалось рассмотреть, так это то, что все собравшиеся облепили кольцом истекающего кровью чужого им слизнекота, двое помогали ему сидеть. Порхавшие в воздухе слова слизнекотов в одночасье исчезли. Некоторые из них так и остались незаконченными, и пару мгновений она гадала, что послужило тому причиной. Когда все расступились, ещё сильнее оттесняя двух молодых слизнекошек, стало ясно, что на место пришёл знахарь, неся в лапах груду заготовленных повязок, которые опасно прыгали, готовые вот-вот упасть. Он важно прошёл мимо всех слизнекотов, не обращая внимания на толпу, внимательно провожавшую его округлёнными глазами, и приблизился к раненому, чтобы его осмотреть. — Множественные укусы хищного зверя, — перевязывая раны, он задумчиво бормотал себе под нос, но бормотание это ввиду мёртвой тишины, нарушаемой лишь нервным кашлем, мог услышать любой из толпы, кто держал уши настороже. Когда у него закончились повязки, он стал ощупывать конечности путника, перейдя к груди, заставив бедолагу поморщиться и жалко прокряхтеть. — Ребро не цело, — он приложил лапу к ушам пришлого. — Жара нет, — заключил наконец знахарь и выпрямился с колен во весь рост. — Подсобите, необходимо перенести полусидя до убежища его. Пара крепких слизнекотов осторожно подняла его — за задние и передние лапы. Только теперь, когда его выносили, она смогла увидеть пришлого. Он обмяк в осторожно несущих его лапах, еле держа голову, качавшуюся в такт шагов носильщиков. Всё его тело было измазано кровью, сочившейся из испещривших его ран в виде следов когтей и чьих-то больших зубов, так, что настоящий цвет его шерсти едва ли можно было разобрать за слоями грязи. Чёрные потухшие глаза, так выделявшиеся на его светлой мордочке, прикрыты; из носа по подбородку стекали две красные неровные дорожки. Её взгляд неминуемо упал на рану, которая была забинтована, но даже сквозь тугие травяные бинты просачивалась кровь — очевидно, только на неё знахарь и потратил все свои принесённые запасы, стало быть, дело было плохо. В полубреду чужак блуждал глазами по округе: от неба к окружавшим его слизнекотам и обратно. Случайно он встретился взглядом с ней. Пару секунд она смотрела на него, оцепенев от охватившего её испуга, а затем отвернулась. При виде умирающего слизнекота, который смотрел ей прямо в душу, ей сделалось плохо: сердце щемило, а содержимое желудка спазмами просилось наружу. Его короткий взгляд словно заставил её приоткрыть дверь на тот свет и в образовавшуюся щель посмотреть, что таилось на той стороне, вот только этого она явно не желала. — Неча смотреть, — буркнул себе под нос знахарь, идя рядом с процессией. — Нашли тут зрелище. Делать на выходе было более нечего, поэтому толпа начала разбредаться по своим делам. Оставшиеся явно поредевшие ряды слизнекотов шептались между собой, бесцельно прогуливаясь туда-сюда и обсуждая произошедшее. «Точно красный ящер подрал!» — выцепил её слух, пока они с сестрой неловко стояли, опустив уши. «Да ну, красный ящер бы не оставил живым его. То был наверняка зелёный.» Да какая разница, какой ящер сделал это с ним, если в результате у него практически не было шансов восстановиться? — По мнению твоему, он выживет?.. — с тревогой спросила её сестра, выйдя из ступора быстрее, чем она. Интересно, заглянула ли в глаза чужестранцу она? Чувствовала ли то же, что и она? — Хотелось бы верить, что да, — она поникла, вспоминая его обречённый взгляд. Теперь она чувствовала его на себе, хоть раненого и унесли куда подальше. Холодный и пробирающий до мурашек, несмотря на тёплый солнечный день. Он преследовал её повсюду, и она не могла никуда деться, как бы хорошо ни спряталась. Скорее всего, тот слизнекот осознавал, что его ждёт смерть. Головой она и сама понимала, что с такими ранами он скорее всего не жилец, но расстраивать сестру не хотелось, да и себя тоже. Согласно другим соплеменникам, после смерти каждую душу ждало перерождение, так называемый цикл. Случалось оно не сразу, а только спустя десятилетия, а то и целые столетия, так что возможность встретиться с ушедшими родственниками и знакомыми была только в следующей жизни. Обосновывалось это тем, что после смерти какое-то время душа блуждает в поисках, пока новое подходящее тело созревает. Многих факт перерождения успокаивал, но только не её. Она боялась. Будет ли ей всё это время больно? Подобно жжению мышьей мяты на ране, которое приходилось терпеть во благо выздоровления. Может ли случиться так, что её душа не найдёт путь в новое тело и останется между мирами духовного и материального навсегда? Растворится ли она тогда или будет вечно блуждать вне материи, теряя рассудок? Неизвестность пугала, а ответы на её вопросы не в силах был дать даже шаман. «Исход один, все мы там побываем однажды, юная слизнекошка», — ага, да, спасибо, успокоил. Лёжа ночью в убежище под бушующий снаружи дождь, она не могла не пялиться украдкой в полумраке на странника на другом конце вагона, задерживая от волнения дыхание. Из-за такого количества бинтов на его теле он стал больше похож на мумию, чем на слизнекота. В тусклом свете фонарей она видела, как подрагивали его брови в лихорадочном сне, как неровно вздымалась его грудь, которую сжимали тиски невыносимой боли. Теплилась ли в его душе надежда, или же он смирился со своей участью? Боялся ли он смерти или готов был храбро принять любой вызов, который уготовила ему судьба? С этими волнениями она с сестрой приходила к знахарю справляться о здоровье пришлого каждый цикл. Сестра была не против — в конце концов, ей и самой была не безразлична судьба этого слизнекота, слишком уж она была сердобольной. Слизнекот на тот свет отправляться не спешил. Цикл за циклом в сознание он не приходил, но, тем не менее, и дух не испускал. Пока он пребывал во сне, он боролся за свою жизнь с самой смертью днями и ночами, это было видно по тому, как беспокойно он ворочался и стонал. Вероятнее всего, бравый воин в этой битве выигрывал: раны его затягивались, а кости срастались благодаря упорному труду знахаря. Она явно недооценивала стойкость духа этого странника, так резко ворвавшегося в их племя, раз он сумел выкарабкаться из, казалось бы, критической ситуации. Единственное, что смерть решила оставить ему в подарок на прощание в знак своего поражения, – это порча на одной из ран на плече. Кожа там заметно покраснела, вокруг появился отёк, а в самой ране образовался желтоватый гной. Знахарь к этому отнёсся спокойно, так как вылечил не одну сотню подобных травм и знал, что делать наверняка. Так он стал прикладывать к ране кашицу из мышьей мяты, меняя перевязку каждые несколько часов. Однажды знахарь попросил её поменять повязку заместо него, пока сам он ушёл принимать роды. Простейшее действие, так что в этом вопросе он мог ей довериться, несмотря на то, что во врачевании она не смыслила ровным счётом ничего. Она не торопилась, делая всё вдумчиво — не хватало ещё намазать вместо мышьей мяты пюре из синеплодов, хоть по цвету их и было тяжело перепутать. Она сняла старую повязку, покачивая хвостом из стороны в сторону и напевая приставучую мелодию, а затем промыла рану. Её слегка передёрнуло от вида открытой раны: хищный зверь хорошо постарался, проделав в плече несколько дыр, углубления которых мясисто блестели в естественном свете, не заживая из-за гноя. А ведь знахарь сталкивается с такими видами — и даже хуже — почти каждый цикл. И всё же, по его словам, рана выглядела намного лучше. Хотя желтизна гноя всё ещё виднелась, так что ещё одна повязка уж точно не помешает. Она затягивала узел, в мыслях пребывая в совершенно другом месте. В такие моменты монотонной рутины она уходила в фантазию с головой и либо размышляла о том, чем займётся позже, либо представляла себя в землях без дождя. В данный момент её разум умудрялся хаотично скакать зигзагами от первой темы ко второй. Сестру сегодня можно было не ждать — будет сегодня весь день нянчиться с котятами, да и цикл короткий. Можно было приткнуться на крышу к дозорным и скрасить им компанию или помочь перебрать испортившиеся запасы. Если бы они сейчас находились на землях без дождя, ей не пришлось бы выбирать из столь скудных занятий, и она могла бы отправиться на прогулку, не волнуясь о времени. Она бродила бы по оживлённой местности, пока её лапы щекотала бы живая трава, отчаянно стараясь покусать, словно надоедливый рой комаров. Она не обращала бы внимания на эти щипки, восторженно наблюдая за тем, как мир медленно погружается во тьму, а на небе появляются белые точки. Так рассказывали ей путники, и она могла это себе представить — в её мыслях это было ровно так же, как они всем племенем уходили в конце цикла в тусклое убежище, только вместо фонарей всё освещали маленькие далёкие точки. Не страшась, она бы прогуливалась вокруг озёр, не заходя вглубь: всё-таки, там были пиявки. Они бы жадно толкались у воды, не в силах утащить её к себе. Она бы сидела на камне, подстерегая мирно танцевавшие в воде лунные блики и потеряв всякую бдительность, ведь в землях без дождя не водилось ни красных ящеров, ни красных многоножек, а от любого другого существа она бы с лёгкостью сбежала. Вокруг кружили бы летучие мыши, светящиеся глаза которых поначалу напугают её, внезапно выплыв из темноты, но она бы быстро поняла, в чём дело, и просто рассмеялась бы, пока они, также напугавшись её, улетали бы восвояси. Может, одна из таких летучих мышей как раз и прилетела к ним в края из земель без дождя, а теперь они завялили её, и её тушка лежала среди таких же неудачливых сородичей. Возможно, она даже уже успела испортиться — и именно ей предстоит сегодня с этим разобраться, прежде чем испортятся все запасы. Эта мысль стала точкой в её мечтаниях, и она разогнулась и собралась уходить с чувством выполненного долга. Благо, идти ей было совсем недалеко, просто завернуть за убежище. Правда, перед этим ей всё же стоило перекусить, или, когда в их кладовую придут, там не останется ничего — не иначе. Так фантазии о землях без дождя дополнились фантазиями о вкусном и сочном мясе. В голове она уже было доедала нежную тушку фонарной мыши, когда её ушко дёрнулось, заслышав за спиной, как кто-то ворочается и кряхтит. Словно в замедленной съёмке, она опасливо повернулась к только что мирно спящему коту, растягивая момент как могла и уже зная, что увидит. Он лежал на мягкой травяной подстилке, медленно двигая головой из стороны в сторону и блуждая глазами по обстановке незнакомого убежища, куда его занесла судьба. Его рот был приоткрыт, грудь медленно вздымалась. Шерсть, вымытая, но не ухоженная должным образом, торчала треугольными нерасчёсанными клочками и показывала свой истинный небесно голубой цвет, более не терявший своё благородство под пятнами крови или грязи. Трава, шурша, приветственно щекотала его щёки и намеревалась лезть в глаза, когда он поворачивал голову вбок, заставляя того зажмуривать и без того узкие глаза-щёлочки. И первой, кого он увидел по пробуждению, была она. Пару секунд она стояла в ступоре, глупо играя с незнакомцем в гляделки. Её взгляд — напуганный и непонимающий, его — туманный и уставший. Она, кстати, проиграла. Шестерёнки в её голове встали, только чтобы начать крутиться с бешеной скоростью. Ну не могло обойтись без приключений, и, конечно же, пробуждение от комы произошло именно в тот момент, когда поблизости не было никого, кроме неё! — Ой, мамочки, ты проснулся! — паника нагнала её, выведя тело из ступора. — Надо… надо кликать знахаря! — она метнулась в сторону выхода из убежища. — Небо, он же занят, что же делать… — она резко затормозила, чуть не поскользнувшись на мху, и, теряя равновесие, как душевное, так и физическое, вернулась к раненому, ходя кругами. — Ты, эм, тебе, наверное, дать воды? — она склонила голову, задавая вопрос, а потом внезапно осознала, что никто из них не знал, на каком наречии говорит странник, так что он вполне мог сейчас её не понять. Она ударила себя лапой по лицу и нахмурилась, думая, как бы доходчивее донести мысль. — Водичка, ну, буль-буль? — она сложила лапы «лодочкой» и изобразила, что пьёт, добавив затем пантомимой, как что-то кусает: наверняка он ещё и голоден. С неожиданного представления лицо слизнекота удивлённо вытянулось, а затем он хрипло рассмеялся, не обращая внимания на боль в рёбрах. Она не понимала, отчего тот смеётся, но, очевидно, смеялся он над ней — так что она непроизвольно смущённо опустила ушки и потёрла плечо, шмыгнув носом. — Я прекрасно понимаю наречие твоё, — он ответил, когда приступ смеха наконец прошёл, и смахнул слезу. Он ещё не до конца пришёл в себя, так что голос у него пока был слабый и тихий, но басистый: ясно, что в здравии был он у него чётким и твёрдым, такие свойственны истинным слизнекотам-воинам. — А, оу, — она нелепо улыбнулась, переведя взгляд снизу обратно на очнувшегося незнакомца. — Так, вода, точно! — она потрясла головой из стороны в сторону, стряхивая с себя оцепенение. — Я быстро! — за этим смущением она совершенно отвлеклась от основной мысли, так что, когда та вновь ударила ей в голову, она понеслась к водоёму на всех парах. Вернулась она и правда скоро, не заставляя ждать больного. В лапах она несла лилёк, щедро наполненный до краёв водой, норовившей выплеснуться с каждым её шагом. Он принял голубой цветок и стал жадно пить. Утолив жажду, он отставил импровизированный бокал в сторону — в нём ещё оставалась вода — и посмотрел на неё. — …Где я? — прочистив горло, наконец задал главный волнующий его вопрос слизнекот. — Ты в безопасности. Находимся мы в убежище племени нашего, — она очертила дугой лапы вагон, демонстрируя его просторность. — Насколько ведомо мне, странники кличут нас племенем взрывных слизнекотов, — она весело прищурила глаза и подняла брови. — Племя взрывных слизнекотов? — он удивлённо воскликнул, попытавшись приподняться с подстилки. Она тут же обеспокоенно усадила его обратно. — Ушам своим не верю, вы правда бываете? — Ну, да, вроде вот стою, живу, — она осмотрела себя с лап до головы и пожала плечами. — И взаправду ведаете вы, как взрывать себя? — Да, — она расплылась в довольной тщеславной улыбке, обнажая клыки. — Наблюдай! — она гордо ткнула себе в грудь большим пальцем и отправилась в воздух со взрывным прыжком, исполняя сальто. Приземлившись на лапы, она сделала поклон единственному, но благодарному зрителю. — Невероятно, — он прошептал одними губами. — Я всегда мнил, что были это лишь сказания для маленьких слизнекотят. И всё же… — он прислонил лапу ко лбу, — вот я здесь. Мне довелось до вас добраться. — Сказания? Отчего мнил так ты? — она непонимающе склонила голову, даже слегка разочарованно. — Через наше племя проходит столько чужаков, что, должно быть, вести о нашем существовании доносятся до всех! — Вести доносятся, вот только воочию вас видело такое скудное количество слизнекотов, что считается племя ваше не более, чем легендой. — Так а куда деваются все те путники, которых обеспечиваем снедью мы?.. — она притихла, с замиранием сердца ожидая ответа. — Мне скорбно вещать это вслух, но большая часть наших пилигримов считается испустившими дух. Слова эти сплелись в её душе тяжким грузом, сдавливая горло, подобно ядовитому змею. Ей вспоминались все те уставшие, но счастливые лица слизнекотов, которые с такой радостью делились своими историями и надеждами, с таким энтузиазмом обменивались припасами. И никто из них не вернулся в племя. И их особенным слизнекотам, детям и родственникам не оставалось ничего, как смириться с их смертью. Мыслями она вернулась к своим фантазиям о странствии до земель без дождя, и она неизбежно представила, как сестра, матушка и отец отреагировали бы на весть о её гибели. Матушка и сестра безутешно рыдали бы целыми циклами, а отец… скорее просто замкнулся бы в себе. Не ей было представлять, каково это, переживать потерю — когда умерли её праотец и праматерь, она была маленькой слизнекошкой и совсем ничего не понимала. Позднее в осознанном возрасте ей лишь раз — чужие проводы она не посещала во благо своей психики — удалось узреть, как убивалась из-за смерти новорождённого котёнка окотившаяся соплеменница. И если так скорбели о потере ещё не сформированной личности, то каково же было горе потерять того, к кому уже успел привязаться и привыкнуть?.. Ей хватило даже таких поверхностных суждений, чтобы сердце сжалось от жалости как ко всем тем котам, коих ей довелось узнать, так и к их несчастным родственникам. — Это какое-то заблуждение, — она отвела от него взгляд. В существование такой боли верить просто не хотелось. — Понятны мне чувства твои. Все мы надеемся, что они просто не смогли найти дороги успять, и можем лишь просить Небо о том, чтобы оно указало им путь к соплеменникам. Не оставляем мы попыток найти их, так что посылаем на разведку всё новые и новые группы. — А как забрёл в наши края ты? И кто так потрепал тебя? — Я, как и все мои ушедшие соплеменники, странствовал в поисках плодотворных земель. В то же время хотел наткнуться я на ваше племя, но из зацепок было у меня только то, что обитаете вы в каменном здании посреди пустыря, — он прервался, отпив ещё немного из лилька. — Шествовал по лесу я, когда столкнулся с красным ящером. Зверь застал меня врасплох, бились на неудобном месте мы. Но мне удалось покалечить его ровно настолько, чтобы отродье решило убраться восвояси, не забирая трофей. Мне повезло, что твои соплеменники сыскали моё тело, в противном случае меня бы унёс стервятник или бы умер я от избыточного кровопускания. — Ох, ты… проделал большой путь, — ответила она, кусая губу. Она понимала: этих слов было слишком мало для реакции на его рассказ, но большего она выдавить из себя в тот момент не сумела. Неловкая пауза. Она — сцепила передние лапы за спиной и шаркала задней по полу, подкидывая в воздух мох, он — присев, рассматривал перевязанные раны, то ли из любопытства, то ли не зная, куда деть взгляд. — Эм… я завязала не туго? — слова непроизвольно вылетели в попытке поубавить градус неловкости, неуверенно растворяясь в воздухе на полпути, подобно песку, уносящемуся прочь из лап, стоило только дунуть. Слова эти были столь же хрупкими, как и первое знакомство двух слизнекотов: шаг вправо, шаг влево — и вот вместо зарождённой дружбы между вами уже стена из недопонимания. — О, нет, в самый раз, — он дёрнул ушком и улыбнулся. — Ты целительница? — Цели-и..? — она нахмурилась: это слово было из диалекта иного племени. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, что оно значило. — А, знахарка! Нет-нет, просто перевязала твои раны я, пока наш, эм… целитель помогает роженице окотиться. — Вот оно как, — слизнекот кивнул. — У тебя красивые глаза, — неожиданно выдал он. — Белые… Никогда таких не видывал. Если бы слизнекоты могли краснеть, то её щёки непременно сделались бы пунцовыми. Вместо этого её уши просто встали торчком, а хвост, который она тут же подобрала и тщетно старалась пригладить, распушился. Она то и дело открывала и закрывала рот в порыве что-то сказать, но всё никак не могла найти слов, так что это выглядело так, словно она задыхается. — Это… у моего отца такие же, — она сглотнула и выпалила первое вменяемое предложение, которое успела сформировать. — Спасибо, — она поправила себя, кивнув. Всё-таки вежливость никто не отменял. — Значит, ему повезло, что уродилась в него ты, — он заговорщически подмигнул. Хвост, который она так старательно разгладила, в мгновение распушился вновь. Она возмущённо поджала губы и опустила уши, выжигая слизнекота взглядом. И когда это они успели прийти от не самых радостных тем к подобному кокетству? То, что она заменила повязки на его ранах, не означало, что он мог вот так бесстыже подкатывать к ней и надеяться на взаимность! Она глубоко втянула воздух ноздрями, чувствуя контраст между прохладным воздухом убежища и её закипающим как печка нутром, готовым вот-вот взорваться. Выдохнула. Немного успокоилась. Портить отношения со странником было уж точно не к её чести, ведь это могло аукнуться всему племени в любой момент. Кто знает, сейчас она огрызнётся, а завтра их племя наживёт себе не одного врага, ведь кто-то разнесёт весть об их недружелюбности всей округе. — Ага… — она закатила глаза. — Снедь тебе принести какую-нибудь? Слизнекот немного подумал перед ответом. — Если ваше племя не затруднит. Она кивнула, промямлила что-то вроде «принесу сию же секунду» и вышла из убежища. А затем взорвалась. Очнувшись от комы, пришлый слизнекот стремительно пошёл на поправку. С первых же дней он, невзирая на все предостережения знахаря, начал разминать лапы и исследовать завод, на котором ему предстояло жить, пока не выздоровеет до конца. И с первых же дней он взял инициативу помогать племени в повседневных делах, чем сразу понравился её соплеменникам: дозор, разделка туш, плетение корзин. С великим энтузиазмом он брался даже за самые примитивные дела. Каждую крупицу знаний об обычаях и ежедневной рутине их племени он впитывал с неистовой жаждой, присущей путнику, нашедшему оазис среди пустыни. Как она и догадывалась, слизнекот этот был не кем иным, как воином, ведь отговаривать от походов на охоту его приходилось знахарю, вождю и шаману втроём, и она даже была невольной свидетельницей их спора, выходя с сестрой за сбором летучих мышей: разговор начинался учтиво и спокойно, в середине перетёкший в ругань на повышенных тонах, под конец резко, словно подскользнувшись, сменил направление на дружеские прихлопывания по плечу и смех. В конце концов, к его досаде, ему всё же приходилось ограничиваться физическими упражнениями и метанием копий в стену, чтобы совсем не растерять хватку. В какой-то степени она понимала его, ведь у неё тоже начинали чесаться лапы, когда ей приходилось лежать на месте, болея. Каждый раз, случайно встречаясь в коридорах завода, он приветливо улыбался и махал ей лапой, привлекая внимание. Она же лишь воротила нос и стремилась свернуть от него, стоило ей заметить его, избегая столкновений с глазу на глаз. Понять природу этого противоречивого чувства она не могла, неужели на ней так сильно сказалась неудачная лесть? Вдвоём им можно было несомненно найти множество общих тем, но всё это рушились о стену из гранитного страха и даже в какой-то степени неприязни, чего она никогда не чувствовала ни к одному путешественнику ранее. «Нравишься ты ему!» — ехидно шептала ей сестра, пока она в очередной раз уводила её куда подальше от него за лапу. «Завидую. Такой сильный…» Она лишь закатывала глаза в ответ на мечтательные вздохи и цокала языком — её сестра была фантазёршей не хуже неё, но фантазии её были сконцентрированы исключительно на вечной и чистой любви, сменяя образы слизнекотов один за другим. Так что, по её соображениям, перебесилась бы она и с фантазией об их сватовстве. Привыкать пришлому слизнекоту пришлось не только к временной жизни без охоты, но и к устоям и традициям племени, в котором он оказался. Многие аспекты жизни не отличались от его старого племени, но были и некоторые особенности. Например, одной из такой особенностей оказался обычай дарить другому слизнекоту камень, когда просишь у него прощения. Так слизнекот мог превратить камень в бомбу и кинуть в обидчика, чтобы выплеснуть всю накопившуюся злость, отпустить эмоции и наконец простить. Узнав об этой традиции, первым делом он подошёл с камнем к ней. Правда, для начала ему пришлось её поймать. Не без помощи её сестры, конечно же. — Должно быть, мне стоит извиниться, — он начал шёпотом, пока она, прижавшись к стенке убежища всем телом, сморщившись, мерила его взглядом и искала пути к отступлению. Её хитрая сестра попросила встретиться в убежище, чтобы помочь ей со слизнекотятами: спящие слизнекотята там были, а вот вместо сестры её ждал он. Зажатая в угол, её единственным путём смыться было перепрыгнуть взрывным прыжком через пришлого, но от такого шума переполошатся все слизнекотята, за что ей уж точно не скажет спасибо окотившаяся соплеменница. Таким образом, ей не оставалось ничего, кроме как выслушать его животрепещущую речь. — Так от меня бегаешь ты, что я понял, что в первую нашу встречу глаголил какой-то вздор. Давай же начнём всё сначала? — он протянул ей камень. Она выгнула бровь, с изумлением осматривая то камень, то его. Его глаза были полны надежды, уголки губ — легко, но нервно подняты. Он явно волновался, что выдавал его дёргающийся из стороны в сторону хвост. — Ага… я… полагаю, хах, ящер хорошо приложил головой о камень тебя или вроде того, — она ухмыльнулась, но камень приняла. — Это точно, — он тихо рассмеялся, но смех этот совсем стих, подобно сломавшейся пластинке, когда она стала задумчиво вертеть в лапах камень, а затем с серьёзным видом засунула его в рот. — Эм, ты же не собираешься бросать в меня бомбу?.. Проживая в племени взрывных слизнекотов уже около недели, было трудно не увидеть воочию тот самый мифический процесс превращения камня в бомбу, обычного копья — во взрывное. Так что слизнекот хорошо понимал, что запахло жареным. В самом прямом смысле этого слова. — Ты же в курсе, что обычные слизнекоты не так, эм… устойчивы ко взрывам? — его зрачки сузились, а лицо сминалось на глазах, словно бумажный лист, в ожидании худшего. Она бросила ему под лапы камень. Булыжник покатился с цокотом по холодным кирпичам, а она еле сдерживала звонкий смех, который, не выдерживая напора, периодически выпадал крупицами из её зажатого лапами рта. Она так расправилась и сияла от веселья, что камень с его души упал, не выдержав этой радости, составляя метафорическую компанию к тому, что оказался сейчас под его лапами. — А-ха-ха, а ты себе возомнил, что собираюсь я? — ей стало ещё смешнее с того, как он облегчённо выдохнул, обнаружив себя до сих пор живым и не разорвавшимся на тысячу кусков. Смех этот был не злобный, наоборот, скорее символизирующий дружескую шутку. Может, она и испытывала неприязнь к нему, но этот разговор смягчил её сердце и прорвал стену страха. Однако она не простила бы себе, если бы не подколола его в такой интимный и хрупкий момент «первого» контакта. — Прощаю, и без взрыва бомбы, — она пихнула его в плечо и, пользуясь моментом замешательства странника, носящего сейчас глупую блаженную улыбку, рванула из убежища, не оставляя и шанса на ответ. Он подобрал свой отныне «счастливый» камень и так и остался стоять, всё смотря ей вслед, скорее позволяя ей убежать. — Когда-то и я такой же была, — не удержалась и тихо прокомментировала лежавшая с котятами слизнекошка. Он вздохнул и покачал головой. С ней всегда так будет сложно, или она только прикидывалась, набивала себе цену? Всё же надо будет поблагодарить её сестру за возможность перекинуться парой слов. Камень прощения и правда смог пробить барьер между ними, и их отношения пошли на лад. Не было больше холодного избегания с её стороны, безответных и несчастных искренних приветствий с его. Она не брезговала перекинуться с ним словом-другим, когда они где-либо встречались, отчего её сестра пищала от восторга всё больше и больше с каждым разом, виртуозно покоряя частоты ультразвука, а она еле сдерживалась, чтобы не дать ей возвращающего в реальность подзатыльника. Всё-таки сестру она свою любила. Даже чересчур. Вместе с тем странник, наконец, поправился окончательно, что позволило ему ходить на вылазки вместе с группой охотников. Этого дня он, пожалуй, ждал даже больше, чем когда-то ждал цикла своего становления взрослым слизнекотом. И если поначалу всё племя относилось к этому скептически, ведь слизнекот не обладал такой же ловкостью и мобильностью, как они, то одна единственная вылазка — и всем стало кристально ясно, что в группе охотников он станет завсегдатаем. По рассказам охотничьей группы, пришлый обладал исключительными навыками выслеживания добычи и хитрой тактикой ведения боя против существ, значительно превышающих его в силе, чем сразу завоевал уважение даже её отца. Ужин в тот цикл вышел чуть ли не пиршеством — новичка поздравляли с успешным боевым крещением и подбадривающе похлопывали по спине. Присоединяясь к уплетавшим зелёного ящера слизнекотам, она не осталась в стороне и также протиснулась сквозь толпу к виновнику торжества, похвалить за продуктивную охоту. Он сидел около ящера и отдирал зубами плоть от трупа: в честь триумфа ему досталась самая сочная часть между рёбер. Завидев её, он тут же оторвался от трапезы и, готовясь внимать, расправил плечи, спешно вытер кровь с мордочки и поднял уши торчком. Её одобрение, кажется, воодушевило его больше всего, так как улыбка расцвела на его лице, оголяя острые клыки. Он похлопал по земле рядом, приглашая её присоединиться, и даже протянул оторванный от грудки кусок — истинный жест щедрости. Она приняла его подарок, благодарно кивнув, и присела рядом на корточки, не решаясь приступить к еде. — А истинно ли то, что слизнекоты в ваших землях едят снедь растительную? — внезапно пришёл ей в голову вопрос, пока она некультурно наблюдала за трапезничающим слизнекотом, и она тут же его озвучила, разбавляя поток поздравлений. — Ну да, — буднично ответил он, не отвлекаясь от мяса, как будто бы этот вопрос задавался ему не раз и не два за последнее время. Впрочем, к её вопросам он и вправду уже успел привыкнуть: впервые на её веку у неё был доступ к ходячей энциклопедии в виде него, которая к тому же никуда не собиралась уходить, и эта возможность взбудоражила её разум. При личных встречах у них проходил своего рода культурный обмен: она спрашивала у него интересующие её вещи, а он, в свою очередь, также с интересом спрашивал её о вещах, которые ему ещё не довелось увидеть в племени взрывных слизекотов самолично. К этому моменту она успела разузнать вещи от «а есть ли у вас вообще в племени шаман и умеет ли он предсказывать погоду» до «а как у вас хоронят умерших.» — Так отчего ж тогда плотью питаешься ты? — Многие пилигримы предпочитают снедать плоть, ведь в наших странствиях проще найти несчастную жертву, чем съедобную зелень, — он проглотил кусочек, облизнулся и оторвался от ужина, чтобы продолжить своё пояснение для неё. — К тому же, животной пищей легче насытиться и получить больше сил. Однако на моей родине некоторые слизнекоты так или иначе осуждают за этот выбор, так что вещать об этом в открытую не принято. — Осуждают?! За поедание плоти? — она вскинула брови и почти оскорблённо повысила тон голоса. Пара соседних слизнекотов подняли на них свои взгляды, интересуясь, к чему такой громкий сыр-бор. — Верно. Как я уже глаголил тебе, соплеменники мои не снедают плоть — в исключение попадают лишь мелкие существа, навроде мышей крылатых, спрутов и личинок стервятников. Поедание хищников считается неестественным и скверным деянием, обычно их плоть брезгуют даже пробовать на зуб. Они называют это падалью. Поначалу она хотела обиженно завалить его племя и всех тех сумасшедших слизнекотов крепкой руганью, которая порицалась особенно сильно, будучи сказанной из уст юной слизнекошки, но передумала, и вместо этого, наигранно преисполнившись чувством собственного достоинства, ухмыльнулась и язвительно выпалила: — Даже не ведают они, что теряют. Сдружившись с новоиспечённым охотником, она взяла за привычку вставать раньше и выходить с сестрой за припасами ровно в тот момент, когда группа слизнекотов собиралась на охоту, и даже не ленилась пригладить перед этим шёрстку после сна — с удивлением отмечала в ней все эти чудесные изменения её семья. Каждое утро они встречались у выхода с завода и, пока группа охотников собиралась и снаряжалась боеприпасами, а её сестра, скучая, бродила вокруг, желали на прощание друг другу удачи и безопасного возвращения в племя. Помахав друг другу, они с сестрой расходилась с охотниками и встречались лишь ближе к концу цикла поделиться впечатлениями за день — этого им двоим не хватало, поэтому они продолжали тихо шушукаться при тусклом свете фонарей даже после того, как всё племя запиралось в убежище. — Представляешь, а вчера пригласил меня на озеро он, посмотреть завтра вместе на миграцию кальмарокад, — она виляла хвостом от предвкушения, когда возвращалась с сестрой домой, неся полные корзины добычи. — И как, согласилась ты? — сестра позволила себе спросить это тоном, не предполагающего интереса, но тут же потрясла головой и вернула неизменную улыбку. — А то! — вовлечённая в собственные переживания, она даже не обратила на минутную слабость собеседницы. — Нынче надо только размыслить, где добыть медуз, ибо это его любимая закуска, — она наморщилась, вспоминая, где росли эти плоды. Надо бы спросить у группы охотников. — И опять про него ты, всю плешь мне проела, а ещё что-то про меня говорила, — её сестра закатила глаза. — И вовсе не постоянно о нём говорю я! — она с негодованием поджала губы и посмотрела на сестру, щурясь. — Ой, послушала бы себя ты… Он то, он сё, а вот сегодня кармацвет мне подарил, а вот неделю назад мне слизевиков целый лилёк притащил, а секунду назад «душой его» назвал, а вечером до убежища за лапу довёл… — сестра незлобно передразнивала её, качая головой из стороны в сторону и прикрыв глаза. Не высмеять так быстро поменявшееся мнение закостенелой одиночки она просто не могла. — И вовсе это на меня не похоже… — она пробубнила, неловко поправляя кармацвет, заправленный за ухо, и шатко держа тяжёлую корзину в позе цапли: подпирая ту коленом и стоя на одной лапе. Затем она втянула голову в плечи, полностью скрывая шею за распушившейся шерстью, и отвела взгляд в сторону. Этой секунды отвлечения было достаточно, чтобы она не успела вовремя среагировать на замигавшую красным трубу из убежища, лежавшего прямо под их лапами. Её сестра взвизгнула, и в то же мгновение её периферийное зрение выцепило приближающийся к выходу из тоннеля красный цвет. Она успела сделать неосознанное сальто назад, разбрасывая всю дичь из корзины вон, прежде чем из антрацитовой дыры взрывом цвета вырвалась красная пасть ящера, которая мгновенно начала клацать органической мясорубкой из миллиона острых зубов. Округу окатил крик уже двух слизнекошек, пересекавших поле. Они подрывались взрывными прыжками, отрываясь от ящера, затем, пока они отдыхали и спасались от смерти на своих четверых, ящер сокращал дистанцию вновь. Если бы в округе была хоть небольшая скала — они были бы в безопасности, но им не повезло оказаться один на один с красным ящером на равнине. Они добежали до леса, но хищник не оставлял их в покое даже среди высоких деревьев, оставляя царапины от своих чешуек на коре. Ветки больно хлестали их по лицу, хитро скрывая за собой стволы — стоило только зазеваться, не успеть разглядеть очередное препятствие, как им бы представляло фатальное рандеву с головной болью. Голова кружилась от того, как быстро ею приходилось вращать в поисках направления к отступлению. Она молилась Небу о том, чтобы хотя бы одна ветка оказалась достаточно низко, чтобы до неё можно было допрыгнуть — взобраться по стволу когтями ни она, ни её сестра не смогли бы ввиду отсутствия должной физической подготовки. Однако, выскочив на опушку с окантовкой из пышной высокой травы, у неё возникла идея получше. — Разделимся, ты — укройся в траве и не шевелись, а я — привлеку его внимание взрывами и уведу, — задыхаясь, выдавила из себя она. Времени на сожаления и рефлексию у неё не было, она просто делала то, что должна. Идея была получше, но в зависимости от того, с какой стороны посмотреть: если её сестра точно останется в безопасности, то ей самой придётся полагаться только на свою скорость и удачу. — Но… — Лежать, — неожиданно твёрдо и отрешённо она отсекла все возражения, резко толкнув сестру в сторону зарослей. До того, как трава скрыла весь обзор, она успела увидеть, как та развернулась обратно к ящеру, хлопая в лапы и рыча что-то бессвязное, а потом мир утонул в шуршащем оранжевом цвете, и она более не смела вставать, как ей и было наказано. План сработал, и ящер последовал за ней. Она даже не знала, радоваться этому или нет — лучше бы он потерял из виду их обеих, но, очевидно, слух у красных ящеров был чутким, так что шороха камней под её лапами ему хватало, чтобы не упустить свою добычу. Пожалуй, она даже не стоила такой погони, ибо они пробежали уже целый марафон: а разве мог насытиться красный ящер, съев всего одну маленькую слизнекошку? Так что же заставляло его продолжать бежать за ней — спортивный интерес или, быть может, первородные инстинкты? И какие же глупые мысли лезли ей в голову перед смертью. Впрочем, как и всегда. Говорила ей матушка быть осторожнее, а теперь даже в могилу положить нечего будет: ящер проглотит её целиком и глазом не моргнёт. Было как-то обидно, только у неё появился слизнекот, с которым ей нравилось проводить время, как это самое время у неё теперь отнимают навсегда. Было обидно и за семью: матушка себе места находить ведь не будет, особенно смотря на чужих живых котят, сестра лишится верной компаньонки, а отец только больше замкнётся в себе. Да и он тоже наверняка расстроится, ведь не посмотрят они тогда на миграцию кальмарокад, и некому больше будет тихонько сидеть с ним на спонтанном пикнике… Голова раскалывалась, сердце лихорадочно билось подобно птице в клетке, её мышцы начинали болеть от непривычно долгого бега, лёгкие горели, желудок сводило — хотелось выблевать наружу весь завтрак, но останавливаться было нельзя, а лес всё никак не кончался. Если поначалу она ещё бежала по знакомым местам, то сейчас в панике совсем заплутала, перестав хоть как-то ориентироваться среди одинаковых пейзажей. Она опустила переднюю лапу на землю, и почва под ней обвалилась, уволакивая за собой вниз и слизнекошку. Она вскрикнула, жалко размахивая лапами в воздухе и не понимая, что происходит, и зажмурилась, чтобы перегной и листья, посыпавшиеся ей на голову сверху, не попали ей и в глаза. Пара секунд падения в неизвестность, затем жёсткое приземление, принёсшее только больше боли. С шипением она попыталась встать, но задняя лапа совершенно не слушалась её, подавая барабанные импульсы в мозг. Она подняла голову наверх, откуда светило дурацкое слепящее солнце, и обнаружила себя в глубокой яме явно неприродного происхождения. Видимо, это была одна из охотничьих ловушек её племени, куда она и попалась. В такие ямы попадались разные звери, которые затем не могли выбраться, и либо умирали сами, либо охотники забивали их копьями. Иронично. Сверху она услышала шаги по траве — на секунду она понадеялась, что это мог быть охотник, да, слишком тяжёлые для слизнекота шаги, но это мощный охотник! — после этого показалась голова ящера, заслоняя собой небо. Хищник пару секунд осматривал её — жалкую и сдавшуюся добычу — сверху вниз, вертя головой и словно издеваясь: «попалась в вашу же ловушку, да?». Затем, видимо, сделав свой выбор, рухнул в яму. Иронично, что в ловушке для зверей её и задерёт зверь. По правде говоря, теперь из ловушки из них двоих не выберется никто, но ящер определённо окончит её цикл вместе со своим. Она отползла, стеная и волоча за собой лапу, в дальний конец ямы, лишь оттягивая неизбежное. Она не сводила глаз с ящера, приближавшегося к ней под шум крови в её голове. Её колотила крупная дрожь, было страшно, она никак не была готова умирать. В воздухе раздался свист, и в тело ящера в одно мгновение вонзилось множество взрывных копий. Она закрыла голову лапами и сжалась в комок, пока на неё летели комья земли и разрываемой в клочья арматуры. Уши заложило, но от этого она скорее чувствовала облегчение, ибо было очевидно, что всё разом кончилось, причём в самом лучшем смысле. Когда взрывы стихли, в ящера прилетело ещё пара обычных копий — для верности. Она проморгалась. Осмотрела мёртвого красного ящера: его огромная туша не до конца помещалась в яме, поэтому он жутко скрючился, выгибая шею почти под прямым углом. Посмотрела наверх: сверху стояли обеспокоенные слизнекоты, державшие копья, и охотники только продолжали прибывать к ловушке. Одна из собравшихся немедля спрыгнула к ней. — Пошто ловушки наши рушишь? — она приподняла маску стервятника, обнажая хитро подмигивающую мордочку. — Я… — от пережитого шока ей будто бы отбило память о том, как складывать формировать звуки в слова. — Я… эм… не знаю, — всего три слова, но дались ей с таким трудом, словно от неё требовалось сочинение, длиной в стену их здания завода. — Ладно, — вздохнула слизнекошка, понимая, что шутки её воспалённое сознание сейчас вряд ли понимает. — Идти можешь? Она со всё ещё круглыми от ужаса глазами молча помотала головой и кивнула на вывернутую заднюю лапу. — Ну ничего, знахарь быстро на лапы поставит тебя, — слизнекошка присвистнула и успокаивающе похлопала её по спине. На плечах своей соплеменницы она наконец покинула эту треклятую дыру, наблюдая с высоты, как внизу копошились охотники, зачиная разделку туши. Произошедший инцидент их, кажется, совершенно не тронул, и они занимались своими обыкновенными делами. — Дочерь! Дочерь! — подоспел к ним её отец. Количество седых волос на его теле, кажется, заметно увеличилось. Он осторожно обнял её, и вытащившая её слизнекошка ушла, не портя семейную сцену. — Дочерь, взгляни на меня, — начал он строгим голосом. Сглотнул: всё-таки не знал, волноваться ему или злиться, что дочь попала в такую опасную ситуацию. — В порядке ты? — продолжил всё же обеспокоенным тоном. — Не поцапал тебя зверь? — Нет, отец, — она помотала головой. — Где, ну где умудрилась сыскать ты красного ящера? — она не сумела избежать его нотаций. — Где сестра твоя? Занесло слишком далеко от дома вас? Сколько раз твердили мы, далеко не уходить!.. — Сестра моя неподалёку осталась, — она запнулась, не зная, как объяснить отцу местоположение, если даже она сама заплутала. — На кулиге, ну, окружённой высокой этой самой, ну как её, — она нахмурилась, — травой, вот! — Разумею, — отец смягчился, видя, что дочь не в состоянии выслушивать его упрёки. — Поговорим дома, стало быть. А сейчас, кажется, хочет узреть тебя кой-кто другой, — он кивнул на выбежавшего из кустов запыхавшегося голубого слизнекота. Не имея в своём распоряжении взрывных прыжков, он прибежал позже всех, но по нему было видно, что бежал он сюда изо всех сил. — Душа моя, в порядке ли ты?! — он выкрикнул, ещё не успев добежать до неё. Кажется, она слышала этот же вопрос всего минуту назад от отца… Она не ответила ничего, лишь заплакала, крепко обнимая и утыкаясь мордочкой в его светлую шерсть. Он успокаивающе поглаживал её по голове и шептал какие-то слова утешения — что именно он говорил, она уже не разбирала, но ей было достаточно даже слышать его голос. — Обещаю, буду я до последнего вздоха хранить ото всех бед тебя, — такой была его клятва на их свадебной церемонии. Бывало, что убежище ломалось и открывалось раньше, во время бушевавшего дождя прецикла. Если это происходило в цикл свадьбы — значит, Небо было против союза двух слизнекотов, и влюблённым приходилось либо смириться, либо пойти против Его воли, обрекая тем самым себя на немилость всего племени. Сегодня же Небо, видевшее всю церемонию на свежем воздухе, покровительствовало им — в вышине сияла элегантная тонкая радуга, светило тёплое солнце, а цикл обещал быть длинным, так что ничто не мешало шаману благословлять их супружество. Место проведения церемонии, конечно, не забыли украсить к такой церемонии — повсюду свисали бусы из фонарей и жемчужин, в своём отражении запечатлевавших всё, что происходит, в пастельном цвете. Здесь, снаружи завода, собралось всё племя. Кто-то, вероятно, искренне радовался за молодых слизнекотов, кто-то ожидал праздничного пира после свадьбы, а слизнекотята, не скрывая, откровенно скучали, наводя шума и гама среди толпы, — детям сложно оставаться на месте в силу своего возраста, и, несмотря на приносимое раздражение, их никто в этом не винил. Матушка, наравне со своими подружками, весь цикл вздыхала и охала, какая же её дочка взрослая, отец ласково улыбался, а сестра плакала в три ручья уже несколько дней как. Он прижался к ней лбом. Под открытым небом его дыхание почти не ощущалось, смешиваясь с ласковым ветром. Мордочки их были покрыты причудливыми узорами краски, у него — тёмно-зелёная, из перемолотой хищной водоросли, у неё — светло-голубая, из мела, смешанного с синеплодом. Тонкие кружева образовывали рисунок маски стервятника: стервятников боялось большинство созданий, против них мало что могли противопоставить даже ящеры, так что считалось, что изображение маски стервятника у молодожёнов в день бракосочетания будет также отпугивать беды и ссоры в совместной жизни. Тёмными ночами они лежали вместе, дотрагиваясь друг до друга, исследуя каждый участок тела, словно два слепых котёнка. Тыкались носами, прижимались, гладили и грелись. Так и сейчас он держал её лапы в своих, с таким трепетом, словно это было в первый раз, не в силах оторваться от белоснежных глаз, которые, казалось, светились ещё ярче от отыскавшей выход наружу невыразимой радости, теплившейся глубоко в душе. И она никогда ещё не была такой счастливой. Подумать только, сказали бы ей ещё пару лет назад, что её самым счастливым циклом в жизни будет цикл бракосочетания, — зубов в пасти говорящего слизнекота заметно бы поубавилось и, возможно, он бы даже без особых усилий научился свистеть. Всё-таки течение цикла всех сильно меняет, и она не была исключением, как бы не клокотал в груди юношеский максимализм. Ей нравилось засыпать в объятиях приобретённого особенного слизнекота. Нравилось давать ему напутствия и чмокать в носик перед тем, как они расходились по своим делам. Нравилось, что теперь она носила его запах. С их свадьбой в жизни вроде бы ничего особо и не изменилось, но она ощущала себя совершенно по-другому. Как-то взрослее, будто бы она теперь перешла на новый этап жизни. Несмотря на это, они с сестрой всё так же ходили на вылазки, одним из отличий стало лишь то, что к ним часто заглядывал он — проверить свою супругу и немного поворковать, пока магия первой влюблённости не выветрилась, уступая место более приглушённым, но всё таким же ласковым семейным чувствам. Другим отличием было то, что сестра заметно налегла на своё хобби с коллекционированием камней. Куча, валявшаяся в убежище, рядом с местом, где спала их семья, стремительно увеличивалась в размерах, доходя ей уже по пояс, — камни добавлялись в кучу намного чаще, чем за всю её жизнь прежде. Поначалу это казалось нормой, но когда она начала уходить на охоту за новыми экземплярами сама, не предупреждая её, это стало походить на тревожный звоночек. Или даже целый колокол. Стало понятно, что с сестрой что-то не так. Она старалась не подавать виду, но по мельчайшим деталям в её поведении, по тому, как она отдалялась, когда приходил он, это всё равно было видно. По крайней мере, её любящей старшей сестре, с которой они не расставались с пелёнок. И она твёрдо намеревалась выяснить, какие беды гложили её разум. — В место это замывает дождь множество камней каждый цикл, — проясняла ей сестра, пока они ползли по тесным трубам под заводом. Та была впереди, поэтому ей пришлось напрягать слух, чтобы расслышать речь, улетавшую отнюдь не в её сторону. Вокруг было темно — проходы освещались лишь тусклым светом красных ламп, от которых болели глаза. Единственное, что было отчётливо видно даже с таким светом, это то, что всё здесь было покрыто слоем многолетней пыли, из которой было впору лепить целые фигурки слизнекотов в полный рост. Если её пра-пра-пра-пра-и-далее-матери и правда жили здесь, в данный момент она искренне им соболезновала. И благодарила древних за вымирание, за то, что теперь слизнекоты могли жить на самом заводе, а не в его сокрытом ржавом организме: было так узко, что в ней неумолимо просыпалась липкая клаустрофобия, от природы не заложенная в её вид. Особенно сильная паника охватывала её, когда мягкие увеличившиеся бока то и дело застревали в проёмах. «Пойдём, спустимся в цикл сей в лабиринт под домом нашим?» — ненавязчиво предложила ей сестра, и она, не думая ни секунды, согласилась. Сейчас понимала — может, и зря. Впрочем, она и подумать не могла, что они полезут в такую дырень. — Поведал мне об этом котёнок. Спросила его об этом я, когда узрела, как он балуется с небывалой красоты камнями. Ведомо тебе, как котята любят лазать в местах, где их быть не должно! Ну, его отругала, конечно, я, вот только послушал ли он совет мой… — И этот мелкий засранец не предупредил тебя о том, что надо бы взять нам с собой фонарь. — Сестра, следи за языком! — возмущённо, но больше для вида, воскликнула она. — В конце концов, у тебя у самой скоро уродятся… мелкие засранцы, — она выскользнула из трубы: дальше проход расширялся так, что можно было встать во весь рост. — Уповаю я на то, чтобы не были они засранцами, — она выползла следом и, запыхавшись, облокотилась о стену. С каждым циклом она становилась всё менее выносливой: мелкие засранцы, видимо, были не такими уж и мелкими и тянули её к земле, словно вместо слизнекотят она ждала парочку каменных истуканов. — От тебя-то — и не засранцы? — сестра хихикнула, щурясь с вызовом. — Ну всё, сейчас получишь, — она ухмыльнулась и кинулась на сестру, шутливо покусывая её и избивая лапами. Они обе рассмеялись и повалились на землю с металлическим стуком, прогудевшим по всему подземному комплексу, и коротким «ай!». Какое-то время они повозились, борясь на полу: она восседала на сестре, пока та, пыхтя, удерживала её лапы, которые силились до неё достать и ущипнуть. Преимуществ ни у кого из них не было, силёнок у обеих было равное количество, разве что она была тяжелее в силу своего положения. Непродолжительная неуклюжая шалость выливалась в очевидную ничью, так что, когда ей надоело, она просто сползла с противницы, и её сестра, перекатившись, уселась с ней спина к спине, чтобы перевести дух. После этого воцарилась умиротворённая тишина, не разбавляемая ничем, и оттого такая безмятежная. — Эх, — многозначительным мимолётным вздохом её сестра капнула краску грусти в атмосферу. — Даже не знаю, завидую тебе по-чёрному или по-белому я. — О чём толкуешь ты? — она дёрнула ушком. — Дети. Одно слово. Четыре звука. И море тоски и отчаяния. Всё было очень просто, а она ходила кругами, не замечая оленя дождя в комнате. — Я, эм… — она растерялась, глупо блуждая лапами по полу, будто бы надеясь отыскать там что-то, что поможет ей сформировать свой ответ. Она неделями искала причины печали своей сестры, но слова поддержки найти для этого самого момента ещё не успела. — Всё хорошо, — сестра улыбалась. Искренне, горько или спокойно: этого ей увидеть было не дано. — Увещевать не надо меня. Просто сообщаю тебе. — Но от этого плохо тебе. — То правда. Но что ты можешь с этим поделать? Да ничего. Просто тебе повезло, мне… — сестра оборвала предложение, будто бы в её горле резко встал ком, мешавший говорить. Она слышала, как её лапа мягко соскользнула с пола и коснулась мордочки, затем вернулась на место. — Мне — нет. — Не повезло до сих пор, повезёт в будущем! — она решительно поднялась и развернулась лицом к сестре. Та не поворачивалась. — Откуда ведомо тебе, что уготовили циклы… — Не говори… ничего, — резко оборвала её сестра дрожащим голосом. Она отчаянно пыталась сохранить хрупкую весёлую маску, но та быстро ускользала из её лап, смываемая слезами. — Именно, что не ведомо. Вдруг… вдруг так и не суждено мне… встретить… — она шмыгнула, и в этот момент уже стало ясно, что она плачет, и сдерживать рыдания ей становилось всё труднее, — особенного слизнекота. — Ты знаешь, это так обидно, когда житие ведёшь ты, мечтая о чём-то с возраста котёнка, — с каждым сдавленным от слёз словом струны её души лопались с жалким треском. Было больно видеть сестру в таком состоянии. Вечная веселушка тухла на глазах: шёрстка стала сальной и будто бы даже потускнела, в хвосте проглядывались первые колтуны. — А мечта твоя всё не становится явью и не становится… Зато, хах, — она горько усмехнулась, — забавно, что ты, что жизнь всю нос воротила от дел любовных, уже и обвенчалась, и ждёшь котят, — она попыталась дотронутся до сестры, но та в истерике скинула её лапу, утробно рыкнув, и вскочила на задние лапы, не являя своего лица. — И, подумать только, получилось всё у тебя с первого раза! — под конец предложения её голос случайно сорвался на визг, когда она с досадой всплеснула лапами. — Даже не ведомо тебе, как сильно хочу я быть на месте твоём. Это единственное, о чём могу я думать по ночам, смотря на то, как вы лежите вместе, и думы эти отравляют мою душу, — она обняла себя лапами. — Я не могу, мне больно. Очень… очень больно. Сестра роняла слёзы на землю, захлёбываясь в стенаниях и выпуская наконец наружу всё то, что накопилось в душе. Они скатывались по её щекам, падали на предплечья, затем падали на пол, разбиваясь на миллион маленьких осколков. На поверхности они бы красиво поблёскивали в свете солнца, но здесь, в мире тьмы и теней, они так и останутся лишь влажным пятном на полу, отпечатком чужой горечи. Её всхлипы разносились вниз по трубам и шахтам, теряясь глубоко в лабиринте, блуждая призраками скорби по несостоявшейся жизни, которые никогда не найдут путь наружу. А она не смела к ней подойти, хоть тело и рвалось вперёд — сейчас сестре явно было нужно не это. Она невольно чувствовала себя виноватой в том, что ей так свезло, что она, в конце концов, отступилась от своих старых взглядов, и что это делало больно её сестре. — Жизнь… право, забавная штука, — она утёрла лапами лицо, немного успокоившись, и наконец повернулась, готовая к контакту. Кривая уродливая улыбка расплывалась по её лицу, словно шрам, губы всё ещё дрожали. — Жестокая штука. Сестра смотрела ей прямо в глаза пару секунд, затем отвела взгляд в пол, щурясь и готовясь расплакаться вновь. Она всё же осторожно подошла к ней, прощупывая почву. Не встретив отвержения в свою сторону, тепло и по-сестрински обняла, обвивая хвостиком задние лапы. — Всё ещё впереди. Как матушка толкует, помнишь? — тихо и ободряюще промурлыкала она сестре на ушко. — Это же… не главное в жизни. Можно вкусно покушать, исследовать новые интересные места — можно же найти занятие по душе тебе. Жизнь полнится интересными вещами! Помнится мне, что ты всю жизнь грезишь найти особенного слизнекота, но… отсутствие его никогда так не ударяло по тебе. — Ты не понимаешь. Что мне вся активность эта, когда в душе пустота? — разочарованно пробормотала её сестра, прижимаясь щекой к её плечу и померкшим взглядом смотря куда-то сквозь стены. — Я завидую тебе. Не заставляй меня повторять это вновь. — Я думаю о путешествии в земли без дождя, — внезапно выдохнула она. Глаза её сестры тут же округлились. Она отстранилась, всё ещё держа лапы на её плечах. — Мнится мне, там сыскала бы ты много новых кандидатов. Что думаешь? — она попыталась натянуть поддерживающую улыбку. — Случаем не разыгрываешь прибаутки ты? — она опустила уши и с сомнением нахмурилась, не веря в эту затею. За всю их жизнь ни один член племени ещё ни разу не уходил из племени в путешествие, предпочитая вести оседлый образ жизни дома. Одно небо знало, какие опасности ждали слизнекотов на воле: красные ящеры могли спокойно оказаться не самими страшными тварями на земле. — Нет. Совершенно серьёзна я. Я… уже давно хочу туда попасть. Посмотреть, как там у них. Оценить, насколько оттуда и правда необходимо улепётывать, — она усмехнулась. — Ведомо же тебе, как невыносимо мне в четырёх стенах торчать. — Но… — сестра закусила губу: внутри неё желание боролось со страхом. — Это опасно! — Ему уже удалось добраться сюда. Мнится мне, что и провести туда обратно нас под силу ему. — Тогда… — сестра ещё немного поколебалась, потупив взгляд в пол, прежде чем вновь с уверенностью взглянуть на неё. — Это был бы подходящий путь, — её ушки поднялись, и она робко улыбнулась в ответ. — Но-о с одним условием! — она важно вздёрнула палец лапы вверх, и она вопросительно наклонила голову. — Вы с ним… — она неловко потёрла локоть, подбирая слова. — Ну, не будете при мне нежиться! — Быть тому, обещаю, — она прищурилась, утаивая смех за надутыми щеками, но тот пузырящимся потоком просачивался даже сквозь крепко сжатые губы. — Эй, не смейся, меня, так-то, это вводит в печаль! — её сестра нахохлилась. — Я по… понимаю, извини, — она смахнула слезу и потрясла головой, чтобы попавшая в рот смешинка отлетела куда-нибудь в сторону. Желательно в рот её сестры, чтобы насовсем разрядить обстановку. Вроде, помогло: сестра задорно ухмыльнулась и ударила её по плечу. — Так… не желаешь возвратиться наверх? — ненавязчиво предложила она. — Возвратиться? Ну уж нет, не для того здесь всю грязь собрали мы, чтобы вернуться с пустыми лапами! — бойко заявила сестра, дёрнув хвостом. — Как скажешь, — она соврала бы, если бы сказала, что была рада такому ответу. Конечно, эта решительная слизнекошка уже больше была похожа на её сестру, но она бы с большим удовольствием бросила эту затею, вернулась на поверхность и занялась чем-то другим. Но таковой была воля её младшей сестры, и кем она была, чтобы её бросить? Груда камней в её лапах росла прямо пропорционально пройденному ими расстоянию, и тем чаще им приходилось делать передышку. Ей даже было интересно, остановится ли сестра до того момента, когда её окончательно завалит галькой всевозможных цветов и размеров, или же она так и останется умирать здесь в окружении камней и пыли. Совсем неловко становилось двигаться по холодным трубам, приходилось обнимать камни лапами и толкать вперёд собственной грудью — выглядело это, признаться честно, нелепо, и хорошо, что сестра в этот момент не могла обернуться. Вываливаясь из каждого такого прохода в очередное расширенное пространство, камни стекали вперёд неё на пол твёрдым водопадом. Следом вываливалась она, однажды поленившись встать на лапы и просто выскользнув на пол: камни встретили её своими любвеобильными ударами по животу, и больше она не решалась повторять подобный эксперимент. — О, обрати взор свой, этот так необычайно красив! — сестра со счастливым видом села на корточки и торжественно подняла синий камень, в красном свете казавшийся фиолетовым. Она подошла и, выпятив губу, кивнула с умным видом. Один из камней всё-таки удрал из её цепкой хватки, и она, ругнувшись, еле наклонилась, чтобы его поднять и вернуть к своим братьям. «Красивый» — так сестра говорила чуть ли не про каждый камень, а она сама даже уже не понимала, чем один отличался от другого. Благо, сестра пока что не додумалась давать каждому из своих камней, лягай их всех дождевой олень, имя… Она, безусловно, любила сестру, но её увлечение камнями было тяжело поддерживать, не разбираясь в теме. Небо, да лучше бы она с этим обращалась к шаману, он-то точно поболе смыслит! В поток её мыслей вклинилось журчание иного, внешнего, происхождения. Она дёрнула ушком: не показалось ли? Её слух напрягся, но журчание не прекратилось, а, наоборот, приобрело более чёткие очертания и направление, откуда шёл звук. — Слышишь ты? — Да. Вода? Не должно быть воды здесь, — недоумевающе ответила ей сестра. — Ступаем, проверим. — А коли там затоплено? — Тогда возвратимся, — пожала плечами она и с ритмичным стуком высыпала камни на пол, освобождая лапы. Обернувшись, она уловила осуждающий взгляд сестры, прожигающей её глазами так, будто она только что слопала котёнка заживо. Сначала не поняла, чем её так задели слова про возвращение. Затем дошло: сестра не хотела оставлять здесь награбленное богатство. Она вздохнула и пресекла любые дальнейшие возмущения, поднимая правую лапу в останавливающем жесте: — Возвратимся мы и заберём. Утомилась я таскать их, — она потёрла уставшие запястья. — Не трусь, не убегут, — она добавила, видя скептически выгнутую бровь сестры. Они продвигались вперёд, ближе к источнику звука, пока наконец не дошли до небольшой комнаты, откуда тянулось несколько труб, а посередине из трещины струился маленький ручеёк, зловеще отражавший кровавый свет маленькими алмазами. Маленький ручеёк, но он разделил её мир на до и после, ровно как эта трещина в бетоне, заставляя внутренности делать кульбиты в воздухе, тогда как она сама стояла смирно. Шерсть на загривке встала дыбом, когда все самые страшные сны внезапно стали явью. Она подошла к бреши — осторожно, на цыпочках, будто боясь, что монстр из темноты схватит её, — и ощупала бетонную стену, расколовшуюся надвое, оголяя каменные внутренности. Там, изнутри, на неё смотрела сама пустота, скрывавшая полноценную картину трагедии разрушающегося здания и пренебрежительно показывавшая только маленькую струйку невинного ручейка, задорно спрыгивавшего с крошащегося бетона и не знавшего, какие последствия он несёт за собой. — Небо… Это же, должно быть, основание обители нашей… — она прошептала так тихо, словно её мог услышать кто-то из племени, кроме сестры. — Это… плохо? — неуверенно спросила сестра, приблизившись к ней. — Стоит непрочно обитель теперь наша, — она не дала однозначного ответа на вопрос, однако и без того было понятно, что это не к добру. — Как мнится тебе, постигнет ли её та же участь, что и строение средь полей? До сестры дошло. Сначала она ахнула и заткнула себе лапами рот, округлив глаза. Затем, давая волю панике, начала повторять раз за разом мантру, по-видимому, хоть как-то помогающую ей справляться со вселенским ужасом, захлестнувшим её водопадом из темноты: — Нет… Нет-нет-нет-нет-нет, — она закрыла уши лапами и закачала головой, отказываясь верить. — Небо, старейшина же толковал, что с нашим домом будет всё хорошо! — она выплюнула, обличая обиду на мир, который в очередной раз окунал её лицом в грязь. — Сюда… — она сглотнула, липкий страх сдавливал ей горло, — нечасто здесь бывает живая душа, он не ведал. Небо, и как давно… как давно это здесь?.. — она обратила свой взор в пустоту ещё раз: что-то манило её внутрь, посмотреть, что таилось внутри. И она бы поддалась этому очередному зову безрассудного любопытства, однако единственное, что отделяло её невидимой стеной от неизведанного, было отсутствие у них с собой фонаря. — Жук его ведает, но нам… драпать отсюда надо бы нам, пока не прорвало эту брешь. Драпать во всех смыслах, — сестра повторила. Твёрдо, даже несмотря на то, что её потряхивало: они обе знали, к чему это шло с самого начала. Маленьким ручейком ещё с того самого момента, как они обнаружили обвалившееся здание и похороненных под ним сколопендр. По капле копившийся озером на задворках её сознания все эти годы страх, о котором она предпочла бы забыть, как о глупом сне. Они ушли с того проклятого места, не оборачиваясь, и мечтала бы она также не возвращаться к этому разумом, но этот ручеёк поселился в её голове цепкой пиявкой, ровно как и тогда, много циклов назад. И когда эта тема вновь поднялась в разговоре с вождём, это неминуемо привело к жаркой полемике. — Как так «не можем мы покинуть обитель нашу»? — возмущённо выкрикнула она, пока сестра держала её за плечо, тщетно стараясь успокоить, но было поздно — она уже разошлась. — Нас раздавит! — она взорвалась. — В любой момент! — Ага, стены точно не выдержат криков твоих, если продолжишь в том же духе ты… — с шаткой усмешкой прокомментировала сестра. — Всё наше племя, все котята! Ходим ныне мы по земле, а как застанет нас врасплох беда, так и не успеем мы даже сообразить, как крохи наших тел останется лишь по земле собирать! — она продолжала блистать своей проникновенной речью, и ей даже казалось, что выходит убедительно и на удивление красноречиво, вот только вождя ни одно её умное, вытянутое с задворок сознания слово не впечатлило. Он стоял с усталым потухшим взглядом, направленным на её ярые жесты, в то время как сами глаза его не были как-либо заинтересованы в настоящей тираде: сам для себя он уже всё решил и просто ждал, когда будто бы вновь ставшая бунтующим подростком слизнекошка остынет. В старческих глазах отражалась печаль и понимание безвыходности ситуации, что её сестра, в отличие от неё самой, по-видимому, уловила. — Нам- — Довольно, — он всё же остановил её властным и громким словом. В нём не было ни капли злости, но его тон моментально заставил её притихнуть. В конце концов, он не был бы вождём, если бы не умел привлечь к себе внимание соплеменников. Он вздохнул, прежде чем продолжить. Отвёл взгляд, облизнул сухие губы. — Ведомо мне негодование твоё, однако внемли же мне. В обилии у нас слизнекотов в племени, и не всякий из нас сможет совершить переход до нового дома. Котята, старцы, болестные — для них это непреодолимый путь. А путь стоит неблизкий, знакомы мы давно с окрестностями, и нет здесь мест, достойных стать нам домом. Взять хотя бы твою матушку — ей не под силу далече ходить. — Мы… здравые коты могли бы нести на спинах своих немощных слизнекотов! Вместе… нам же всё по плечу… — Больно мне зрить, сколь велико твоё желание помочь племени, но вынужден разбить твоё юное сердце я. Не хватит нам лап сильных воинов, чтобы всех слабых донести. — Не сойдут ли обычные коты в здравии? — она сгорбилась, ухватившись за последнюю соломинку надежды. — Сумеешь ли ты в одиночку поднять крепкого, но больного слизнекота? — Зачем же в одиночку, коли можно в несколько лап его потащить? — В таком случае необходимо нам будет заранее разузнать маршрут, дабы не было нужды перебираться через пропасти да реки, — она замолчала, вождь поставил точку во всех её доводах. Вождь тяжело вздохнул ещё раз. — Не люба мне так же, как и тебе, мысль о гибели племени нашего. Ручаюсь я что-нибудь обязательно придумать. Вот только на это нужно было время, которого у них, по её разумению, совсем не было — в голове животным воем выла о перманентной опасности сирена, и, что самое страшное, в безопасности она теперь себя не чувствовала даже в собственном доме. Тревожность усиливалась гормонами, соревнуясь за главенство в голове вместе с голодом, её одолевало безумное стремление забиться в тёмный угол. Благо под боком находился верный муж и семья, которые успокаивали её всеми возможными средствами, в том числе тактильными. С мужем же она поделилась своим беспокойством по поводу разрушающегося фундамента. Он выслушал её — в тот момент его лицо было сосредоточенным и серьёзным, — а затем сказал, что как минимум её семье переезд он устроит. Прижимая её лапы к своему сердцу, он поклялся отвести их откуда пришёл, в земли без дождя, как только их котята подрастут. На её вопрос о дефиците снеди он ответил, что мяса в их землях будет побольше, чем растительности, но самое главное, что там будет безопасно. Этих слов было достаточно, чтобы на время унять её тревогу: говорил он так успокаивающе и уверенно, что его любящим глазам не поверить было невозможно. А затем она родила котят, двух очаровательных сорванцов, и всё как-то выветрилось из головы. Точнее, у неё попросту не было времени думать об обвале, да что уж — не было времени даже нормально поспать. Новорождённые кричали, казалось бы, бесконечно, и не всегда было понятно, чего они хотят — поесть, поспать или же просто покапать на нервы. И если бы не матушка, она бы точно для начала поседела, а затем и померла. Пожилая же слизнекошка брала на себя ответственность за малюток, чтобы её дочь могла поспать. Слизнекотята уродились все со светлой шкуркой, прямо в него: мальчик — со светло-синей шерстью, девочка — с аквамариновой. Матушка всё очарованно охала: «Два маленьких пушистых облачка!» Её же отец всё убивался, что никто из котят не перенял тёмной шкурки, как у него. Вождь успокаивал: «Не последние у тебя будут». Чем, впрочем, действовал на её уже расшатанные нервы: если только от сестры, ей самой ещё одного такого счастья не надо было. В режиме выживания пришлось провести полгода, — а может и больше, ведь она совсем потеряла счёт времени в четырёх стенах, — прежде чем котята не доросли до более-менее осознанного возраста, когда начали понимать слова и говорить сами. Перед ними больше не приходилось, сюсюкая, прыгать с едой в одной лапе и веточкой мышьей мяты в другой, теперь они могли сами выражать свои желания, и даже больше: с ними, наконец, можно было вести осмысленный диалог, оставив позади нарастающее в ходе разговора самой с собой — всем матерям советовали разговаривать со своими отпрысками, дабы быстрее развить у них речь, — безумие. Эта проблема, однако, заменилась диаметрально противоположной, и в тот момент она поняла, что, и правда, «что имеем — не храним». С рождением котят они стали для неё центром вселенной, теперь в её жизни всё крутилось вокруг них. Когда детвора собиралась вместе поиграть, её сердце тревожилось, как бы они не попали в какую передрягу, ведь слизнекотята любят лазить туда, где им быть не следует. Когда они болели — она не спала рядом с ними циклами, следя за тем, чтобы им не стало совсем плохо, а когда они выздоравливали, сваливалась на подстилку больной сама. И она любила их безоговорочно, во сколько бы проблем они ни влипали, а их было достаточно. В их воспитание вносил лепту и он. Их отец также любил их, а потому хотел, чтобы они сумели постоять за себя в нужный момент, ведь их мир был полон опасных хищников. И поэтому он, с её разрешения, с самых малых лет обучал их владению копьём и охоте, не забывая уделять время уроков и жене, чему она была сильно удивлена. Роды и время после них сильно сказались на её подвижности, так как она чаще всего находилась в убежище, поэтому её мышцы были зажатыми, а суставы не такими гибкими, как того хотелось бы. Как бы она ни отнекивалась, её муж всё равно тянул её лапы к копью и звал на дружеские спарринги, и она и моргнуть не успела, как пришла в форму. Смотря на мать, с позволения партнёра искусно комбинирующую взрывные волны с ударами оружия, котята задавались вопросом, почему так не умеет папа и смогут ли когда-нибудь так они. Если на первый вопрос родители ещё могли ответить, то на второй в ответ на её мольбы неопределённо покачал головой даже знахарь. Обычно слизнекотята в их возрасте уже исследовали возможности своего тела и начинали взрываться, но её котята до сих пор этого не умели, как бы она им ни объясняла, как это делается. Сказывалось ли то, что они были рождены от двух разных видов слизнекотов и гены отца преобладали, или же это были просто задержки в развитии, было трудно сказать, внести ясность могло только время. В связи с этим ловля мелкой дичи давалась котятам намного хуже, чем их одногодкам. Несмотря на это, вылазки на охоту котятам безумно нравились, они воспринимали это как интересную игру, а каждая летучая мышь, которую им удавалось поймать, была как сказочный трофей. — Вжу-у-ух, ой, смотри, поймал! — она подпрыгнула в воздух взрывным прыжком и рассмеялась, когда сын умудрился во время её сальто сориентироваться и схватить мышь в лапы. Приземлившись, она спустила его со спины и нежно погладила по голове уже уплетающего снедь котёнка. — Мам, мам, мам, взгляни, мне тоже удалось! — пропищала дочь, показывая ей свою добычу так, будто бы она никогда до этого не должна была видеть летучих мышей. — Ого! — изобразила она удивление. — Так держать, — похвалила она и дочь, взяв её на руки. Та радостно взвизгнула и тут же начала брыкаться, чтобы её отпустили. Отец, восседавший на возвышенности с копьём и наблюдавший за безопасностью семьи, водя глазами из стороны в сторону и напряжённо шевеля ушами, невольно улыбнулся: — Молодцы, такой прыти мыши явно не ожидали от вас! — приободрил он своих отпрысков. — Нынче же попробуйте поймать яичного жука, — он кивнул в сторону поляны, где паслась пара жуков. — Подкрасться надо сзади к ним, дабы не заметили. Коли увидят — удерут! — Только не потеряйтесь! — крикнула она вдогонку уже шумно потопавшим за жуками малышам. Как только они скроются в высокой траве, едва ли можно будет увидеть торчащие светлые хвосты, так отлично сливавшиеся с окружением. Она запрыгнула к нему на скалу и пихнула в бок. — Я и так еле за ними поспеваю, а ты тут в бомбу камнем кидаешь, — она вздохнула и опустила голову ему на плечо. — Ну прости, прости, — он усмехнулся и приобнял её, наблюдая за тем, как дети копошатся у убежищ яичных жуков: они загнали их в норы, но достать оттуда не могли. Им не хватало скорости реакции, так что стоило жуку высунуться на секунду, лапами они хватали уже воздух. — Ведомо же, желаю, чтобы самостоятельными были. — Они ещё дети, у них много времени обучиться, — она вяло пробубнила. — Знамо дело, — он задумчиво кивнул, собираясь с мыслями, чтобы продолжить и возразить. Но делать этого не стал — он знал её как облупленную, и, продолжи он свои нравоучения, она бы непременно взялась бы с ним спорить. Но цикл начинался так размеренно и спокойно, не считая возни детей, из которых энергия так и била фонтаном, что спорить совершенно не хотелось — и в этом они были солидарны. Вместо глупого и незатейливого супружеского спора в мире прогремело нечто значительно хуже, пронесясь рёвом по всей округе оглушительной волной и заставив землю затрястись. Жуки, обеспокоенные звуком, спрятались в свои норы и более не высовывались, лапшемухи улетали, стараясь унести своих отпрысков на себе куда подальше, где-то вдали шипели убегающие ящеры. Котята, перепугавшись, оставили охоту за яичными жуками, понеслись в сторону родителей, и он незамедлительно кинулся к ним, ловя малышей на ходу. Дети тут же судорожно вцепились в отца, который оглянулся в поисках опасности, ожидая, когда к нему за спину юркнет и она. А вот она, вопреки всем моральным нормам и инстинктам, к детям не побежала — наоборот, она бросилась в сторону завода, не обращая внимания на обеспокоенные крики супруга и зарёванных котят. Потому что только она одна знала, что это за звук. И сейчас, несясь сквозь лес, она смотрела только вперёд, периферийным зрением наблюдая столб пыли в небе совсем рядом, будто в замедленном действии пожирающим солнце. В глазах всё расплывалось — то ли от облака пыли, к которому она приближалась, то ли от слёз, стоявших в её глазах. Она всхлипнула и вытерла глаза тыльной стороной лапы: в самом деле, она же ещё не видела всей картины, может, всё было не так плохо. Но не плохо быть не могло, потому дома у неё больше не было — как только она добежала до завода, её не ждало ничего, кроме руин, которые едва ли можно было различить сквозь желтоватую дымку. Эти долгие мгновения она осознавала не только потерю своей семьи, но и потерю себя, потому что, стоя там, среди кладбища холодного обвалившегося бетона и упавших деревьев, она забыла, как управлять собственным телом: как дышать, как ходить, как моргать. Как кричать. Кричать хотелось громко и отчаянно, но изо рта вылетало лишь тихое жалобное мяуканье, в попытках найти выживших. Кашляя, на трясущихся лапах, она поднялась по обломкам камня. Поскользнулась, упала и ударилась прямо лбом об угол. Потирая ушибленное место, она обнаружила, что рядом из завала торчала чужая лапа. Она вздохнула и ошарашенно отпрыгнула от трупа — её спина не встретила поверхности, на которую можно было бы опереться, и она по неосторожности повалилась дальше вниз. Тело болело, но душа болела сильнее. Шмыгая носом, она поднялась и взрывным прыжком рванула обратно ввысь. Где-то тут должен был всё ещё стоять вагончик, где они спали: вероятно, там ещё оставались выжившие. Убежище было бронебойным, выдерживавшим натиск дождя, так что обвал оно должно было пережить даже не погнувшись. Оглядевшись, она не нашла ничего, что могло бы напоминать их место для ночлега: выцепив взглядом горку, её сердце в волнении остановилось, но тут же рухнуло, когда она обнаружила ещё несколько таких же. Куски стен и потолка просто лежали в хаотичном порядке, не спрашивая её, было ли ей удобно высмотреть нужный ей объект под ними. Поэтому, без разбора и в полном отчаянии, она стала пытаться сдвинуть с места ближайший обломок, помогая себе взрывами. — Папа, а где домик? — донёсся до неё робкий вопрос сына. Она подняла голову и увидела его, державшего детей за лапы. Он стоял там, бледный, словно фантом её прошлого, встретившись с ней подавленным взглядом. Его подёргивало в сторону: дочь старательно вырывалась, чтобы поймать летавшую мушку, но из хватки отца вырваться не хватало силёнок. — Помоги, — она прошептала, умоляя. Они вчетвером остались одни, и это был последний взрослый слизнекот, за которого она могла уцепиться в данный момент, когда весь её мир рухнул вместе с заводом. И она цеплялась за него, как жук цепляется за соломинку, чтобы не утонуть в реке. Он молча подошёл к ней и ухватился за безразличный серый камень, упираясь в него коленом. Двум слизнекотам завал начал поддаваться, хотя и с великой неохотой. Некоторые плиты оказывались настолько тяжёлыми, что переместить их было той ещё задачей даже для группы слизнекотов, не говоря уже о двух, один из которых даже не был физически развит. Часы под палящим солнцем тянулись годами. Тяжело дыша, они таскали булыжник за булыжником, пока дети играли в округе рядом, не осознавая, что происходит. Цикл уже перевалил за середину, а они так и не смогли найти ничего, что могло бы их обрадовать. Она только каждый раз вздрагивала, видя на бетоне кровь и размазанные внутренности. И каждый раз, когда они доставали из-под завала труп, ей приходилось отходить, чтобы проблеваться, даже когда в желудке не осталось ничего, кроме желчи. Он сдался и опёрся об один из обломков, собираясь озвучить непростое решение. Она продолжала пытаться раскопать хоть кого-то живого в одиночку. Потому что призрачные крики всех тех, кто остался под завалом, скребли когтями её черепную коробку в кровь изнутри. Потому что сестра в её голове подбадривала её: «Ещё немного поднапрячься, и ты точно нас спасёшь». Потому что лапы уже покрылись мозолями, но ей хотелось, чтобы они болели ещё сильнее. — Пойдём уже. — …Что? — она непонимающе застыла с булыжником, который даже не могла поднять. Должно быть, ей послышалось. Она пусто уставилась на него: белые глаза её в этот момент точно остекленели. — Надобно нам уходить, — он повторил, подойдя к ней. — Нет! — она истерично воскликнула. — Нет-нет-нет-нет-нет! Там… там семья моя! — она беспомощно указала на завал. — Там племя! В убежище, они живы ещё, ведаю наверняка я… — её голос задрожал, она прислонила лапы к щекам. — Группа охотников точно покидала нас сегодня, возвратиться должны они скоро, они помогут… Он подошёл и обнял её, нежно и успокаивающе гладя по голове. — Уже половина цикла миновала. Не можем мы ждать их более. Нам ещё нужно сыскать, где заночевать, ибо нет вблизи для нас убежищ. Не забывай ведь, что мы в ответе ещё и за детей своих. Есть у тебя ещё семья. Жить надо продолжать ради них, душа моя, — мягко столкнул он её с реальностью, заставляя вновь разрыдаться. Пусть плачет, главное, чтобы легче стало. — Право слово… твоё… но… я… я просто не могу, — она покачала головой. Реальность била её пощёчина за пощёчиной, но её правила игры она принимать всё ещё не хотела, находясь на стадии торга. — Мама, не плакай, — внезапно обняла её дочь, и её примеру последовал сын, тёплым комком прильнув к трясущемуся от стресса телу. Пару секунд она смотрела в большие наивные детские глаза дочери, прежде чем их вновь застлала пелена слёз и она покорно по-старушечьи сгорбилась, обнимая котят лапами и хвостом. — Быть может, столкнёмся мы с охотниками на пути своём, — утешающе шепнул он ей на ушко, тычась влажным носом в мокрую щёку. Она просто кивнула, стараясь унять дрожащие губы. Вскоре после этого они ушли. Она обернулась, в последний раз: дом, где она провела столько лет, слизнекоты, которые её окружали, — всё оказалось потеряно среди песчинок времени, которых ей пришлось оставить позади. С ними же осталась и какая-то частичка неё, отправив входить в следующую главу своей жизни новую слизнекошку. Она обернулась, и тени от полуденного солнца тянулись к ней от руин, словно руки мертвецов, просящих о помощи, молящих не покидать их. Она зажмурилась и отвернулась, чтобы гробница былого величия её племени не забрала к себе и оставшихся выживших. Ей нужно было просто смириться с этим и жить дальше — этого хотела бы её матушка, сестра и отец, этого хотело бы всё её племя, потому что они все заступались друг за друга, несмотря на имевшие место быть разногласия. Но вычеркнуть из жизни то, что было с ней так долго, оказалось тяжело. Мысли об этом занимали её голову всё путешествие — она просто шла за своим супругом, особо не разбирая дороги, то и дело спотыкаясь и ничего не спрашивая, словно и неживая вовсе. Мысли об этом занимали её голову, когда, всё же найдя убежище к концу цикла, он откуда-то выудил несколько желе слизевика, чтобы она подкрепилась. Она бы хотела оценить этот милый жест в полной мере, но еда особо не лезла, так что она смогла лишь выдавить слабую улыбку и прижаться к нему нос к носу, выражая благодарность. Кошмары об этом мучили её всю ночь, заставляя то и дело вздрагивать и просыпаться, трясясь от нахлынувших эмоций ещё пару минут. Она молчала последующие несколько циклов, следуя за ним безмолвной тенью, принимая еду, только когда он настаивал на этом. Дети веселились, находя смешным, как гнездятся кучками летучие мыши — он смеялся вместе с ними, катая на плечах поочерёдно то сына, то дочь. Она без интереса смотрела на них. Смеяться не хотелось. Ей, в принципе, вообще ничего не хотелось, даже идти — хотелось просто лечь пластом, чтобы дождь раздавил её своим натиском в лепёшку. Видя её состояние, супруг сострадательно выделял очередь на своих плечах и ей, как бы трудно ему ни было. Вина зависла над ней дамокловым мечом, который раз за разом ранил и оставлял в напряжении до следующего удара. Она могла предотвратить катастрофу, но не сделала ничего. Будь она напористее, смогла бы она переубедить вождя? Обладай она большим красноречием и умом, было бы её племя живо? Останься она там, смогли бы они найти хоть кого-то? Вина трупными червями изъедала её мозг, заглушая все остальные мысли. Под покровом ночи, пока ни он, ни дети не видели, она вырывала клочья шерсти и сгрызала когти в кровь, потому что только это помогало утихомирить копошение вины в её голове хотя бы на время. Былого не воротишь, однако былое вцепилось ей в горло мёртвой хваткой, мешая дышать. С большими усилиями она возвращала поток мыслей из самобичевания к настоящему, а в настоящем у неё остался лишь супруг с детьми. У неё в голове щёлкнуло, что, только защищая свою семью и даруя им счастливое будущее, сможет она искупить вину перед всем своим племенем. И только тогда она смогла впервые за все эти циклы хрипло и тихо спросить: — Куда лежит наш путь теперь? Она сидела на каменистом берегу в тени деревьев, пока он ловил с детьми осьминогов. Они весело визжали и плескались, да так, что брызги долетали до неё. Он обернулся, дёрнул ушком и вопросительно склонил голову — видимо, не расслышал. Она прочистила горло и повторила свой вопрос, вызвав у него сияющую улыбку. Он просто был рад слышать её голос. — В земли без дождя, — ответил он, подсаживаясь к ней. Он шлёпнулся сырым задом на камень с влажным звуком, и под ним тут же начала образовываться лужа. Она поморщилась, чувствуя холодную воду, и он, заметив это, специально отряхнулся, щедро бомбардируя её каплями. Она подскочила на месте с лёгким смехом и чуть не упала, потеряв равновесие от резкого головокружения. Он поддержал её за плечи, не дав рухнуть, и прислонился губами к щеке. — С возвращением? — он заглядывал ей в глаза, пока она пыталась спрятать мордочку за лапами. — Вечно смущаешь меня ты… — недовольно пробубнила она, приглаживая вставшую на загривке дыбом шерсть. Их путь был не близок и тернист. Чем дальше они отдалялись от дома, тем больше незнакомых существ она встречала. Однажды мимо них прошёл ящер, пока они прятались в кустах: ей не удалось разглядеть его как следует, так как листья загораживали половину обзора, но с такого расстояния было отлично видно, как под белой чешуёй напрягаются мышцы, то рельефно выступая, то вновь расслабляясь в процессе ходьбы. Туша ящера была настолько тяжёлой, что в такт его шагов потряхивало камни, и ей казалось, что ещё немного, и они провалятся в подземные туннели древних. По правде говоря, ящер и сам напоминал скалу: ближе к его хребту были разбросаны чешуйки земляного цвета, выступавшие, словно кривые уступы. Он остановился, шумно втянул воздух ноздрями и выдохнул, угрожающе издавая гортанный рык и увеличивая напряжение: внутри неё всё сжалось, и она уже готова была сорваться и убежать, но супруг жестами её останавливал. Струны её нутра облегчённо звякнули, когда он просто прошёл мимо, однако его шаги ещё долго разносились по округе, оповещая о его присутствии. Позже он пояснил: то был карамельный ящер, по силе сопоставимый с зелёным, только ловчее и умевший плеваться. Она ответила, что не хотела бы прямой конфронтации с таким громилой, но он лишь посмеялся и сказал, что хоть в движениях ящер и ловчее, а реакция у него столь же медлительная. Она справедливо отметила, что, парализованная от страха опасности, она бы не смогла увернуться и от зелёного. Он парировал тем, что она сбежала от красного. Она напомнила, что чуть не сгинула в охотничьей яме, потеряв бдительность, — на том спор и кончился. Несмотря на разнообразие новой флоры и фауны, ранее не виданной ею, опасность окружающего мира была неизменной, и он порою напоминал ей об этом светом труб, окрашивавшихся в красный. Она могла уйти сколь угодно далеко от дома, но красные ящеры, будучи сверххищниками, обитали везде, где не требовалось прыгать. Хотелось бы ей, чтобы её так же неустанно преследовало хорошее, но почему-то именно смерть следовала за ней по пятам и причём преуспевала в этом непревзойдённо. Так что, как бы слизнекоты не избегали прямой конфронтации с ящерами, хищники рано или поздно их настигли. Путешествие завело их в промышленный район, состоявший из таких же заводов, в котором когда-то они жили. Здесь лишь их было в разы больше, они собирались в целые структурированные железные муравейники, огороженные забором с колючей проволокой, так что можно было заключить, что и древние жили здесь целым племенем. Зданий было так много, что они загораживали небо, которое, казалось, из-за их тени стало даже темнее. Промзона была мёртвой: это можно было сказать как о её изначальных обитателях, так и о самих строениях, выглядевших потрёпанными жизнью. Тряпьё, когда-то бывшее навесом, свисало вниз, дырявой слизью выпотрошенных органов и развевалось, когда того желал ветер. Балки и прутья тянулись к земле, словно ветви искусственных деревьев, чтобы быть похороненными под слоем перегноя. Несмотря на то, что пейзаж и выглядел удручающе и неоптимистично, душа района была живее всех живых, только вместо двуногих древних в его стенах жили улитки, кальмарокады, мусорщики и, конечно же, ящеры, разгуливавшие по улицам, словно патрульные. Красные ящеры хоть и не отличались особой смекалкой и хитростью, как это делали стаи оранжевых, но у них было явное преимущество в их скорости и неожиданности появления из труб. Это сыграло против них и в этот раз, когда ящер просто отрезал им путь, вывалившись громадной тушей из одного переулка. Между ними было достаточное расстояние, чтобы семья слизнекотов смогла, петляя, скрыться от ящера среди оснований высоких башен, но оно с каждой секундой всё больше уменьшалось. Переплетения трущоб мёртвой рабочей зоны и череда неверных решений привели их в тупик, и они оказались в месте стыка трёх стен. В средней из них выступал балкончик, но до него так просто было не добраться, потому что висел он на добрых шесть слизнекотов в высоту. Он попытался прыгнуть на одну из отломившихся от строения балок, однако та с возмущённым визгом соскользнула с последнего державшего её троса и рухнула на землю вместе с ним. — Сумеешь ли допрыгнуть, какие мысли твои? — он поочерёдно смотрел то на неё, то на балкончик сверху, оценивая возможности взрывной слизнекошки, и с каждым таким взглядом он находил её лицо всё больше скепсиса: она уже понимала, какой план зарождался у него в голове. — Думается мне, да, — она неуверенно кивнула: именно в этот момент тело могло и подвести её, так как от волнения лапы холодели и переставали слушаться. — Давай, милая, давай, сюда, — она в спешке помогала залезть дочери ей на холку, пристраивая рядом с братом. — Держитесь крепче, — она предупредила, прежде чем взлететь в воздух взрывным прыжком. Одного прыжка не хватило, чтобы уцепиться за выступ, поэтому, как только её лапы коснулись поверхности, когтями отслаивая тонкие чешуйки коррозии, она совершила второй прыжок, в этот раз допрыгнув даже с запасом. Почувствовав под собой пол, она с облегчением выдохнула и, довольная собой, приподняла уголки губ. Триумф её длился недолго, потому что ей необходимо было ещё помочь супругу. Наказав детям искать копья, она свесила верхнюю половину туловища с балкончика, протягивая лапу вниз. — Воткни копьё, я подам лапу тебе! — она кивнула на копьё, что он держал. Он посмотрел на неё. Она узнала этот взгляд. Так он смотрел на неё тогда, стоя среди руин их бывшего дома. Уши с накатывающим осознанием прижимались к затылку. И почему-то резко похолодало, несмотря на солнечный день и тёплый подшёрсток. Он уже всё решил. — Не дотянуться тебе, — он покачал головой. — Мощи не хватит вытащить тебе меня. И почему только он так редко советовался с ней, прежде чем принимать такие фатальные решения? Бездумный самовольный героизм или же несчастливая случайность — так он попал к ним в племя, так он сейчас уходит от неё. И оставляет её совершенно одну, на произвол судьбы с двумя котятами на лапах. Думал ли он о том, каково будет остаться одной маленькой слизнекошке в этом огромном мире? В тот день, когда они поженились, он клялся защищать её до последнего вздоха, и если сейчас он занимался именно этим, то кто же защитит её больную душу, раны которой гноились ещё с того дня, как они потеряли племя? — Позволь попробовать хотя бы! — последняя попытка образумить его. Немая мольба: «Прошу, не оставляй меня». — Мало времени у меня. Сыщите ближайшее убежище, пересечёмся мы там вновь, — он он вздохнул, набираясь сил перед последними словами. Они всегда давались труднее всего. — Красивые у тебя глаза. Ни у кого таких не видывал, — он выдавил вымученную улыбку, а у неё от этих слов из глаз хлынули слёзы. — Береги себя, — с тяжёлым сердцем он развернулся, бросив на неё последний взгляд. И торопливо убежал, заворачивая за поворот. Он не прощался, но им обоим было очевидно, что они вряд ли увидят друг друга снова. Даже если его не порвёт ящер, земля была слишком просторной для того, чтобы два слизнекота обрели друг друга вновь. Тем не менее, он смел сеять в ней надежду, за которую она ещё будет держаться какое-то время, — лекарство и яд под одной горькой обёрткой. Как и сестра когда-то, она могла настроить миллион воздушных замков со сценариями о том, как всё будет хорошо, но сбудутся они или нет — никто не мог знать. За ним в проходе мелькнул красный ящер. Звуки их шагов стихли, и наступила оглушающая тишина. Она ожидала услышать хотя бы отдалённые звуки битвы, хоть что-то, но мир отобрал у неё право знать дальнейшую судьбу своего особенного слизнекота, и это делало только больнее. Хотелось ринуться вслед, помочь, но что она могла сделать против красного ящера, кроме как самой стать жертвой? — Мам, мам, мам, — дёрнула её за бедро дочь. Она проморгалась, смахнула слезу и опустила взгляд к детям: дочь высыпала на пол кучу камней, сын присоединил к ним ещё парочку. — Палок нет, но есть камни, — деловито отчиталась она. Она посмотрела на них и закрыла на секунду мордочку лапами: не хотела, чтобы дети видели, как её лицо исказилось уродливой гримасой боли. Она всхлипнула, подавила всё рыдания и животные крики, рвавшиеся наружу, и котятам открылось улыбающееся лицо матери. — Молодцы, благодарю, — она погладила их обоих по голове. — Мама, а куда ушёл папа? — спросил сын, растерянно оглядев переулок внизу. — Папа… вернётся позже, — сглотнув тяжёлый ком, ответила она. Дети были невинны и наивны, а понятие смерти для них ещё было тайной, так что они и представить не могли, как глубоко резали их слова. — Пойдёмте… будем ожидать отца в убежище. Отыскать хотя бы крохотное убежище в каменных джунглях оказалось непросто. Если на родном заводе это были огромные вагоны, приметные с большого расстояния, то здесь убежища были спрятаны в самих помещениях, куда ещё необходимо было найти вход, и в тоннелях под ними. Часто приходилось использовать взрывной прыжок, пересекая пропасти и завалы. Из-за этого дети почти не слезали с неё, и именно поэтому у неё начинала болеть ещё и шея. Передышки она себе не давала — хотя бы путешествие отвлекало её от плохих мыслей, да и убежище необходимо было найти до конца дня. Добравшись, наконец, до места ночлега, она отправила детей играть внутрь, а сама осталась снаружи, высматривая в округе нежно-голубой цвет. Она надеялась. Каждый раз, когда где-то вдалеке показывалась голубая макушка, её сердце начинало биться чаще, но мнимым слизнекотом оказывался то голубой ящер, то улитка. И каждый раз в её сердце что-то умирало. Облака уплывали вдаль, и их сменяли другие; чем ближе становился цикл к концу, тем сильнее холодало. Она поёжилась, но не сдавалась и не уходила со своего поста вплоть до того момента, пока небо не окутали тёмные тучи, а на землю начали накрапывать первые капли дождя. В убежище её ожидали уже умиротворённо сопящие котята вместе с валявшимися по углам камнями. Она напряглась, когда за её спиной завизжали шестерни, но, вопреки её опасениям, звук этот детей не разбудил. Только тогда она спокойно выдохнула, что не придётся успокаивать гиперактивных сорванцов. Дети в принципе спали намного больше, а её к тому же за сегодня устали, так что вряд ли будут будить до начала нового цикла. Впрочем, будить её было и незачем: с пропажей мужа её настигла бессонница, а плохие мысли, поджидавшие её в убежище вместе с последними комочками счастья, пользовались моментом и набрасывались на неё голодными хищниками, заставляя тихо, чтобы не разбудить детей, рыдать. Ей было тесно и неудобно в этих четырёх стенах, слишком душно и жарко, хотя каждое убежище было оснащено вентиляцией. И дурацкие камни, впивавшиеся в бока, — надо было выкинуть их куда подальше, пока проход не закрылся, а сейчас деть их было больше некуда. Всю ночь она ворочалась и не могла заснуть, вихрь из образовывавшихся друг за другом размышлений в её голове бушевал и не давал расслабиться. Хотелось кричать, стонать, рвать и метать, заполнить мелкую комнатушку убежища металлическими струпьями из-под её когтей, но всё, что она себе могла позволить, — это жалко всхлипывать, размазывая лапами сопли. А на утро она с улыбкой будила детей. Её супруг был сильным, и даже после потери всего, что у них было, он умудрялся делать вид, будто ничего не произошло. Смеяться, придумывать игры, поддерживать её. Она хотела быть таким же солнцем для своих детей, хоть цвет её шкурки и был тёмным по своей природе. Огородить их от экзистенциального ужаса и горечи потери. Именно поэтому с началом нового цикла она взялась за хрупкие лапки её котят и пошла искать, чем их накормить и занять. — Фу-у, не желаю я снедать это, — её дочь показательно поморщилась в отвращении и высунула язык. Им повезло, что вокруг убежища было много растительной пищи, однако сегодня дочь решила затеять каприз. — Бе-е. Брат посмотрел на сестру и скопировал её поведение, положив синюю ягоду на землю. — Ну давай же, — она настойчиво подтолкнула еду к детям. — Не любо мне, желаю снедать плоть, как ты и папа! — дочь топнула ножкой. Она тяжело вздохнула. Котята ещё не в состоянии жевать мясо сами, да и к охоте она пока не была готова, но как можно было донести это до упрямых детей? Шестерёнки в её мозгу лениво, после бессонной ночи, закрутились: что бы сделал он в этой ситуации? Пожалуй, затеял бы игру или взял на слабо. Для начала она решила попробовать второй вариант. — Необходимо вам снедать синеплоды, чтобы вырасти большими и сильными. Отец ваш вкушал синеплоды с самого котячества, и именно это позволило вырасти ему охотником. Сын начал сомневаться, но дочь всё ещё стояла на своём: — Но когда он стал большим котиком, перестал снедать ягодки он! А я уже взрослая! — Правда в словах твоих, — она решила подыграть, — однако есть синеплоды, будучи взрослой, совсем не зазорно, — для наглядности она сама взяла одну из лежавших на земле ягод и откусила, следя за каждой мимической мышцей, чтобы не хмуриться от подступающей тошноты, стоило лишь кисловато-сладкой мякоти попасть на её язык. В любом случае, выбирать не приходилось: надо было подавать детям пример, да и она уже знала, что этот кусок будет первым и последним в её желудке за сегодня. — Сумеешь ли ты кинуть копьё далеко-далеко? — Эм, ну… — дочь замялась, не зная, врать ли и хвастаться или же позорно огласить правду при брате. — …Нет. — Вот, а отцу твоему было это под силу. Так что не отказывайся от полезной пищи, — она победно сложила руки на груди. Дочь скорчила недовольную мордашку, но приступила к трапезе с бо́льшим энтузиазмом. — А где папа? — спросила она, измазывавшись в фиолетовом соке. — Папа ищет нам место получше, — соврала она, аккуратно вытирая детей ближайшим сорванным листом. Её голос даже не дрогнул: мысленно она похвалила себя за это. — А когда он придёт? — присоединился сын, обнимая лапами ягоду: он уже наелся. — Не ведомо мне. Но пока подождём его здесь тут, хорошо? — Хорошо! — котёнок кивнул и улыбнулся. — Можете с сестрой поиграть вы. Лишь не уходите вне моего взора, ладно? Получив разрешение от матери, котята тут же, бросив легкомысленное «ага», — кажется, они даже не поняли, на что согласились, перестав слушать её ещё после первого предложения, — ринулись играть в догонялки, визжа на всю округу. Котята, что с них взять: они наслаждались своей молодостью на полную катушку, и она когда-то была такой же. Пожалуй, она бы и сейчас была такой же, если бы не жизнь, которая никогда не разочаровывала в изощрённости своих издевательств. Она, в свою очередь, тоже не стала сидеть на месте. Она сорвала оставшиеся ягоды синеплода и отнесла в убежище: на всякий случай, чтобы новые выросли быстрее. А затем она издала громкое жалобное мяуканье. А затем ещё и ещё. Она бродила по округе, не спуская глаз с детей, зовя мужа, пока горло совсем не охрипло. Струящиеся, совсем не мелодичные хриплые звуки выходили даже не из глубин гортани, а из самой её души. Принимая порою эхо, единственный ответ на её отчаянный зов, за голос её особенного слизнекота, её дух воспарял вверх, только лишь чтобы разбиться ещё больнее о каменистую землю осознания. Она не сдавалась, пусть с каждым циклом её голос садился всё сильнее и сильнее, и голос разума тускнел вместе с ним. Уже спустя пару циклов было понятно, что он не придёт. И никогда не вернётся. Но она всё пыталась и пыталась, строго соблюдая свой пост каждый день. Проснуться — накормить детей — отправить их играть — звать мужа — лечь спать. Цикл затянул её, и она уже не могла сказать, как долго они с котятами находятся тут. Проснуться — накормить детей — отправить их играть — звать мужа — лечь спать. Разняла драку детей, прочитала им нотацию о том, что надо жить дружно. Проснуться — накормить детей — отправить их играть — звать мужа — лечь спать. Когда она в последний раз ела сама? И было ли это важно? Она намочила водный орех: тот лопнул со звонким звуком, раскрываясь, и подала котятам. Они попросили разнообразить их рацион, потому что от синеплодов их уже порядком тошнило. Проснуться — накормить детей — отправить их играть — звать мужа — лечь спать. Она дождалась. Он наконец пришёл. Встретил её около убежища: она бросилась к нему в объятия, и он кружил её над землёй, и смех их был самым искренним и полным счастья. Когда он ткнулся ей мордочкой в нос, она начала плакать от переизбытка чувств. Он гладил её и целовал: неужели ты и правда думала, что я не справлюсь, что не найду вас? И правда, как она могла только в нём сомневаться. Ведь он был самым сильным, самым хитрым, самым верным и надёжным. Проснулась в убежище перед началом цикла. Щёки были мокрые: то ли из-за того, что она плакала, то ли из-за того, что со стороны выхода дул холодный влажный ветер, доносящий капли дождя до её мордочки. Рядом тихо спали котята, сын тряс задней лапой — ему что-то снилось. Вышла на улицу, проветриться, да и спать уже не хотелось. Уж лучше бы ей снились кошмары, чем тот, кого она сейчас желала видеть больше всего на свете, и без кого проведёт свой цикл вновь. Жизни никогда не надоедало издеваться. Проснуться — накормить детей — отправить их играть — звать мужа — лечь спать. Пока однажды, проходя мимо лужи, не увидела в отражении не себя, а постороннюю слизнекошку, похожую на мумию. Потухшие глаза, выпирающие скулы, лапы-спички, обтянутый кожей скелет. Она остановилась, завороженно смотря незнакомке в глаза, и медленно ощупала мордочку, чтобы убедиться, что это не была другая одинокая путница. Кошка по ту сторону лужи повторила все её движения. Неудивительно, что с каждым циклом ей было всё тяжелее ходить. В тот момент ей пришло осознание, что так продолжаться не могло. Ещё немного, и она собственными лапами доведёт себя до могилы, а за ней и её котят, которые не смогут долго продержаться бок о бок с опасными хищниками самостоятельно. Это шло вразрез с её прямыми обязанностями защищать своё потомство, так что им надо было двигаться дальше. И единственный их путь лежал на запад, в земли без дождя. Она не знала, куда именно им надо было идти, поэтому просто шла по прямой. Постепенно цвет неба сменялся на грязно-зелёный, вокруг то и дело можно было найти всё больше и больше куч ржавого мусора, а из земли щупальцами торчали синие… деревья? Кустарники? На самом деле, она бы не удивилась, если бы это был какой-то особый вид плесени, с которым она ранее не сталкивалась, потому что всё в этом месте было по-противному старым, а точнее сказать именно что тухлым и скользким. Даже воздух здесь был не свежий, а тяжёлый, с едва уловимым запахом гари. Словом, даже просто находиться здесь было противно, поэтому она надеялась миновать свалку как можно скорее. Тем удивительнее для неё было, сколько живности здесь водилось: по пути им встречались улитки, пиявки, кальмарокады, многоножки, ящеры, следы пребывания мусорщиков и даже невиданные доселе черви, торчавшие прямо из мусорных куч. Путешествие в одиночку, где ей приходилось на своём горбу тащить двух несмышлёных слизнекотят, было намного тяжелее, в особенности с непривычки. Часто она не поспевала следить за ними: даже один гиперактивный котёнок доставлял проблемы и имел волшебное умение испариться из поля зрения в одну секунду, а их у неё было аж двое. Стоило ей отвернуться, осматривая местность с высоты какой-то промышленной башни, куда они случайно забрели, как на прежнем месте она обнаружила лишь сына. Она услышала весёлый смех и, подняв голову, увидела, как её дочь улетает на белой кальмарокаде прочь. Над пропастью. Она в ужасе всхлипнула и тут же кинулась взрывным прыжком за беглянкой, схватив её в охапку вместе с явно недоумевающей и недовольной нарушением личных границ кальмарокадой прямо в воздухе. Отпустив лишнего зрителя семейных разборок лететь дальше, она отчитала дочь за неосторожность, однако той, кажется, было совершенно плевать, что она могла разбиться насмерть. Или же она просто не понимала. А вот она понимала это прекрасно, и её материнское сердце разбивалось вдребезги у подножия этой же башни от одной только мысли о том, чтобы потерять своих детей. В то же время их путь подталкивал её расти над собой. Занятому мыслями о выживании, её разуму некогда было скорбеть. Из закоулков её памяти ему удалось выудить самые неожиданные, но полезные знания, и она с удивлением обнаружила, что отлично помнит, как правильно держать в лапах копьё. Это умение пришлось очень кстати, когда их зажал в тупик средь мусорных пещер циановый ящер. Разойтись мирно шансов не было: потолок был слишком низок, чтобы она сумела перепрыгнуть хищника, минуя его опасные челюсти. Всё, что она могла сделать, — это вздыбить шерсть и угрожающе рычать, пряча за клыками свой страх и слёзы. Ящера это, впрочем, не впечатляло, так как он явно был побольше и поопаснее, так что он неумолимо приближался. Дети спрятались у неё за спиной, тряслись и всхлипывали, и ответственность за их жизни подтолкнула её к импульсивному шагу. Она метнула кусок острой арматуры прямо во время прыжка ящера: почти наугад, в слепом отчаянии, и тут же закрыла глаза, потому что больше шансов на спасение у неё не было. Пять, десять, тридцать секунд — боли не последовало. Она раскрыла глаза, только чтобы увидеть перед собой мёртвую тушу ящера. И копьё, торчавшее прямо из его глотки. Она посмотрела на свои лапы, не веря, что он слёг от её удара. Ухмыльнулась: как велось, новичкам, однако, везёт. В тот цикл она воспряла духом и впервые за многие дни наелась до отвала, соскучившись по мясу ящеров. Всё-таки плоть яичных жуков и другой некрупной дичи и в подмётки не годилась плоти ящеров. Бродя по свалке, тут и там они сталкивались с творчеством мусорщиков. Искусство создания краски из природных материалов освоили не только слизнекоты, но и они. И, собственно, с большим энтузиазмом этим пользовались, оставляя самобытные этюды на разных поверхностях. Самыми излюбленными их холстами, как она подметила, были стены, под колючей проволокой которых теперь красовались незатейливые узоры, и бетонные блоки, торчавшие из грязи на еле живой арматуре. Рисунки делали последних более похожими на квадратных одноглазых идолов, которые, не моргая, следили за происходящим вокруг них. Дети с любопытством разглядывали их и спрашивали, что значат все эти символы. Для неё и самой это было загадкой, поэтому она пообещала спросить об этом у их авторов, если они встретятся. Что было, конечно же, неправдой, ведь языка мусорщиков она не знала — разве что жестами, да и то вряд ли бы у них вышла осмысленная беседа. Хоть следов их проживания и было много, но самих мусорщиков они встретили не скоро. Первая их мимолётная встреча произошла издалека: она заметила, как их отряд удалялся в одну из труб, но, когда они прошли туда же, патрульных там не оказалось. В следующий раз они уже столкнулись глаз к глазу: она приветливо им помахала, показывая пустые лапы — «мы не враги». Несмотря на это, мусорщики к ним подойти не осмеливались и явно испуганно тыкали в них пальцами, пятясь назад и поднимая нераскрытые водные орехи в сжатых ладонях, чтобы кинуть хоть что-то. Такой реакции она понять не могла. Всю её жизнь и даже дольше их племя торговало с мусорщиками, так почему же их боялись? В своей голове она просто пожала плечами: может, мол, в данной местности мусорщики никогда не видели слизнекотов. Может, ей удастся поделиться с этими мусорщиками дружелюбием её вида. В её племени только глухой не слышал шутки о великой любви мусорщиков к жемчугу. Обычно весь жемчуг как раз шёл на обмен, так как большинство слизнекотов данного увлечения не разделяли, предпочитая хранить в убежище более практичные вещи. Сейчас, правда, обмен на споровые грибы ей был не очень нужен, ей просто хотелось бы показать, что слизнекоты ничем не угрожают здешнему племени. Правда, сколько бы хлама на свалке ни валялось, в своём скитании им до сих пор не удалось найти ни одной жемчужины: вполне вероятно, что весь близлежащий жемчуг мусорщики уже успели прикарманить. Эта теория вполне себе подтвердилась, когда они наткнулись на заставу. Выскользнув из трубы, они обнаружили себя в просторной яме из мусора, которую будто бы кто-то специально выкопал. Сверху росли синие кустарники и попкорники, стены были окантованы треугольным орнаментом белого цвета. Небо загораживал отросток одной из башен, откуда на них смотрели несколько огромных труб: обычно из таких стекала вода, что наводило на мысли, что раньше здесь мог быть водоём. Дно ямы было утыкано лесом из копий, что делало заставу больше похожей на арену. На самом деле, сама она вживую никогда не видела заставы мусорщиков, только слышала о них в рассказах. Но даже так характерный череп дождевого оленя, раскрашенный красным и висевший на шесте прямо посреди ямы, не давал спутать хозяев этого места ни с кем другим. С его рогов свисал подвязанный нитями жемчуг, покачивавшийся на ветру, словно невесомый, а его поверхность жадно ловила солнечный свет, чтобы похвастаться прекрасными бликами. — Не трогайте здесь ничего. Это чужое, — пояснила она детям, стараясь не наступить на разбросанную прямо по полу взрывчатку. Насколько она знала, мусорщики не были устойчивы к взрывам, так неужели у них совсем не было чувства самосохранения?! Они уже какое-то время отклонялись от первоначального курса на запад. Ей этого очень не хотелось, и она этого очень боялась, в том числе потому что опасалась в конечном счёте не дойти до земель без дождя в принципе. И непокоримые кучи, отсекающие тропу за тропой, только укрепляли её страх. Перед ней стояла важная задача всё же найти проход в желаемом направлении, но пока что все пути уводили их всё дальше. — Мам, мам! — сын подпрыгнул пару раз около неё, требуя внимание матери. Она вздохнула: у неё и без того пухла голова от всё нарастающих проблем, а дети набивали её дополнительно своими бесконечными вопросами, словно ватой. «А куда идём мы?» — «Я уже толковала вам, направляемся в земли без дождя мы». — «А зачем туда идём мы?» — «Там безопасно». — «А чем опасно тут?» — «Тут много сильных хищников». — «Каких?» И на каждый ответ им с удивительной сноровкой удавалось найти новый вопрос. Она могла понять, что им было скучно идти вперёд, почти не останавливаясь, что они уставали: ей было их жалко, но чувство это не помогало её нервам. — Не сейчас, душа моя, — пробормотала она, даже не посмотрев на него. Перед ней находились две трубы: она решала, в какую из них пойти. От всего цикла оставалось меньше трети, и ей стоило либо надеяться на удачу, либо возвращаться назад. — Матушке надо поразмыслить. Решив всё же не испытывать судьбу, она развернулась. Всё-таки Небо не благоволило её семье в последнее время. И наткнулась на сына, который всё так же её дергал. — Ма-ам, ну взгляни! — она опустила взгляд вниз: вид у её сына был настолько гордый, будто он только что голыми лапами забил красного ящера. Он стоял и счастливо улыбался, не показывая клыков, от чего на его щеках образовывались милые ямочки. Скользнув глазами ещё ниже, в лапах у него она увидела жемчужину. — Что? Где ты… где ты сыскал это? — Там! — он показал пальцем на столб с черепом. — Залез сам я по прутику и достал! Когда сын говорил, она чувствовала, как седеет. Сначала она испугалась того, что сын совершил кражу. Затем того, что он мог свалиться с прута и что-нибудь себе сломать или же того хуже. — Глаголила же я понятным языком не брать ничего здесь. Немедленно положи на место, — тут же изменилась в голосе она, стряхивая с себя усталость ради очередного воспитательного момента. — Но мам, сказала же ты, что можно подарить жемчужинку мусорщикам и мы станем друзьями! — Я также пару секунд назад толковала вам, что всё, что лежит здесь, — чужое. Более того, это всё принадлежит мусорщикам! Станем ли мы друзьями, коли крадёшь у них ты? — Нет… Но я так хочу с ними поиграть! А они всегда от нас убегают… — сын грустно вздохнул. — Ничего, они обязательно будут ведать, какие хорошие мы, — она подняла мордочку понурого сына за подбородок и с теплотой посмотрела ему в глаза. — Давай-ка теперь вернём жемчуг туда, откуда ты его забрал. Сын передал ей в лапы свою находку, и когда она подняла голову, то увидела мусорщика. Он смотрел на них круглыми от ужаса глазами, блуждая сузившимися зрачками влево-вправо в растерянности. Из трубы вылез ещё один и тут же остановился как вкопанный, стоило ему проследить за направлением взора сородича. Оглядевшись, она поняла, что из своих убежищ вылезли не только они вдвоём: через несколько секунд голов и рогов было уже не сосчитать, будто бы они обладали коллективным разумом, позволяющим им общаться, не произнося ни слова. Они взяли её в кольцо: слизнекотята жались к ней, чувствуя эту неуютную враждебную тишину, нарушаемую лишь цоканьем копий о землю, и звук этот стрелял по ушам, словно хлыст. Мусорщики осматривали их с головы до лап, неодобрительно щурясь и сужая зрачки. Из их челюстей вырывались стрекочущие звуки, похожие то ли на угрожающее шипение, то ли на шёпот шелестящих травинок, переговаривающихся друг с другом. Она судорожно сглотнула. Ситуацию надо было спасать. — Эм… Поклон вам, хозяева! — она кивнула головой, стараясь держать самообладание и кривую улыбку. — Это, вестимо, ваше? Коль так, то возвращаю назад, — она положила жемчужину на пол и подтолкнула к ближайшему мусорщику. Виляя спиралью и спотыкаясь о неаккуратно торчащий мусор, жемчужина неуверенно умостилась в отверстии, ведущем в логово племени. Мусорщик схватил её с таким остервенением, что из его лап тут же попадали все копья, и скрылся внизу. — Жаль нам очень, не хотели мы зла! — она подняла лапы вверх, раскрывая ладони и показывая, что они безоружны, — Дети, вы ведаете, они такие! Полна их горячая кровь любопытства, ха-ха, — она неловко посмеялась. — Ха… ха… — её улыбка всё больше трескалась, словно стекло под давлением, с каждой секундой продолжавшегося молчания: мусорщики её энтузиазма не подхватили. — Ха… — её ушки прижались к голове. — Можем ли мы… Воздух над её ухом со свистом рассекло копьё. Она с запозданием пригнулась: был ли это предупредительный выстрел или же просто плохой навык прицеливания у стрелка — в любом случае, если бы мусорщик не промахнулся, кусочки её мозга наверняка уже валялись бы среди такого же мусора. Этот бросок разом спустил курок пистолета в её голове, пулей которого стала мысль о том, что им здесь совсем не рады. — Уходим, — она взвалила себе на плечи дочь и торопливо схватила сына под подмышку, взлетая в воздух взрывным прыжком. В спину ей посыпался град из десятка копий, через который она успела перелететь. Арматура прочно вонзалась в землю рядом, сталкивалась друг с другом в случайном парировании и разлеталась по разные стороны. Она приземлилась и юркнула в трубу, но на другом конце их уже поджидала засада: стоило ей только высунуть мордочку, как мусорщики обнажили своё оружие. Да ладно, откуда они могли знать, они что, и правда общаются телепатически?! Она перелетела и через них, поправляя неудобно взятого сына на ходу. Она соврала бы, если бы сказала, что ей не страшно. Ей было чертовски страшно. Ещё недавно бывшая домохозяйка была вынуждена бороться против ящеров собственноручно, но даже это потрясение не могло сравниться с этой ситуацией. Адреналин в крови заставлял её бесконтрольно подпрыгивать вновь и вновь, лишь бы не находиться на линии огня мусорщиков. Тянуться к Небу всё выше и выше, в безмолвной мольбе защитить её и детей. Но Небо смотрело на эту сцену с безразличием, так что только её бешеная скорость и постоянно меняющаяся траектория спасали её от смерти. Несмотря на явный перегрев, она продолжала подталкивать себя взрывным прыжком, не замечая искр, летающих перед глазами. Быстрее скрыться, убежать, спастись. И это ей аукнулось: за очередным прыжком, исполненным чтобы запрыгнуть на гору мусора, её мозг с дикой болью проткнуло иглой, и на секунду она отключилась, падая на пол, пропахав телом пару сантиметров. Торчащий мусор резал кожу, стирал плоть до ссадин, а в стороны фейерверком рассыпалась тучка маленьких красных мошек, потревоженная внезапным появлением большого существа. Очнувшись, она с кряхтением поднялась на лапы. В глазах двоилось: её слизнекотята убегали вперёд. Она схватила детей, с удивлением обнаружив, что рядом оказалась только дочь. Она в панике огляделась, и только когда в ушах прошёл звон, она смогла расслышать плач сына. Очевидно, что если дочь крепко держалась за её холку, то сын просто выскользнул у неё из лап, пока она потеряла сознание. Подойдя к краю уступа, ей открылся вид вниз, и там внизу был её сын. Такой светлый и чистый среди всей этой чёрной отсыревшей груды хлама, разрушенной лестницы из прутьев и пыльных нагонявших мусорщиков со свалявшейся шерстью. Эти последние секунды она запомнит на всю жизнь. Сын смотрел прямо на неё: секунду назад он в отчаянии плакал, боялся, что мать его бросила, но увидев же её из-за края, он ещё не успел совсем измениться в лице, но сердце уже дрогнуло в трепетном облегчении. Это взгляд она не забудет никогда. Полный безоговорочной любви и теплоты, доверчивости, благодарности и радости. Который тут же потух, когда в спину его пронзило копьё. Его убило мгновенно, по крайней мере он не успел издать ни звука, — так оставалось лишь надеяться, что мучений перед своим концом её маленький ангелочек не испытывал. Словно в замедленной съёмке, он упал плашмя на землю. Звука удара тела о поверхность почти не было слышно: её маленький котёнок был невесомый и худой, как пушинка. Его кровь, окропившая землю и пачкавшая его голубую шерсть, будто бы разозлила Небо, и мир затрясся: дождь вот-вот начнётся. Она вскрикнула в ужасе, парализованная на половине сделанного шага. Закрыв рот лапами в ужасе, она не могла сдержать слёз. Но останавливаться было некогда, ведь даже после убийства её сына они не оставляли попыток убить и её с дочерью, которая, между прочим, рассчитывала на неё. — Мама, а что с братиком? — испуганно спросила её дочь. — Он остался… поиграть с мусорщиком, — всхлипывая, ответила она. Зря, вопрос мог и подождать, ведь воздух в лёгких не бесконечный, а от интенсивной погони она уже порядком вымоталась. — Желаю я тоже! — дочь неосознанно дёрнула за её шерсть, заставив её сжать зубы. — Помилуй, рано ещё тебе, — сглотнула она. Со стороны это звучало как невинный диалог, но с подтекстом, который на данный момент знала лишь она, такое рвение дочери было в её глазах ужасающим. — Поиграешь… позже. Она бежала, будто раненый зверь от жестоких охотников. Хотя её и правда ранили в тот момент, когда убили её дитя, а она ничем не могла ответить. Что может одна маленькая слизнекошка против разъярённой толпы? Разве что унизительно удирать, спасая свою жизнь и последней родственной души. Она виляла из стороны в сторону, перепрыгивала препятствия и пригибалась, уклоняясь от копий и другого хлама. На горизонте уже виднелась очередная башня, куда вела разрушенная лестница. Мусорщики по ней забраться точно не смогут, а вот допрыгнуть дотуда для неё было раз плюнуть. Оставалось лишь пересечь бассейн с водой, и они наконец оторвутся от погони. Конечно, у них над головами ещё собирался дождь, но она предпочитала решать проблемы по мере их поступления — может, им повезёт, и они найдут убежище внутри. Добраться бы, только бы добраться!.. Её лапы оторвались от земли, она добавила высоты взрывным прыжком. Сразу увидела, что не долетит: ну ничего, не велика беда, выбраться из воды-то она сможет. Краем левого глаза она уловила бомбу, пролетевшую прямо рядом с её мордочкой. Внутренний голос позлорадствовал: глупый мусорщик опять промахнулся. Оказалось, рано: эта бомба стала последним, что она увидела левым глазом в своей жизни. При столкновении с поверхностью постройки бомба разорвалась на миллион маленьких осколков, которые острыми лезвиями проехались по её лицу. Боли она не почувствовала, выведенная из строя взрывной волной. Она облокотилась о стену, потирая ушибленную голову. Весь внешний мир с левой стороны спрятался за красной пеленой, словно за театральной шторой, а тиннитус бил в ушах оркестром, подтверждая конец спектакля. Не увидев котёнка, она попыталась вспомнить, в какой момент дочь соскользнула с её спины. Это было так глупо, потому что второй раз за последние пять минут она вот так потеряла ребёнка. Должно быть, бомбой оглушило их обеих, и дочь упала в воду. По крайней мере, она надеялась на это. Сейчас, ей стоило только взглянуть на воду и… И не увидеть никого. Это сбило её с толку. Водную гладь тревожила лишь дрожь земли от начинавшегося дождя. Она глупо пялилась на своё отражение, искажаемое волнами и окрашиваемое в ярко-бурый цвет, капавший с её мордочки и растворявшийся в бассейне, словно и не было у неё никаких ран. Вот только отражение соврать не даст, потому что в нём вся её левая половина лица блестела от крови. Вглядываясь в воду, она заметила периодически появлявшиеся ближе к поверхности красные полосы. Ей показалось, что это была её собственная кровь, но слишком уж далеко от неё появлялись эти полосы — вода не могла донести в целости и сохранности капли её крови до противоположного берега. Даже в состоянии аффекта воспалённое сознание сумело сложить два и два, и она, не думая, бросилась в воду. Пиявки. В бассейне плавали пиявки. Много пиявок. И пока её дурная голова не могла сообразить, её маленькая девочка захлёбывалась, не имея возможности выбраться. И плывя вниз, она смутно видела её тельце, обвитое жирными червями. Они пульсировали, извивались, передвигались, пока дочь билась в конвульсиях, уже даже не пытаясь высвободиться из смертельной хватки. Бассейн оказался глубоким, и их вес тащил её всё глубже на дно в темноту. Она гребла лапами вниз так быстро, как могла. Пловчиха из неё была не особо опытная, так что она никак не могла их нагнать, но всё равно продолжала плыть вниз, даже если всплыть успеет только её бездыханный труп. Она не могла потерять последнего члена семьи. Просто не могла. С последним выдохом дочери, с последним пузырём, вылетевшим из её уст, Небо взревело, и на землю обрушился дождь. Ей в спину хлынул поток, чуть ли не ломая позвоночник, и повлёк за собой. От неожиданности она вздохнула и вместе с тем впервые в жизни почувствовала невыносимое жжение. Но грудь сдавливало что-то похуже, чем невозможность наполнить лёгкие кислородом. Течение уносило её всё дальше от мёртвых детей, а вид их трупов всё так же стоял перед глазами. И ей уже было всё равно, утонет ли она или найдёт чудесное спасение. И уже ни один её разработанный план не имел значения. И её жизнь уже не имела значения. Да ничего, в принципе, более не имело значения. Её мир горел, её воспоминания горели, её легкие горели, пока вода смывала её вниз, словно мусорный отход. Как так вышло? Цикл отнял у неё всех, кого она так любила. Она потеряла своё племя, потеряла своего мужа и, в конце концов, проворонила своих котят. И ни в одном из случаев она не могла не винить себя. Ей стоило настоять на переезде племени, стоило попытаться помочь супругу, стоило внимательнее следить за детьми. Если бы не всё это, была бы она сейчас счастлива, а не тонула в грязной воде? Да. Скорее всего, да. К ней подплыла дочь и хихикнула. Она плавно приземлилась на рыжую траву, а потом взвизгнула и подпрыгнула, когда к ней подбежал брат, приглашая к игре. Она не сводила с них обоих глаз — всё-таки она должна была внимательно следить за своими котятами, это её прямая обязанность. Дети прыгали, носились и дрались в высоких зарослях. Их крики звучали в её ушах приглушённо, будто они были чем-то забиты. Цикл уже подходил к концу, но вместо дождя смену дня знаменовал заходящий за горизонт рыжий диск. В его свете деревья, вид которых она не могла определить, отбрасывали резкие фиолетовые тени, отливавшие красным по краям. Никогда в своей жизни она ничего подобного не видела. Кажется, именно так описывали конец цикла и ночи странствующие путники. Они что, дошли до земель без дождя? Странно, что она этого не помнила. И странно, что она не могла вдохнуть такой приятный свежий воздух полной грудью, в такие моменты наоборот должно было дышаться легче. Ей на плечо положил лапу супруг, и она прижалась к нему, пытаясь согреться, но почему-то от него веяло холодом ещё сильнее. Из-за дерева показалась её мать с отцом. Рядом к стволу прислонилась сестра. Котята энергично поприветствовали своих членов семьи, матушка в свою очередь потрепала их за щёки и отправила бегать дальше. Она подняла свой взгляд на неё и помахала лапой. Она помахала ей в ответ, сердце сжалось от счастья и перенесённой разлуки. Ощущение, что они не виделись целую вечность, хотя прошло всего ничего, они же виделись ещё вчера? Или… это было месяц назад? Почему месяц, они же и не расставались? Сестра загадочно кивнула, даже не улыбнулась. Ах, так жаль, что с рождениям котят они так отдалились друг от друга — ей бы очень хотелось проводить с сестрой больше времени, как в котячестве. Сейчас её дети уже выросли, и она вполне могла бы предложить ей прогуляться за мелкой дичью как в старые добрые, поболтать, а то совсем скоро покроется пылью в убежище. Надо бы также попросить супруга посватать её с кем-либо, может, так сестра станет хоть чуточку счастливее. Делая очередной шаг, лапа матушки подогнулась, и она неловко упала на колени. Отец успел её подхватить и сразу же стал с взволнованным лицом расспрашивать, что случилось. В один момент вся безмятежность улетучилась, оставляя место лишь сырому и липкому волнению. Скорее всего, боль от её болезни стала сильнее. Она тут же бросилась сквозь траву к матери, чтобы помочь. Куда-то исчезли дети — нет, они не могли исчезнуть, они просто затихли, подверженные витавшему в воздухе напряжению, — и испарилась сестра. Она-то, наверное, уже помогала матушке, просто ей не было видно из-за высокой травы. Но трава всё не кончалась и не кончалась, и она попыталась закричать, но выходило просто беззвучно открывать рот. В перифирии зрения среди рыжего безумия кружащейся вокруг неё травы мелькал светло-бежевый цвет шкурки её матери, но она всё никак не могла до неё добраться, она была близко, но невыносимо далеко. У неё уже не оставалось сил, чтобы бежать, и она, крепко стиснув зубы, сделала последний рывок. Вода выплюнула её тело на поверхность, вместе с жадным рефлекторным выдохом вырывая из спасительного забытья. Трясущимися лапами она выбралась на бетонную поверхность и упала, не переставая кашлять до боли в горле. Тяжёлая от впитавшейся влаги шерсть, жалко прилипавшая ко лбу и не только, давила на грудь. Всё тело болело, а левый глаз и вовсе пульсировал, словно эпицентр боли. Сил вставать не было. Она упала на дно, причём в прямом и переносном смысле, если судить по тому, что она видела: закрытое помещение, по всему потолку протягивались ржавые трубы, и в воде бултыхался полузатопленный старый вагончик, заросший синими растениями. Откуда-то дули порывы холодного ветра, видимо, из вентиляции: отголоски бушевавшего на поверхности ненастья, которые заставляли её трястись. Под ней растекалась лужа, от головы окрашивавшаяся в красный. Сделать с раной она ничего не могла, да и как-то не хотелось, потому что боль и страдания заглушали противный голос чувства вины. Вода стремительно прибывала, а она всё так же лежала, уже просто дрейфуя на её поверхности. Она бы так и утонула, она бы хотела утонуть, если бы не уткнулась в итоге мордочкой прямо во вход в убежище, который так издевательски подмигивал ей. Она играла с ним в гляделки, не сдаваясь до последнего: Небо, не скрывая, смеялось над ней, оно хотело, чтобы она жила, но поддаваться его садистским желаниям она уже не собиралась. Её тело было с ней не согласно, поэтому, когда вода уже достигла уровня потолка и она начала захлёбываться вновь, инстинкты потянули её внутрь убежища. Она ненавидела Небо, но больше всего ненавидела себя. Её животный вой смешивался с воем ветра на улице, пока она лежала в полном одиночестве на холодном металле и билась в судорогах от невыносимого мороза, пробиравшегося в самое нутро. Она проснулась так же, как и в старые времена, ближе к полудню, абсолютно разбитой. Будто бы ничего и не случилось, и дети ждали её уже снаружи. Это время было необходимо ей, чтобы выспаться после полночи метаний по клетке, стены которой будто бы сужались, напоминая о её ошибках и одиночестве. Правда, вся ночь и вечер накануне казались лишь бредовым сном. Лишь нужда отдирать засохшие корки крови от пола, чтобы встать, напоминала о произошедшем. Она брела куда вели её лапы, совершенно не разбирая дороги. Будь это восток, запад, север или юг — ей уже не было разницы. Всех, кого она любила и ради кого жила, больше не было, вера в себя оказалась стёрта и растоптана без следа, а одиночество слишком ядовито. Более того, она буквально не видела разницы между направлениями, потому что с полной тьмой, вечно следующей за ней с левой стороны, стало тяжело ориентироваться в пространстве. Она билась головой о стволы, спотыкалась о кочки, падала в ямы, не рассчитав прыжки, и промахивалась лапами мимо предметов, становясь уязвимее, чем никогда раньше, перетерпев увечье не только душевное, но и физическое. Ей было смешно с самой себя, было отвратительно и тошно. И сколько бы и куда бы она ни шла, мусорка всё не кончалась и не кончалась, становясь для неё своеобразным уродливым лимбом, в котором она блуждала по кругу цикл за циклом, занимаясь самобичеванием и учась жить с новыми ограничениями. Объективно у неё больше не осталось причин жить. Сначала это было её племя, потом семья и в конце концов котята, и она проворонила каждого из них. Всех до одного. Чем она была движима сейчас? Что заставляло идти вперёд, избегать хищников, в последний момент вырываться из пасти зверя, услужливо готового стать её могилой? Был то инстинкт самосохранения или страх смерти, что в сущности очень похожие вещи? Поистине глупый и беспощадный механизм живого организма. Она страдала душевно, но не могла прекратить это физически. Наверное, она сдалась после попытки третьей перерезать себе горло копьём, когда остановилась всего на первой капле крови и орудие самоубийства выскользнуло из её дрожащих лап. Весь мир был прекрасной песней, а она — фальшивой нотой среди этого гармоничного созвучия. В её жизни произошло фундаментальное горе, но все другие вели себя так, словно ничего и не было. Солнце всё так же светило, кальмарокады танцевали друг с другом в воздухе, исполняя первоклассные пируэты и выказывая друг другу уважение непонятным для всех реверансом, а лапшемухи тащили на себе своё потомство, укоризненно облетая всех, кто решился позариться на их детей. И это убивало. Лучше бы осколки лишили её обоих глаз сразу, чтобы у неё не было возможности видеть этот ежедневный праздник жизни, частью которого ей более не было суждено стать. В своих бессмысленных скитаниях она наткнулась на пещеру. Может, когда-то это и было здание, но сейчас оно скорее напоминало вырытый в мусоре кем-то огромным тоннель, потому что в нём не было ни симметрии, ни аккуратности, ни какой-либо логики, присущих творениям древних. Опираясь на копьё как на костыль, она вышла в грот. Видимо, лапа древних всё-таки здесь присутствовала, или просто огромный мусорный монстр случайно докопался до одного из жизненно важных органов свалки, потому что на стенах светились красным письмена с неведомым ей значением, а сверху возвышался бетонный мостик. Но внезапные следы старой архитектуры не были самой интересной находкой — её взгляд оказался прикован к мусорщику. Чёрный, как темнота в её левом глазу, как дыра под домом её племени, как демон, как олицетворение её самых тёмных мыслей. Вид у него был угрожающим, даже потусторонним, что совершенно шло вразрез с его действиями, потому что, завидев её, он жалобно промычал, вскинув брови в страхе, и умчался в дальний конец грота. Помедлив, она последовала за ним и с садистским удовлетворением обнаружила, что мусорщик уткнулся в тупик и бежать ему было некуда. Он вжался в стену, трясясь и превращаясь в жалобный мохнатый комок, из которого тут и там торчали ветки и мусор, ожидая своей дальнейшей участи. — Что, не так много смелости, покуда один ты? — она склонила голову, с насмешкой рассматривая мусорщика, у которого скоро, казалось, остановится сердце от волнения. — Ведь так просто нападать, когда у другого нет орудия, нет превосходства в числе. Правда? Конечно, ведь все вы позорные трусы. Ничего не можете, только быть убивцами детей невинных. Она кинула ему копьё. Арматура с гулким лязгом ударилась об стену и покатилась по полу. — Нападай, — мусорщик даже не притронулся к подачке — Ну, давай же. Вот копьё, вот она я, нет у меня с собой орудия, — она смотрела с вызовом. — Вы же именно так и поступаете? — но он не делал абсолютно ничего, не выказывал попыток сопротивляться или спастись, только не сводил с неё рубиновых глаз. И чего она тут перед ним распинается, эта тупая тварь всё равно ничего не понимала. Тут же её схватила такая злость и досада, она нахмурилась и подняла копьё. Ключом к вратам из этого чистилища стало осознание того, что она не виновата. Такое простое, но облегчающее откровение, которое будто бы дало ей вторую жизнь. Это не она убивала чужих детей. Это были мусорщики. Это они отняли у неё самое дорогое. Меркантильные ублюдки были готовы отнимать чужие жизни просто за то, что кто-то потрогал их блестящую побрякушку. Не стали слушать мирных уговоров, напали первыми без предупреждения. Преследовали их до самого конца, пока не получили желаемое: смерть ещё двоих беззащитных слизнекотов. И поэтому они заслуживали истребления, дабы не распространять по миру горечь и смерть. Она провела пальцем по кончику копья, поглаживая холодную исцарапанную арматуру до самого основания, смакуя момент. В этот раз вершительницей судеб была она. В плечо мусорщика вонзилось копьё, пригвоздив того к полу. Получилось немного правее, чем она изначально хотела, но хотя бы не промазала. Мусорщик безобразно взвизгнул низким тоном и замотал головой из стороны в сторону, прося помилования. Её же взгляд был холоднее стали, пока она сверху вниз смотрела на его жалкие барахтания. Теперь она была охотником, а он — лежал у её лап жертвой. И отныне так будет всегда. — Что, больно? — она оскалилась. — БОЛЬНО, Я ВОПРОШАЮ ТЕБЯ?! — она повысила голос, надавливая на копьё, не дождавшись вразумительного ответа от мусорщика: хотя чего она ожидала, если бедолага не знал и не мог знать языка слизнекотов? Кажется, теперь он её даже не слушал, пытаясь вырваться, делая себе только больнее. Наверное, если бы он был одним из ящеров, он мог бы отбросить эту конечность, как хвост, да вот только ящером он не был, и выбора у него тоже не было, только если ему хватит сил оторвать себе лапу. — Да, да, конечно, конечно-конечно, ко-о-не-е-чно, больно тебе, — она усмехнулась, бормоча себе под нос. — Не ври, не больно тебе, лягать, и никогда не будет столь же больно, сколь было больно котятам моим! — она с садистским удовольствием начала двигать копьём у мусорщика в ране, вороша соединения мышечных тканей под звуки агонии живого существа. Пока ещё живого. — Сколь было больно мне! — она взорвалась, оглушая жертву, с трудом вытащила копьё и отшатнулась назад, чтобы вонзить его обратно мусорщику, в левый глаз. В этот раз промахнулась, не рассчитала свои силы и копьё с хрустом размозжило ему череп, мгновенно убив и забрызгав кровью её мордочку. Тыльной стороной ладони она вытерла лицо, недовольно щурясь: слишком быстро отмучился, а она всё ещё злилась. Со звериной яростью и безумием, присущими разве что только самым опасным хищникам, она стала рвать ещё тёплый труп. С каждым летевшим в сторону клочком с души падал один из камней, которые будто старательно закладывала её сестра. С каждым смачным чавканьем рвущейся материи и хрустом хрящей дымка неподдельного удовольствия всё гуще застилала ей глаз: уже долгие месяца она не чувствовала себя так удовлетворённо и легко. Ненависть разливалась расплавленным металлом по венам, согревая тело, заставляя уши пылать. Ей было недостаточно добраться до плоти, она разбирала его по частям, словно мясной конструктор, пока от формы мусорщика не осталось бесформенной кровавой кучи. Плоть мусорщика оказалась слаще, чем всё, что она когда-либо пробовала. Учитывая, что она была знатной сладкоежкой, он пришёлся как раз ей по вкусу. Интересно, все ли мусорщики были такими? Что ж, она это обязательно проверит. Она будет тренироваться на протяжении циклов без устали, вспоминая всё то, чему когда-то научил её супруг. Она будет сильнее, быстрее, прицельнее, ловчее. Она сломает каждого мусорщика, как глупую игрушку из веток и травы. Она будет преследовать их по пятам, куда бы они ни шли. Она будет скрываться в тенях, вырезая их как по одному, так и толпами. Она будет охотиться на их отряды, заставая тех врасплох: неожиданно и резко, как стервятник. Их колени будут подкашиваться, как только они заслышат хлопок, хоть сколь-нибудь отдалённо похожий на звук её взрывного прыжка. Она станет их ночным кошмаром, но, даже спрятавшись под землю, им не удастся спастись, потому что она достанет их и там. Она выкурит их из нор, словно фонарных мышей, и уничтожит всех до единого. И если цикл, перерождение, был реальным, то она найдёт их всех даже в следующей жизни и изничтожит. Кто с копьём к ней придёт, от копья и погибнет. Потому что они заслуживали умереть. Причём умереть в страшных муках. Она убьёт их всех. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Убьёт. Она Убьёт Их Всех

***

— Эй, эй! Прекрати, меня так прикончишь ты! Её резко вырвало из сна, и она, ещё не понимая, где реальность, а где — вымысел, вместо того чтобы пугливо вжиматься в угол, подскочила, принимая угрожающую позу на задних лапах, стараясь казаться больше и выше. Дико бьющееся сердце, суженные зрачки, дрожь, злость, ненависть, стиснутые до боли зубы. И он, в противоположном углу убежища, с вздыбившейся красной шерстью. Он не выглядел ни злым, ни напуганным. Зелёный огонёк от светящегося нейрона плясал в его глазах, добавляя загадочности, но он просто молча хмурился, ожидая, когда она придёт в себя. Окончательно проснувшись, она медленно опустилась и стыдливо поджала хвост. — Прощения прошу, — она сглотнула: спросонья в горле было очень сухо. — Мне… грёзы созерцала я плохие. Он, видя, что опасности в полубреду она больше не составляет, тоже сел на пол, придвинувшись уже ближе. — Понимаю. Мой сон тоже был беспокойным, — он осторожно взял в лапы нейрон, задумчиво рассматривая искусственное создание. В этой маленькой вещи, очевидно, хранились смыслы, ведомые только ему. В конце концов, у них у обоих была своя предыстория. И тайна эта наверняка раскроется ей, когда они доберутся до пункта назначения. А может, даже и раньше. — Я не успела поранить тебя? — обеспокоенно поинтересовалась она, оглядывая своего спутника. — Нет. Я в порядке, — он покачал головой. — Грезила ты о мусорщиках? — неожиданно добавил он, переведя взгляд на неё. — Откуда тебе ведомо? — она слабо улыбнулась. Да, он и правда был слишком проницательным. — Очевидно, что с такой энергией рвать можешь лишь мусорщиков ты, — он пожал плечами и прикрыл глаза, уголки губ игриво приподнялись. — Верно подмечено, — она усмехнулась в ответ. — А что привиделось тебе? — Да так. Чепуха всякая, — явно опять недоговаривал. — Как грёзы при жаре? — ей захотелось его тоже хоть немного подколоть. — Ага. Наподобие. В убежище воцарилось молчание. И вроде бы уже было пора отправляться в путь, но будто бы оба отчего-то стеснялись об этом сказать: неприятное пробуждение сильно сбило с толку обоих. Так и сидели, осмысливая, словно оба всё ещё не проснулись. — Любо мне место это, но каждый цикл грёзы здесь просто ужасны. Это место… как будто ковыряется в голове, вскрывает всю подноготную твою, самые сокровенные воспоминания. — Может, это и впрямь так. Древние были удивительными созданиями. В конце концов, именно они и создали полубогов. — И то верно. Она закусила губу, всё ещё переваривая в голове приснившееся. На самом деле, этот сон снился ей далеко не в первый раз. Сон, в котором она замурована в пещере без выхода с тем самым судьбоносным чёрным мусорщиком. И она его просто ненавидела. И сон, и, разумеется, мусорщика. После него она никогда не чувствовала себя отдохнувшей — ощущалось скорее будто бы она таскала тяжеленные камни, а не спала. И почему только каждый раз ей снился именно он? За свою жизнь она убила огромное множество мусорщиков, но во снах ей всё являлось одно и то же лицо. И он всё так же неизменно не делал абсолютно ничего, чтобы защитить себя, будь у него полный хребет копий. А она без колебаний протыкала его копьём, иногда отнимая его собственное. Так легко и бездумно, словно убийство мусорщиков уже въелось в её голову как первобытный инстинкт. На секунду ей показалось, что было в этом что-то неправильное и что он напоминал ей её саму. Может, от этого ей и было настолько противно. Поэтому она прервала поток мыслей звонким хлопком по коленке. — Так, ладно, отправляемся в путь, — она с энтузиазмом поднялась и взяла копьё. Довольно с неё было самокопаний, этим можно было заниматься бесконечно, а вот цикл резиновым не был. — Однако, чтобы немного скрасить такое противное начало, предлагаю нам пройтись до озера! Давай, это недалеко, — она поманила его лапой. — Возражения не принимаются, — и с этим выскользнула из убежища. — Как скажешь, — он усмехнулся и проследовал к выходу. Тихие воды оказались достаточно любезными, чтобы принять в свою обитель утомлённых путников и укрыть их от посторонних глаз. Это было на удивление укромное и спокойное место среди, казалось бы, мрачного и загробного окружения цитадели. Озеро скрывалось в тени под мостом, ведущим от мусорки. Сюда же тянулась труба, откуда сверху и выплёскивалась вода, которая, однако, была кристально чистой, в отличие от той, что можно было найти на территории свалки. Впрочем, это было логично: скорее всего, вода черпалась из прибрежной установки, что была в непосредственной близости от цитадели, а дальше, видимо, портилась, идя по грязным трубам, никем более не обслуживаемым. Единственной помехой здесь были пауки, сновавшие туда-сюда. Однако особых проблем они не доставляли, служа скорее дополнительной фауной, разбавляющей обстановку: нападать они не собирались, будто бы сами просто ждали своей очереди искупаться. В тусклом неоново-синем свете трёх световых бомб, что склонялись над озером, словно смотрители, она смывала комья застывшей слизи и крови с пушка за ушами. Хвост, полностью мокрый, безвольно дрейфовал на поверхности воды, шерсть расплывалась в стороны, напоминая какое-то насекомое. Он сидел в стороне и смывал усталость с мозолистых задних лап, изредка украдкой переводя взгляд на неё, как будто это было запретное для него таинство — знал ли он, что она не могла этого не заметить? Она, в свою очередь, не могла сдержать улыбку. Купание обладало некой странной магией, и если до начала гигиенических процедур ей буквально приходилось уговаривать себя, то в процессе останавливаться и покидать водоём уже совсем не хотелось, всё выискивая ещё пять свободных минуточек на постоять в трансе под журчание воды. Она вышла на берег и отжала хвост, который сейчас больше походил на крысиный, чем на роскошный и пушистый слизнекошачий. Вода струями стекала на камень, возвращаясь к своему изначальному источнику. Ходить, правда, теперь надо было осторожно, иначе можно было легко поскользнуться и неловко бултыхнуться обратно в озеро. В довершение всех процедур она отряхнулась. Шерсть всё ещё слипалась комьями, но в этот раз от воды: стоило немного активно подвигаться, и этот глупый плюшевый вид вернулся бы в норму. — Давай промоем рану твою, — она подсела к нему и стала развязывать повязку. Он внимательно наблюдал за процессом, держа в лапах нейрон. — Мышьей мяты в местах этих не водится, но, может, встретим её у мусорщиков. — На сей раз давай всё же без применения орудия. — Не гарантирую, — отчеканила она, цокнув языком. Последний узелок, завязанный на совесть, поддался её пальцам, и она размотала бинт. В нос ударил резкий сладковатый запах разлагающейся плоти — она не могла перепутать этот запах ни с чем. Сама рана выглядела под стать аромату: сквозь розовую воспалённую плоть прорезались бугорки, некоторые побольше, некоторые поменьше, мешавшие в себе омерзительную палитру из красных, фиолетовых и зелёных цветов. В центре каждого из них можно было различить углубление в виде креста. Они пульсировали, словно подмигивали, и что-то ей напоминали, вот только что именно — она ещё не смогла понять. — Лягать… — выругалась она себе под нос, стараясь сдержать рвотные позывы и сохранить спокойствие, чтобы не напугать его. Получалось слабо: мордочка всё равно самопроизвольно скривилось в отвращении. Они ещё не завтракали, но она поняла, что сама лично уже и не хочет. — Я… — она проглотила желчь и опустила уши, — никогда прежде такого не видела. Он не ответил ничего — только безучастно смотрел даже не на рану, а будто бы сквозь неё. Мешки под глазами своей тяжестью опускали веки вниз, короткие ресницы мягко подрагивали. Его глаза выражали лишь глубокую грусть и обречённость. Настолько глубокую, что в ней можно было утонуть. Обычно так смотрит пожилой слизнекот, который понимает, что ему осталось жить уже недолго, а в жизни своей он ещё не успел сделать всё, что хотел. Ей показалось, что его глаза даже немного влажно поблёскивали. И чего он только расстраивается так, будто это конец всей жизни? Ну, придётся лапу отпилить, но жить-то будет… — М-может… — она решила его немного подбодрить, — быть может, это порча? Ведаю отчасти я, как промывать такие раны. Лишь нужно будет нам сыскать мышьей мяты… — она прислонила указательный палец ко рту, поддевая и покусывая передними клыками кожу и интенсивно вспоминая, где в близлежащей местности может расти мышья мята. Дело отлагательств не требовало, на случайных мусорщиков надеяться не приходилось. — Эм, о, не болит? — она совсем забыла спросить базовый вопрос: от терпимости боли зависел вердикт о стадии порчи. — Пойдём, — как-то невпопад ответил он, точно совсем не слушал её бубнёж, и резко поднялся, оставив её в лёгком недоумении. Вильнув хвостом, он небрежно плеснул воды на плечо и протёр тыльной стороной лапы, а затем совершенно беззвучно забрал копьё, прислонённое к стене, и убрался в трубу. Когда они проходили мимо убежища, в котором спали этой ночью, она аккуратно тронула его за лапу, чтобы привлечь внимание. Он повернулся: учитывая его резкий уход, она ожидала, что он будет расстроенным, или злым, или и злым, и расстроенным одновременно, но вместо этого он спокойно смотрел на неё сверху вниз, немного склонив голову набок, готовый внимательно выслушать. — Гнездятся далее слепые ящеры, — она взволнованно пояснила, зачем вмешивалась в его думы в этот раз. — Если по запаху почуют меня, то не тронут, твой же им не знаком, для них ты добыча. И не знаю я, удастся ли жестами истолковать им, что ты друг… Он вздохнул. Если она не понимала его дружелюбного отношения к мусорщикам, то он не понимал, почему она так тряслась над каждым ящером. И вот это делало ситуацию только сложнее: могли бы просто пройти, поубивав всех, кто им помешает по дороге, но нет ведь, они же были её кровожадными питомцами, которых она ни за что не позволит и когтем тронуть. — План имеется у меня, — продолжила она. — Подождёшь меня у трубы отсюда. Притащу им угощений я, и как начнут снедать они, я подам сигнал, и ты тихонько прошмыгнёшь по проходу под полом. Встретимся потом вновь в следующей комнате. — Умно, — он хмыкнул. — Ты точно уверена в том, что не обратят они внимания на меня? — О, верь мне, я знаю этих оболтусов как облупленных, — она закатила глаза. Когда они поднялись, она жестом сказала ему остановиться, затем, поднимаясь дальше по шесту, приложила палец к губам и с тихим «тш-ш» запрыгнула на платформу, белое свечение быстро скрылось за углом. Он остался чутко ждать, прислонившись здоровым плечом к стене. От скуки он стал бегло считать царапины на камне, очевидно оставленные ящерами, которые, периодически падая в этот тоннель, беспорядочно царапали стены, пытаясь выбраться из клубка таких же несчастных сородичей. Одна, две, четыре, восемь — фонарь отлично освещал узкий коридор, давая рассмотреть каждую мельчайшую деталь. Где-то сверху тяжело топали ящеры, периодически бесцеремонно громко шмыгая, принюхиваясь. Удивительно, как им удавалось сосуществовать прямо рядом с паучьим логовом, ведь неуклюжие жители тёмных тоннелей уж точно не могли узреть, где под их лапами их ожидает пропасть с пауками. Впрочем, возможно, они, наученные опытом, попросту туда не захаживали, или их веса и крепкой чешуи было достаточно, чтобы пауки не могли их тронуть. — Кушать подано! — торжественно и громко разнеслось по стенам, казалось, всей цитадели. Вслед же послышалось обрадованное шипение ящеров, которые стали сходиться из разных углов комнаты к одной точке. Стена у его спины вздрогнула: кажется, прямо за ней прополз ящер, не вписавшись мордой в резкий поворот, судя по вибрациям, наверх. — Можешь идти! — крикнула она, хотя он и без подсказки понял, что можно потихоньку выдвигаться. Ему приходилось проползать внизу в проходах настолько узких, что приходилось прижимать уши и прогонять лапой синего наблюдателя, который рисковал быть раздавленным, если не подвинется, но даже так до него долетел приглушённый звонкий смех и выдавливаемое «ну полно, полно, мне щекотно!», и он не мог сдержать улыбки, которую не мог видеть никто. У неё, конечно, были свои странности, но то, как она дорожила своими ящерами, а те любили её в ответ, не могло не умилять. Честно, поначалу он было думал, что ей подчинялись только ящеры на территории корпуса итератора. Но он ошибался, и это восхищало: было похоже на то, словно она была даже не укротительницей ящеров, а самой настоящей гордой матерью чешуйчатых. Может, ему тоже стоило бы подкормить пару-тройку?.. Слепые ящеры обнюхивали её, щекоча своими длинными серыми усиками, тёрлись чёрными телами, своими твёрдыми выступающими позвонками, массируя её тело, покусывали и облизывали её передние лапы, стараясь быстрее заполучить своё лакомство в виде фонарных мышей. Она смеялась, плохо сопротивляясь толкавшимся ящерам, то и дело почти падая. Они подхватывали её своими холодными боками, не давая упасть, и продолжали катать слизнекошку на шатающихся лапах, словно чёрные волны. Впрочем, у них и правда было сходство с водой: как и купание в озере, её питомцы знали, как успокоить и отогнать плохие мысли. Даже странно, что слизнекоты за всё существование её племени не додумались иметь ручных ящеров. Они столько всего упускали! Начиная с того, что на ящерах можно было носить гораздо больше дичи, заканчивая тем, что эти дундуки были просто комочками счастья. Интересно, дружили ли слизнекоты с ящерами в землях дождя? Скорее всего — нет, иначе в юные годы это удивляло бы её гораздо больше, чем их травяная диета. Закончив нянчиться со своими ручными ящерами и попрощавшись, она прошла в следующую комнату, где её ожидал спутник. Это была одна из тех комнат, которая завораживала своим строением и в очередной раз давала понять, что у древних была богатая фантазия. На стенах здесь были выгравированы огромные письмена, светившиеся золотым и к концу разбивавшиеся на всё более мелкие иероглифы. Посередине в ряд было воткнуто девять столбов, венчавшихся квадратными платформами с торчавшими проводами. Провода обивали потолок так, что их легко можно было спутать с паутиной, и отличал их от неё только цвет и материал. Здесь же, на полу между отвалившимися кирпичами, прорастал слизевик, который через пару лет будет освещать всё помещение даже ярче, чем горевшие поныне письмена. С приподнятым настроением духа она выползла из трубы в полу, и всё приподнятое мгновенно осыпалось обратно вместе с выплюнутым недожёванным слизевиком. Было даже чудом, что она им не подавилась, стоило ей увидеть, как он что-то жестом объясняет мусорщику. Мусорщик щурился недоверчиво, держался от него на расстоянии и вертел в лапах фонарь, с подозрением рассматривая вещь, но не нападал. Случайно он перевёл взгляд к нему за плечо и, мгновенно узнав её, саму смерть, он незамедлительно ретировался в ближайший проход. Что ж, насколько она помнила, именно там и водилась одна из колоний пауков, так что туда ему и дорога — фонарь вряд ли их спугнёт. — Что творить удумал ты? — возмущённо выпалила она, пуша уже высохший хвост. — Мену совершил я, — он показал ей веточку мышьей мяты. — Мнится мне, что рядом с тобой фонарь более не пригодится мне. Ей хотелось ругаться самыми грязными словами что она знала, скомкать эту дурацкую ветку, порвать и растоптать её, ведь это ощущалось как предательство. Вместо этого она сдержалась, но по её губам, поползшим вниз, и немому взрыву всё было ясно и так. Она ненавидела мусорщиков, она не считала их за живых созданий, а он так спокойно… общался?! С одним из них! Им не нужны были подачки от грязных мусорщиков, она была в состоянии сама найти эту траву! Более того, мало ли, эта мышья мята была специально отравлена — она уже ничему не удивилась бы, ведь в честной схватке крысы убить её не могли. Абсолютно молча, она агрессивно принялась пережёвывать мяту. Со всей копившейся яростью, она, приложив усилия, оторвала свисавшую лозу. Её было слишком много для перевязки кошачьей лапы, поэтому она, сантиметр за сантиметром, принялась её обрывать. Он, не понимая, то ли это он глупый, то ли она впала в необоснованную детскую истерику из-за такого пустяка, безучастно наблюдал, как клочья лозы летели на пол. Да, она реально была в бешенстве. — Не лютуй ты так. Сама же ведаешь ведь, что поблизости просто так траву эту не раздобыть. — Я не злюсь, — процедила она сквозь зубы, губы недовольно расползлись по лицу настолько, будто перечёркивали всю её мордочку: это делало ещё хуже. Почему-то, когда кто-то говорит не злиться, от злости распирает лишь сильнее. Может, потому что, когда твои пороки обнажаются перед кем-то посторонним, становится только неприятнее. — Туговато, — он кротко прокомментировал, когда она, хмурясь, начала затягивать узелок. Она, немного смягчившись, кивнула и тихо извинилась, ослабляя повязку. — Слушай, — она выдохнула, закончив перевязывать рану и разгибаясь во весь рост, — поведала же тебе я прошлым циклом, что эти твари убили детей моих. Прикончить желали меня. Да что уж там, убить желали они и тебя! — она в удивлении вскинула лапы вверх. — И ты… так спокойно с ними мену совершаешь. С моим врагом. Я не могу с этим мириться. — Ну, знаешь, покусали ящеры и меня. Что уж, мне теперь всех твоих питомцев поубивать? Да, у вас произошло чудовищное недопонимание. И вылилось оно в трагедию. Мне жаль, я уже толковал. Но не значит же это, что этот мусорщик самолично в убийстве твоих детей участвовал. Многие из них так же хотят мирной жизни, имеют своих котят и в ус не дуют о горе, что случилось. — Да начхать мне, — она поджала губы и отвернулась, обнимая себя лапами. — Коллективная ответственность, ведаешь, что такое? Хоть бы один из них за дитя моё заступился в тот момент. Все они одинаковы. И поэтому я отомщу всему их людоедскому роду. Он закатил глаза: какая же она была упёртая и непробиваемая. — Они мне виделись этим циклом. Ну, котята мои… — она уточнила, усмехнувшись. — Лапочка-дочерь у меня была такая. Шкурка цвета чистейшей лазурной воды, зрил когда-нибудь такую? — он кивнул. — И сын. Глазки у него были большие и любопытные. Не сберегла… — она закрыла мордочку лапами. И опять она делала это с ним. Опять бесстыже заставляла взрослого слизнекота чувствовать себя потерянным и беспомощным котёнком, у которого ещё даже молоко на губах не обсохло для того, чтобы складывать слова в предложения. Он мог сразить любого ящера, отнять маску у короля стервятников, сыграть ключевую роль в делах умирающих богов, но утешить её было для него непосильной задачей. Его взгляд, не находивший себе места, поскользнулся и влип намертво в рыжую жижу на полу. Кажется, ей нравился слизевик. Можно было воспользоваться шансом. Он, подавляя брезгливо вопившее внутри него омерзение, сгрёб в ладонь немного слизевика и протянул к ней. Быстро таявшая жижа стекала сквозь пальцы, капая на пол почти бесцветной сладкой субстанцией. Она, почувствовав присутствие чего-то инородного рядом, открыла мордочку. Секунда на осмысление, и её мокрые глаза сдержанно прищурились. — Ага. Благодарю. Только и остаётся, что тоску заедать, — она ехидно прокомментировала его дар, но, признаться, приняла его не без удовольствия. На противоположной стороне одной из труб их встретил величественный зал, закруглённый свод которого был высоко-высоко над их головами. Сейчас уже сложно было сказать, были ли древние такими великанами или же попросту любили выпендриваться: слова праотцов, которым удалось воочию увидеть древних, перевирались из поколения в поколения, искажались кто во что горазд. Кто-то утверждал, что древние как раз и были размером с добрую домину, кто-то с пылом доказывал, что сами древние и ползали в узких трубах вентиляции, иначе зачем же им понадобилось строить их так много? На чьей стороне правда, она для себя так и не определила. Впрочем, она бы и не удивилась, будь древние размером с целое гнездо полубога, а то и выше, а все мелкие здания, в которых обитали они, обычные твари, были здания, скажем, для древних детин. Тем не менее, выпендриваться древние всё же явно любили: с потолка свисало четыре внушительных бетонных шара, коим не было абсолютно никакого логического или практического объяснения. Разве что чтобы однажды хорошо долбануть по голове какому-нибудь доходяге, превратив того в лепёшку. Чисто из вредности. Подъём до нужного прохода занял почти неприлично много времени. Если она могла легко перемахнуть до второго этажа, используя искусные навыки взрывного паркура, то ему приходилось ползти через переходные трубы. Так и пришлось ей стоять сверху и, томясь от безделья, ждать. С противоположной стороны выскочила фонарная мышь. Обычно эти маленькие существа паниковали без повода, но в этот раз повод волноваться у неё точно был: прямо за ней нерасторопно вышел паук-ядоплюй. Пауки-ядоплюи отличались от обычных больших пауков немногим: их размер был лишь слегка крупнее, а щетина окрашена в красный вместо зелёного. Несмотря на это, они представляли из себя идеальную добычу, потому что погибали от одного копья или даже укуса, но были довольно сытными. Кроме того, пауки, как правило, были социальными хищниками и всегда помогали друг другу, а потому встретив одного паука пир был гарантирован. Мышь, слепо ища спасения, прыгнула прямо в яму и, судя по звукам, тем самым распугала толпу своих сородичей. Паук не растерялся, увидев добычу покрупнее, и сразу же стал плеваться дротиками в слизнекошку. Она среагировала моментально, в один взрывной прыжок преодолев расстояние между собой и пауком, но быстрее неё оказалось копьё, попавшее в цель с удивительно точным просчётом. Она с удивлением пялилась на него, пока он невозмутимо спустился с шеста на пол и стал изящно перепрыгивать пропасть по балкончикам. И когда он только умудрился добраться до второго этажа так вовремя?.. В любом случае, обычно она рассчитывала на свою ловкость и скорость, а не на точные броски, поэтому, на её взгляд, такая расчётливая стратегия заслуживала похвалы. — Он твой, — она хмыкнула с одобрением и приглашающе кивнула в сторону мёртвого паука. Пока её напарник трапезничал, она не сразу осознала, насколько тяжелы её веки. Неужели кошмарный сон настолько утомил её? Она протёрла лапой глаза: на периферии зрения мелькнуло что-то, по форме похожее на маленькое белое пёрышко. Паук всё-таки попал в её лапу одним дротиком, и всё это время личинка активно впрыскивала в её кровь транквилизатор. Она без особого волнения вытащила личинку, и та сразу же умерла без носителя, перестав извиваться. И всё же дело уже было сделано: этого количества яда хватало, чтобы парализовать её на несколько секунд. Но это было не страшно, ведь, в конце концов, рядом с ней был надёжный компаньон, который уж точно оградит её от цепких педипальп. С этими умиротворяющими мыслями она прислонилась к стенке и медленно сползла вниз. Каждая мышца её тела расслабилась. Она неспешно дрейфовала в океане своих размышлений, пялясь в пустоту, которая открывается лишь тем, кто долго не может заснуть. И каждая из мыслей в этом бесконечном параличе тянулась, словно липкие вонючие воды в самых отдалённых закоулках дымохода. Вот только в вонючих водах было неприятно находиться, а в блаженном забытье — наоборот. Как… в озере под мостом этой цитадели. Разве что в её голове не было пауков, мешавших ей наслаждаться купанием. Или были? Да, определённо были, это маленькие пауки, которые ненавидели её и засылали плохие мысли. О, пауки. Она припомнила, как однажды всё же неосмотрительно попалась в лапы паука и как он небрежно тащил её, пока она не очнулась и не пнула того по голове со странным удовлетворением. Его хватка была жёсткой, а педипальпы – мягкие, совсем как его лапы, которыми он сейчас взволнованно её тормошил. Странное сравнение: наверное, скажи кто, что её лапы похожи на паучьи, она бы обиделась. Или это больше похоже на комплимент о том, что её лапы сильные? Хм. Сквозь туман заторможенных мыслей прорывался его голос. Хотя её глаз был закрыт, а тело парализовано, у неё всё ещё оставался слух, так что она могла слышать, как где-то далеко он взволнованно окликает её. Странно, почему далеко, он что, бросает её? В сердце кольнуло — самое быстрое, что успело до неё дойти за эти тянущиеся мгновенья. Нет, нет, ей просто так кажется из-за яда. Она представила его обеспокоенную мордочку: округлённые в ужасе глаза, брови, уползающие наверх. И так это выражение было ему не свойственно, так нелепо выглядело, что ей стало смешно. Хотя смеяться над чужим горем глупо: право, ей представлялось, что он будто бы поверил в то, что она умерла. Ей же не хватало лишь высунуть язык с комичным «буэ». В этот момент она чувствовала себя до одури глупо. Очень хотелось смеяться, но невозможность этого делала её бомбой замедленного действия, готовой вот-вот разорваться. Когда она снова могла взять контроль над своими мимическими мышцами, первое, что она сделала, ещё даже не поднявшись с земли, — рассмеялась. Сначала сдавленно, ещё пытаясь сдерживаться, затем громко и от всей души, делясь своим весельем с каждым, кто сейчас находился с ними в одном холле. Масла в огонь добавляло ещё и его опешившее выражение лица, которое она всё-таки смогла разглядеть сквозь слёзы. — Прибаутки разыгрывать вздумала? — он отвернулся и надулся, распушив шёрстку. Ей было невдомёк, но делал он это скорее показушно. Смех у неё очевидно был беззлобный и лёгкий, ровно такой же, как когда она нянчилась со своими ящерами. Такой добродушный смех было трудно забыть. — Отнюдь, моё… моё тело и правда отняло, — она силилась выдавливать слова. С каждым вздохом живот начинал болеть всё сильнее. Чувствовалось, будто она пробежала кросс по нескольким регионам без остановки. Давно она так не смеялась. Ему хотелось присоединиться, хотя бы самому впервые услышать свой смех. Будет ли он таким же звонким и беспечным? Или же более низким, но не менее искренним? Сердце обливалось кровью, как когда в кошмарах не можешь закричать, но выдавить из себя он смог лишь довольную усмешку. — Любо, что ты так обо мне печёшься, — она откашлялась, после такого взрыва эмоций в горле сильно першило, и улыбнулась, смахнув слезу, которая даже появилась не от смеха, а будто бы от счастья ощущения себя кому-то нужной. — Благодарю. — Куда дальше нам? — он неловко попытался перевести тему. — В ту трубу. Немного отклонились от курса мы, — она кивнула на противоположную сторону и подобрала выпавшее из лап копьё. Цитадель провожала их мостом, идентичным тому, что вёл от индустриального комплекса. Отличались они разве что потрёпанностью: мост к прибрежной установке был совсем в плохом состоянии. Так что, задумавшись, можно было сказать, что цикл в их жизни присутствовал даже в таких мелочах. Видимо, древние были настолько на этом помешаны, что старались зеркалить всё, что попадётся под лапу. Вот дай ей построить что-нибудь такое, она бы сделала мост от заводов с помощью камней, а к прибрежной установке – из палок! Чтоб неповадно было. В каком-то смысле, так цитадель стала бы больше похожа на неё, неправильную и несимметричную. Да и на него тоже… — Я бы ещё тут погуляла, знаешь, — она закинула правую лапу на затылок и как бы невзначай пнула камешек, лежавший на мостовой. Он весело проскочил пару метров вперёд, а затем сорвался с обрыва вниз. — Любо мне это место. — Не знаю, — он покачал головой. — Свет мне больше по душе, — от одной только мысли о том, что ему придётся сгинуть в темноте, становилось грустно. Но уже светлело: скорее всего, солнечные лучи вновь коснутся его изголодавшейся по солнцу шкурки уже за маленьким зданием, выступавшим, видимо, чем-то вроде пропускного пункта. А на цитадель ему не хотелось даже оборачиваться, слишком уж она была похожа на одно большое надгробие. Красивое, конечно, но мрачного в его жизни и без того хватало. — О, опять он пророс, — её внимание резко полностью захватил цветок, пробивавшийся сквозь стык двух камней. Даже проступавший сквозь обитель полубога бледный свет как бы выделял именно это невероятное стремление к жизни, выраженное в маленьком цветке, который был будто бы совсем из другого мира. Вряд ли в их жестоком мире мог самостоятельно существовать цветок столь тонкий, что лепестки его были прозрачными, лишь по краям излучавшими жёлтый свет: одно дуновение ветра, одно неверное движение, и это маленькое совершенство порвётся, испортится, умрёт. Этот, однако, ещё не успел распуститься до конца, поэтому его лепестки были собраны в трубочку на стебле, с покоящимися внутри семенами. — Смотри! Она сорвала бутон и поддела когтем трубочку, аккуратно, не до конца, отделяя две половинки бутона. Он с неподдельным интересом смотрел за всеми её действиями, давя ухмылку. С профессиональной точностью движений она выколупала все мешавшие семена изнутри и прокусила дырку на одном из концов. Проделав все эти махинации, она взяла бутон в рот и выдохнула: получился резавший уши свистящий звук, который, прозвучи ещё на пару секунд дольше, можно было бы назвать раздражающим. — Слыхал? — она передала свистульку ему. — Одна из любимых потех котят. В котячестве вечно сводили предков с ума мы. — Какое… вероломное преступление против древних, — он усмехнулся, но пару раз из любопытства свистнул. — Впервые такое познал, — он передал свистульку обратно ей. — О чём толкуешь ты? — она склонила голову и свистнула ещё раз. Свист заглох постепенно и комично, словно кто-то принялся душить надоевшую ему кричащую птицу. — Древние чтили этот цветок как символ просветления. По их поверьям, он позволяет на мгновение отпустить своё тело и перейти на более высший уровень. — Высший уровень — что подразумевается под этим? — Грёзы, воспоминания и даже вымышленные миры, — пояснил он, пройдя внутрь здания. — Чушь, — она покачала головой. — Как грёзы и воспоминания могут быть выше, чем тело? Плоть свою ощущаю постоянно я, — она ощупала себя, — видения и воспоминания же проходят в одно мгновенье. Получается, что наоборот! — Они считали, что наши тела отравлены гневом, привязанностью, глупостью. В наших телах ограничены нашими примитивными нуждами мы: пища, вода. Они стремились вырваться из этого цикла. Этот цветок не был панацеей от цикла, но давал временное просветление. — Ничего не понимаю, — она взъерошила шерсть у себя на голове. — Но в грёзах так же ощущаю гнев и печаль иже с ним я. И всё же более возвышены они? — Потому что грёзы — это деятельность разума, а глупость, наш порок, как раз противится разуму. Даром что считалось, что есть грёзы бесполезные, отражавшие переживания покоящегося тела, грёзы так или иначе считались идеальной деятельностью, так как могли быть пророческими. Думаю, именно такие и виделись древним после этих цветков. — Хм, — она с сомнением посмотрела на изуродованный её лапами бутон. — Его надобно слопать? — Да. Хотя, — он добавил, когда она уже принялась пережёвывать растение с не самым воодушевлённым видом, — не думаю, что не взошедший до конца цветок сработает. — Тьфу. Ну и гадость, — она поморщилась. На вкус цветок ощущался как... обычная трава. Наверное, более точного определения подобрать было и нельзя. Собственно, она и не ожидала ничего грандиозного: трава была не в её вкусе. Совсем. — Ну, хотя бы проверим. — О, эм, предлагаю заночевать здесь, — она кивнула на убежище под их лапами, когда они вышли к воротам. Это были одни из немногих ворот, оборудованные таким элементарным удобством. Вот и почему нельзя было построить убежище около всех ворот? На самом деле, на другой стороне прибрежной установки имелось ещё одно убежище, и она это прекрасно знала. Конец цикла был ещё не впритык, и было бы логичнее переночевать уже в регионе прибрежной установки, но это значило придумывать ещё одну глупейшую отмазку, чтобы дотронуться до него. За ночь у неё будет время выдумать очередную уловку. А стоило ли? Вероятно, было уже пора рассказать ему всю правду. Вот только для этого тоже надо было подобрать слова. Морально подготовиться. Да, переночевать им лучше было здесь: спорить он не стал, всё же именно она заявляла себя идеальным гидом в этих местах. — Откуда столь много ведаешь о древних ты? — она спросила, укладываясь в убежище калачиком. — Житие вёл под крылом у полубога я. — Хм. Я тоже. Мой мало что поведал о них. Похоже, что он на них в обиде. — За что? — он дёрнул ухом. — Не ведаю я. И спросить не ведаю как. А интересно! — она с досадой прошипела. — Ладно, полно нам, — она махнула лапой и закрыла глаза, не встретив ответной реакции собеседника, кроме сдавленного смешка. — Покойной ночи.