найти себя

All this time I was finding myself And I didn't know I was lost.

Avicii — Wake me up

      — Что вы тут делаете?       Девушка нахмурилась, открывая дверь к себе домой. Оборачиваться на стоящих рядом парней она не сочла нужным.       — Пришли к тебе, — ответил Ран, улыбаясь уголком губ.       Это не было как таковой улыбкой — что-то среднее между иронией и чувством вины, возможно, но Харука не хотела вдаваться в дебри чужих чувств. Ей своих было достаточно.       — Мне не о чем с вами говорить, — зашла она в прихожую, пожав плечами, и потянула ручку двери на себя, чтобы ее закрыть. — Да и вы здесь больше не живете, — криво усмехнулась она, старясь не смотреть на братьев Хайтани.       Ей просто хотелось где-нибудь спрятаться, закрыться от всего мира и оглохнуть от тишины, звенящей в ушах звуками пролетающих мимо пуль.       — Харука! — не выдержал Риндо, хватаясь за дверь рукой в попытке ее остановить.       — Что?! — яростно спросила она, поднимая на Риндо красные глаза. Костяшки пальцев, сжимающие дверную ручку, побелели от напряжения. Риндо отступил на шаг, по-настоящему испугавшись чужих чувств.       Его лицо выражало отчаяние, смирение, надежду, брови были нахмурены, а на переносице снова появилась морщинка, он поджал губы, впервые не зная, что ему сказать. Но такая искренняя потерянность на его лице лишь еще больше разозлила Харуку, от чего она нервно прикусила щеку изнутри, чтобы немного прийти в себя. Под всеми этими слоями из ярости, ненависти, непонимания отчетливо было больно, где-то внутри, за грудиной, не давая глубоко дышать. Эта боль росла, преумножалась и казалась скоро поглотит всю девушку, если она еще хоть минуту проведет рядом с ними.       — Значит, вот что значила для вас наша «дружба»? — тихо спросила она сиплым голосом. Ее лицо было полно сожалений, незаданных вопросов, а плечи опустились под тяжестью неизвестности, возложенной на спину. — Как удобно о ней вспоминать, когда вам это надо, ничего не скажешь. Приехали из Йокогамы, ой, что же делать? Точно, надо подружиться с дурочкой Хару, убить время, она ведь ничего нам не скажет. Стали капитанами Свастики Канто, съехали отсюда, пропали на полгода, объявились в клубе, перевернули там все вверх дном, а теперь что? В качестве кого вы пришли? Что хотите от меня получить? Мне вас обнять, поцеловать, погладить по голове, накормить? — губы ее дрожали, она пыталась увидеть ответ в их непроницаемых лицах, но не видела ничего, кроме людей, которых никогда до этого не знала. — Уходите. Если вы пришли для этого, уходите.       — Ты действительно этого хочешь? — серьезно спросил Ран.       Хару не знала, почему он вместе с Риндо все еще стоит напротив ее двери, не знала, почему терпит поток чужих чувств, хотя ненавидит все эти разговоры «по душам» и касание в них чужих слабостей. Если бы он сейчас развернулся и ушел, махнув рукой на прощание, Харука поверила бы действительности больше, чем сейчас. Но его вопрос выбил из колеи, заставил осечься, подавиться воздухом, выйти из зоны комфорта, хотя куда уж больше, чем за сегодня, и она не нашла ничего лучше, как криво улыбнуться:       — Меня чуть не убили сегодня, Ран. Что я по-твоему должна сейчас чувствовать? Что я должна была чувствовать, когда вас не было полгода? Когда я писала вам СМС, звонила, стучалась к вам в квартиру?.. Когда ваш новый лидер держал дуло пистолета напротив моего лба, а вас рядом не было? — кажется, Харука все же заплакала, сама того не заметив.       Слезы текли по ее щекам, чертя дорожки из соли, а она не оставляла попытки достучаться до когда-то родных людей, услышать ответ, понять, почему они так поступили, требуя сейчас от нее все забыть и перечеркнуть, словно неправильно заполненный бланк анкеты, как ни в чем не бывало распахнуть свои двери, приглашая внутрь, и налить чаю, спрашивая, как им сейчас живется. Хайтани хотели явно больше, чем Хару была в состоянии им дать. Наверное, они бы так и смотрели, разъедая друг друга взглядом. Хару искала в них тех людей, которых полюбила полгода назад, а они в ней ту Хару, какую Харука не знала: может быть, бесчувственную Хару или удобную Хару. В конце концов, Ран, теряя терпение и отбрасывая все маски, схватил девушку поперек талии и занес в квартиру, кидая на сломанный диван. Риндо зашел следом, останавливаясь рядом.       — Ты что де… — возмутилась было Хару, но Ран схватил ее за воротник ветровки, притягивая к себе, и девушка поперхнулась воздухом, когда куртка плотным кольцом сдавила горло.       — Замолчи, — холодно произнес парень, не выпуская ее воротник из рук. — И послушай нас внимательно.       Воздуха не хватало, кровь стучала в висках, отдавая болью в черепной коробке. Хару, наверное, по-настоящему испугалась, понимая, что в какой-то момент стала для него обычным прохожим, с которым он уже не скрывал своей истинной жестокости. Возможно, он всегда таким был. Возможно, Свастика Канто так его изменила. Она не знала ответа, но, наверное, только сейчас полностью осознала, что ничего уже не будет, как прежде.       Девушка звонко ударила его по щеке, не сдерживая сил, и Ран выпустил ее ветровку, даже, наверное, в каком-то смысле удивляясь, если судить по его расширившимся зрачкам. Девушка закашлялась, схватившись за горло, отдышалась, нащупала подушку за спиной и кинула в него, вскакивая с дивана. Ран поймал ее без особых проблем и нахмурился, поднимая руки. Почти мирно. Словно больше ничего ей не сделает. Харука вопросительно взглянула на Риндо, будто пытаясь понять, что с ними происходит, но тот стоял, опершись на спинку дивана, и отстраненно смотрел на нее в ответ, а она отходила назад, пока не уперлась в стену, потому что, на самом деле, совершенно не знала, кого впустила к себе домой.       — Говорите, что хотели, и убирайтесь отсюда, — выплюнула она, пытаясь найти опору мокрыми руками в стене за спиной.       Риндо сел рядом с Раном, достав сигарету, расстегнул первые пуговицы своей формы и вздохнул, словно стараясь на нее не смотреть:       — Майки вас убьет. И Тони, и тебя, когда вы сделаете все, что от вас требуется, а потом заменит удобными для него людьми. Игры кончились, и мы больше не в обычной байкерской банде. Поэтому как можно медленнее делай свою работу, не высовывайся и не сопротивляйся; никто не станет с тобой церемониться.       Харука потерла переносицу дрожащими пальцами.       — Вы для этого сюда пришли? Чтобы мне это сказать? Я знаю, что Майки не оставит нас в живых. Догадалась, — усмехнулась она. — Знаете, если бы я услышала эту информацию немного раньше, то может быть сейчас все было по другому.       — Мы подумаем, как можно отвлечь от тебя Майки, возможно, найдем тебе работу в организации, главное, — проигнорировав риторические вопросы девушки, продолжил Риндо, — не высовывайся. Пиши, куда идешь и зачем, чтобы мы знали о твоих перемещениях, не спрашивай ничего у членов группировки, стань как можно более незаметной. Поняла меня?       После острого взгляда, прорезавшего в девушке дыру, Харука с неохотой кивнула.       Хайтани поднялись с дивана, Риндо бросил окурок в пепельницу на подоконнике, задержавшись возле окна на доли секунды, и, когда Ран вышел из помещения, подошел к Хару, крепко обняв. Она в нерешительности застыла, не зная, что ей думать и что делать, похлопала Риндо по спине, теряясь в том, кто кого утешает, и закрыла глаза, желая раствориться в этот моменте, в этой комнате, в его желанных объятиях, запахе, словно это последний раз, когда они могут вот так стоять, утопая в друг друге…       Они выбрали возвращаться к ней, в каком бы уголке мира не были, а она, кажется, просто выбрала их. И Риндо от этого спирало дыхание, потому что он знал, что когда-нибудь они погубят ее окончательно.

***

      Харука работала с Коко и не задавала лишних вопросов, потому что, по правде говоря, ей не хотелось слышать ответ, который она и так уже знала. Возможно, он к ней как-то по-человечески проникся, может, не хотел лить лишнюю кровь, но, казалось бы, обычная передача знаний и рабочего места в чужие руки растянулась на неопределенный срок из-за занятости, в первую очередь, самого Коконоя, да и девушка старалась там не задерживаться. Затем, Хаджиме решил, что она ему нужна еще и для того, чтобы именно ее голос назначал встречи со старыми вип-клиентами перед тем, как они узнают, что руководство клуба изменилось, но так как встречи не получалось устраивать каждый день, даже каждую неделю, что уж там говорить, то сроки нахождения в клубе Харуки сдвигались все дальше и дальше по календарю, как и Тони — непосредственного участника этих встреч и временного советчика Майки по ведению дел клуба. В глубине души ей хотелось думать, что к этому приложили руку и Хайтани, как-то поговорив с Коко или ему заплатив, но тешить себя надеждами ей хотелось меньше всего. Хару старалась общаться с Хаджиме только по делу, а он, как заметила девушка, уважал такой подход к работе, поэтому, зарекомендовав себя, как ответственного коллегу, она старалась сделать так, чтобы Коко как можно дольше в ней нуждался.       За это время Свастика Канто быстро расширялась, находила себе бизнес-партнеров, заключала соглашения с якудзой, выходила на большой черный рынок по продаже наркотиков и оружия, присматривалась к своим участникам и наводила порядок в собственных кругах. Например, если раньше банда брала в шестерки абсолютно любую шпану для увеличения численности, то теперь так просто туда было не попасть, потому что и сама банда стала «играть» по-крупному, а значит, доверять она могла далеко не всем. Пока была возможность, Харука училась в колледже, чтобы в будущем стать еще полезнее, чем она есть, вела себя тихо и незаметно, искала какие-то выходы из той ситуации, в которую попала, и, надо признать, очень сильно устала, но все равно, как бы тяжело ей не было, вставала на ноги и шла дальше, потому что просто не могла себе позволить отдыхать в состоянии тотальной неопределенности, заполнившей все ее будни.       С Хайтани после их последней ссоры она виделась несколько раз. Один раз они пришли вдвоем, уставшие, после какой-то очередной разборки, заляпанные в чужой крови. Второй раз пришел только Ран и сразу завалился спать, объяснив это тем, что к Хару было ближе всего ехать. Им было не о чем разговаривать; Хару знала, что еще немного и они совсем потеряют точки соприкосновения друг с другом, но почему-то больше ей не хотелось ничего делать, пытаться что-то сохранить. Она готова была пускать их в свою квартиру, давать чистые полотенца и наливать им чай, если попросят, — на этом, пожалуй, все. От ее внимательного взгляда не укрылось оружие, спрятанное под их одеждой, совсем скоро они совсем перестанут его скрывать, их ожесточившиеся черты и бесцветные глаза: братья Хайтани перешли черту, которую Харука не сможет перейти никогда. Они вновь превратились в убийц, в общем-то соответствуя своему месту в группировке, и думать о том, лишили ли они сегодня кого-то жизни или нет, Хару категорически не хотела, пусть и понимала, что не сможет, наверное, вечно закрывать глаза и затыкать совесть, корящую ее за соучастие. «Они не будут прежними. Ничего не будет прежним», — словно мантру, повторяла про себя девушка.       Вот только Харука уже ничего не чувствовала: ни злости, ни грусти — сплошное равнодушие внутри, словно ее выпотрошили заживо.       Проходя мимо одной из вип-комнат, Хару остановилась. Сегодня все, имеющие вес, члены Свастики собрались там, чтобы отметить заключение крупной сделки с одной осакской мафией. Дверь была приоткрыта. За ней слышались веселые голоса, звуки ударяющихся друг об друга бокалов и рюмок, играющая музыка с последними клубными хитами. Коко отпустил ее пораньше, а сам остался в кабинете, потерявшись в самых разных бумагах. Странно, что он не присоединился к общему празднику, ей бы, например, хотелось просто так посидеть и расслабиться, забывшись от своих проблем. Затаившись в тени, девушка увидела расположившихся на диванчиках парней. Кто-то стоял, кто-то сидел. Все что-то активно обсуждали, она не слышала из-за музыки, о чем именно они говорили, но, наверное, с работой их разговоры были связаны мало; пили виски, саке, шампанское. Главным сюрпризом или наградой на этом празднике была девушка: изящная, красивая даже издалека, тоненькая, со светлой, почти белой кожей. Она лежала на столе полностью обнаженная и не двигалась из-за еды, покрывающей ее тело. Почему-то это настолько поразило Хару, что она застыла, не зная, о чем думать. Ей казалось, что сейчас ниотамори заказывают только иностранцы, которые едут в Японию за неповторимыми впечатлениями. Она не считала это искусством, но Риндо весело смеялся, ничего не смущаясь, о чем-то разговаривал с остальными, кто-то брал с нее суши, кто-то похотливо улыбался, оставаясь в стороне. В какой-то момент Хару показалось, что это она там лежит, в той комнате, — потерянная кукла, обреченная часами находиться в одном положении без возможности сменить выражение лица и позу, — пока в себя ее не привел женский смех из глубины комнаты. Затем она увидела Рана в объятиях двух симпатичных хостес. Одну он гладил по спине, перебирая длинные волосы, другую держал за место пониже, расслабленно улыбаясь. Девушки поили его саке и кормили фруктами, словно молодые нимфы — греческого бога. Хару сглотнула, отойдя на шаг от двери. Ей было здесь не место. Она это знала, но все равно на что-то надеялась. Словно, посмотрев на чужие жизни, ей самой станет легче.       Девушка отошла еще на шаг и врезалась в кого-то спиной. Обернувшись с колотящимся внутри сердцем, она пыталась быстро придумать себе оправдание перед Коко, почему до сих пор не ушла домой, но увидев, кто перед ней стоит, сердце ее так и упало вниз, ударяясь о диафрагму. Как будто бы больше его звона в ушах она не слышала. И почему он был не внутри?       — Подсматриваешь? — Майки криво усмехнулся, проходя по ней оценивающим взглядом.       — Нет, — слабо качнула она головой, — я закончила работу и шла домой.       Взгляд его стал холоднее. Он не сдвинулся с места, на что Хару скрипнула зубами, выдавливая из себя правдивый ответ:       — Да, я случайно увидела, как парни отмечают заключение сделки.       — Понравилось?       Манджиро выжидающе смотрел на нее сверху вниз, и Хару совершенно не понимала, как ему это удается. Они были если не одного роста, то девушка была его кажется даже выше, но он настолько подавлял ее своей аурой, что она каждый раз удивлялась, как у него так получается смотреть на нее сверху, а ей задирать голову. Неужели она сама не чувствует, как подкашиваются ее колени?       Ненависти в его взгляде стало немного меньше, или в темноте коридора Харуке так казалось.       — Нет, не понравилось, — ответила Хару, вздохнув.       Воспоминания о том, как он выстрелил, в последнюю секунду направив пистолет левее от ее виска, все еще были свежи в памяти, и, наверное, ей до сих было непонятно, чем она могла так его разозлить.       — Иди домой, весна, — привалился он к стене, пропуская ее к лестнице, а затем, о чем-то подумав, все же окликнул девушку, когда она уже начала спускаться вниз: — Как думаешь, «Бонтен» — хорошее название?       — Хочешь переименовать свою группировку в честь Брахмы, бога-создателя вселенной? — обернулась она в сторону Майки, остановившись. — Потому что у него четыре головы, которые смотрят сразу на четыре стороны света?       Он кивнул, слабо улыбнувшись.       — Знаешь почему никто не строит в честь него храмы, хотя он является одним из тройки главных индийских богов? — спросила девушка, улыбнувшись ему в ответ. Майки отрицательно покачал головой, складывая руки на груди, и вопросительно наклонил голову чуть вправо, как бы разрешая ей продолжить. — Когда-то на заре вселенной Вишну поспорил с Брахмой, кто из них старше. Этому спору не было конца, и тогда из ниоткуда появился огромный огненный столп пламени, и голос из него сказал двоим богам найти его конец, а кто сможет это сделать — победит в споре. Вишну обернулся вепрем и стал копать землю, желая найти конец внизу, а Брахма в форме лебедя полетел искать конец в небе, но никто так и не смог его найти. Вот только Вишну вернулся и признал свое поражение, а Брахма соврал и подговорил цветы кетаки подтвердить его победу. Оказалось, что этот столп пламени послал Шива, который знал, что у его лингама нет конца, поэтому за ложь он проклял Брахму и сказал, что больше никто в трех мирах не будет ему поклоняться. Теперь храмы в его честь действительно очень трудно найти, разве что, несколько святилищ в Таиланде. Правда, — усмехнулась она, — в Японии он все еще считается одним из двенадцати хранителей буддизма.       — Разве не подходящее название для грешников? — спросил парень, и на долю секунды Харуке показалось, словно она увидела капельки искр в его глазах. Оказалось, это просто блики неоновых ламп, отражающихся в его зрачках.       — Возможно, ты прав, — пожала плечами девушка, — но даже у такого, как Брахма, есть своя прекрасная Сарасвати, богиня мудрости и знаний. И у каждого должен быть такой лучик света, который будет выводить людей из темноты. А у тебя… он есть?       — Сарасвати одна из семи богов счастья. Счастье — дар не для меня.       Хару поджала губы, потупив глаза в пол. Даже странно было сомневаться в обратном.       Майки оттолкнулся от стены, подойдя к Хару на расстояние вытянутой руки и вытянул руку, очертив пальцем ровный круг по середине ее лба:       — Когда ты закончишь работу у Коко, я тебя убью, весна.       Сложив пальцы в форме пистолета, парень произвел из них воображаемый выстрел в намеченную точку со слетевшим детским «бах» с губ, от чего Харука коротко вздрогнула.       — Я знаю, Сано Манджиро. Я знаю, — вздохнула девушка, позволяя себе отвернуться от лидера Свастики Канто, пока он не скрылся за дверью вип-комнаты, потеряв к ней всякий интерес.

***

      Когда входная дверь хлопнула, девушка не отреагировала почти никак, кроме разве что слабого волнения в груди. Она осталась сидеть на том же месте, поудобнее взяв кружку с какао в руки, и закинула на диван озябшие ноги. На телевизоре крутили «Цветочки после ягодок», и почему-то именно сегодня они казалась Хару как никогда интересными.       — Привет, — зашел в гостиную Риндо, садясь рядом. Он него пахло саке, но пьяным он не выглядел. — Что смотришь?       — Мальчики краше цветов, — улыбнулась она, протягивая Риндо пиалу с попкорном.       Он заинтересовано что-то промычал, взял попкорн, пододвигаясь к девушке ближе и кладя голову ей на плечо. Ран зашел в гостиную следом, снял пиджак, повесив его на стул, чтобы не помять дорогую ткань, расстегнул первые пуговицы рубашки и на минуту остановился у спинки дивана, наблюдая за драмой, разворачивающейся на экране. Его рука ненавязчиво накрутила прядь волос Хару, мазнув по ее щеке пальцами, а после он ушел в душ, оставив после себя шлейф женского парфюма.       Как будто ее совершенно не волновал тот факт, что еще час назад они развлекались на корпоративе с какими-то шлюхами. Как будто Хару настолько все равно, что она позволяет Риндо лежать на ее плече, а Рану разгуливать по ее квартире как ни в чем не бывало после всего, что он с ними, наверное, вытворял. Неужели ей настолько все равно? Настолько все равно, что в какой-то момент она ловит себя на мысли, что начинает сравнивать себя с теми женщинами в вип-комнате. Куда, черт возьми, катятся их отношения?..       Риндо наклоняется к ней, ловя ее губы своими. Они у него холодные, с привкусом алкоголя и чего-то сладкого, возможно даже ее карамельного попкорна. Он целует ее неторопливо, даже лениво в какой-то степени, улыбается сквозь поцелуй, растягивая ласку и гладя ее по щеке, мягко и нежно, словно это Ран один виноват во всем, словно Риндо ничего и не делал плохого. Он провел носом по ее щеке, ведя дорожку поцелуев от губ до уха, коснулся мочки, продолжил целовать ее шею, заставляя девушку раствориться в его объятиях, упасть в прострацию, теряясь в собственных ощущениях и желаниях до тянущего чувства внизу живота. И все было таким невесомым и правильным, словно так и должно быть, словно в его руках Харука и должна находиться, именно ему должна отдаваться, но возможно, проблема была в том, что Риндо как раз-таки ничего и не делал? Не делал ни плохого, ни хорошего. А может, все проблемы были только в ее голове.       — Подожди, — тяжело выдохнула девушка, когда Риндо особенно горячо поцеловал ее шею где-то рядом с трахеей. — Стой, я так не могу.       Он остановился, тяжело дыша и заглядывая ей в глаза снизу вверх, так выжидающе-тревожно, что Хару прикусила губу от урагана в груди.       — Я вас видела… Рана видела… — вздохнула она, жалея, что сказала.       Риндо нахмурился, поджав губы, отвел взгляд, выпрямляясь на своем месте, запустил руку в отросшие волосы, чуть взъерошивая их в крайней задумчивости. Его губы все еще хранили вкус ее губ, но он не знал, как разомкнуть их и что-то сказать. Не то чтобы они с братом как-то скрывали свое времяпрепровождение, но целовать Хару после этого, словно она и вправду была их ручной собачонкой, было, наверное, кощунственно с их стороны.       — Ревнуешь? — неожиданно спросил Ран из-за спины, вытирая мокрые волосы полотенцем.       Хару вздрогнула, обернулась, окинув взглядом его голый торс с выступающими на нем мышцами пресса и рисунком татуировки и быстро отвернулась, кажется, покраснев.       — Не хочу быть, как они, для вас. Не хочу быть продолжением вечера, — тихо ответила девушка. — Не хочу быть очередной…       Ран закрыл ей рот рукой, садясь по другую сторону от нее:       — Ты — не они, Хару.       Она отняла руку от своего рта, с жалостью спросив:       — Тогда кто я, Ран? И почему ты все равно выбираешь их?       Он не смог ответить, только лишь взял ее руку в свою, задумчиво всматриваясь в происходящее на экране телевизора. Да и что он мог сказать? Что одна девчонка никогда не утолит потребности двух парней? Что Хару нужна для возвышенной «любви», а шлюхи для удовольствия? Что Хару хочется дарить тепло, а у них его забирать?       Разве эти женщины чем-то хуже Хару? Они ведь тоже люди. Но стоит Рану поманить ночную бабочку пальцем, дать ей понять, насколько толстый у него кошелек, и она прибежит к нему, готовая сделать все, что он попросит. Он может больно схватить ее за щеки, стирая дешевую красную помаду, намотать на кулак хлюпкие волосы, он может даже без прелюдий перейти сразу к главной части, не заботясь о чьем-то комфорте, и главное — в таких отношениях не будет места чувствам, слезам и подобным разговорам.       Вот только, если Ран забудет о Хару, выкинув ее из своей жизни, то останется ли он тем Раном, которым является сейчас?..       — Ты мне нравишься, — обреченно выдохнул парень в пустоту, признавая собственное поражение.       В его признании было столько терзаний, столько яда и погубленного эгоизма, что Харука застыла, ошарашенно смотря на старшего Хайтани. Но разве это объясняет его поведение?       — Сколько времени ты копил все в себе, чтобы сейчас с таким отчаянием это сказать? — насмешливо спросил Риндо, озвучивая мысли девушки. Ран посмотрел на него исподлобья, скривив губы.       — Видишь, теперь я это наконец-то признал, — пожал он плечами, обращаясь к Хару.       — Ты мне тоже нравишься, Ран, — слабо улыбнулась она, запоздало пытаясь склеить один из осколков глубоко внутри нее.       Темнота, поселившаяся в ней после встречи с Майки, шептала в ухо, что едва ли его признание что-то между ними изменит, но ей не хотелось ее слушать.       — Только меня она любит больше, — показал ему язык Риндо, потянув девушку на себя и устраивая голову на ее плече.       Харука впервые за вечер коротко рассмеялась, решив отбросить все свои переживания на завтрашний день, и протянула руку за спину, потрепав парня по голове. Возможно, в ее смехе не доставало искренности, а в глазах читалась усталость, но рядом с ними ей так не хотелось думать об истинном положении вещей, что Хару насильно отбрасывала от себя нехорошие мысли. Не здесь. Не сейчас.       Ран тоже заметно расслабился, наклонился к девушке спереди и бросил за ее спину игривое: «Вот сейчас это и проверим», а после тягуче ее поцеловал, почти сразу же углубляя поцелуй. Страстно, горячо, жадно. Он был полной противоположностью Риндо, теплым и далеким одновременно, желанным и отталкивающим. Хару невесомо начертила пальцами линии на его голых плечах, а после зарылась в его длинные волосы, совсем запутавшись в своих ощущениях. Ран провел руками вдоль ее ног, останавливаясь на бедрах, и погладил выпирающие косточки, от чего лицо Хару сделалось совсем пунцовым. В это время руки Риндо сжали талию, медленно поднимаясь все выше и выше, забираясь под тонкую майку, и когда он слегка укусил ее за шею сзади, Хару не смогла сдержать судорожного выдоха сквозь поцелуй.       Она закрыла глаза, не зная чьи руки шарят по ее телу, посылая сотню мурашек по коже, растворилась в доселе незнакомых чувствах, позволяя себе за долгое время наконец-то выдохнуть, отдаваясь неизвестности. Ей хотелось забыться, забыться настолько, чтобы не вспоминать даже своего имени. Она целовала Риндо, целовала Рана, пока одежда не стала казаться для них раздражающим фактором. В какой-то момент Риндо взял ее на руки, перенося в спальню, а их прикосновения стали более интимными, более откровенными, но Хару не хотела останавливаться, жалеть, теряться во мраке, окутавшем ее жизнь, сомнениях, набатом отдающихся в голове.       Сегодня они были с ней, сейчас они были с ней, а завтра…       А завтра еще не наступило.

***

      В мире сотни галактик, а в каждой галактике миллионы черных дыр, они настолько тяжелые, что притягивают к себе тысячи разных космических объектов, не оставляя от них ничего за горизонтом событий, кроме тотальной черной бездны, из которой не может выйти даже луч света. Черные дыры разрушают планеты, звезды, астероиды и заставляют галактики вращаться вокруг них. Млечный путь через какие-то триллионы лет столкнется с Андромедой только потому, что черные дыры в их центре взаимно притягиваются, чтобы друг друга разрушить. И если Хайтани с Харукой были лишь маленькими черными дырами на просторах вселенной, которые неумолимо стремились столкнуться, то Манджиро Сано, неприметный такой, невысокий пацан, был Великим Аттрактором, притягивающим к себе всех и все, — место огромного скопления галактик и черных дыр в созвездии Наугольника. И пока маленькие планетки в Ланиакеи думают, что притягиваются друг к другу только из-за того, что в космосе медленно начался обратный процесс взаимного притяжения после большого взрыва, оказалось, что всему виной мир, устроенный по типу матрешки: за мелким грызуном скрывается птица, а за птицей еще более страшный хищник. Луна вращается вокруг Земли, в то время как Земля вращается вокруг Солнца, которое совершает обороты вокруг статичной черной дыры в центре галактики, приближающейся к другой дыре в миллиарде световых лет от нее, когда они обе притягиваются к Великому Аттрактору, чтобы потом врезаться в галактики из смежных созвездий, взрываясь и превращаясь в новые черные дыры, но и сам этот Великий Аттрактор притягивается к другому, более обширному, названному фамилией Халоу Шепли.       Может быть, поэтому на изначальном варианте их формы была вышита свастика, как символ круговорота вселенной и бесконечности бытия. Харуке она даже нравилась. Подобно Ермунганду, кусающему себя за хвост и спящему в мировом океане до наступления Рагнарека, Сано Манджиро в итоге остановился на «полной луне в красном небе», козырной карте в запрещенной когда-то давно азартной игре. Она украшала кожу руководителей Бонтен, клеймила, закрепляя их пожизненную принадлежность к преступной группировке, уродовала их своей бесхитростной простотой и глупой идеей. Всматриваясь в черно-белую картинку, можно было увидеть бескрайние поля мисканта и полную луну на закатном небе в день осеннего равноденствия. Там, в небе, совсем вдалеке, можно различить диких гусей, прилетающих на зимовку из Сибири и Северного Китая. В этом клочке спокойствия, завершения природного цикла, «луной охотника» хотелось любоваться и благодарить богов за дары, Сано Манджиро заставлял эту луну бояться.       Когда слухов о самой страшной преступной организации в Японии стало настолько много, что их можно было услышать даже в новостях, и когда Свастика Канто официально превратилась в Бонтен, снимая с участников обязанность носить детскую байкерскую униформу, Харука поняла, что ее время истекло. Ран отрезал свои косы, превращаясь в молодого мужчину, а Риндо перестал выбривать свои виски. На их шеях, изгибаясь над кадыком, отцветала осенняя луна, а в гардеробе остались, кажется, лишь деловые костюмы. Их руки перестали держать ее пальцы, заменяя человеческое тепло на холод оружия, а Харука стала обычной девушкой, отрастив волосы до натурального цвета и отрезав их по собственные плечи. Прошло не так уж много времени, сменилось не так много сезонов, но иногда Хару думала, что время специально ускоряет ход лишь для ее жизни.       Неужели в этом и был весь смысл? Именно в этом заключались ее мечты? Все время искать наиболее лучший вариант, пытаться сохранить себе жизнь, в итоге испоганив ее работой в клубе, чтобы сейчас стоять здесь же, склонив голову перед Майки — человеком с бездонными черными глазами, в которых скорую смерть можно увидеть быстрее, чем проблески его настоящих эмоций. Ради чего все это было? Ведь сейчас она вместе с Тони, словно на амбразуре, чувствует под ногами склизкую пленку, куда завернут их тела после расправы, и ожидает вердикта маленького важного человека, который будто римский император покажет жестом жить ей или умереть. Увы, варианта «жить» в его голове никогда не существовало.       За спиной маячит его верный пес — Харучие Санзу, а остальные руководители сидят на удобных диванчиках, не одаривая их ни каплей внимания. В ее кабинете обустраивается новый, удобный, верный человек, которого Коконой обучит с долей только ему присущего перфекционизма; в кабинете Тони, впрочем, сидит такой же.       Быть связанным с Бонтен стало слишком опасно, так же как и быть в Бонтене. В итоге, тебя все равно используют, выжмут все соки, а потом выбросят в Токийский залив на корм рыбам, что бы из двух вариантов выше ты не делал. Вот и Хару с Тони со временем превратились в мусор, может, были им изначально.       Она ловит поджатые губы Риндо, словно заставляющего себя смотреть на все из первых рядов, безучастный взгляд Рана, истинные чувства которого выдают только брови, сведенные к переносице, и сразу же переводит обеспокоенный взгляд на Тони, как только он решается заговорить:       — Майки, — выходит он чуть вперед, почти по-отечески взяв Хару за руку, — мы сделали для тебя все, что ты просил. Я буквально отдал тебе весь свой бизнес, помог тебе стать тем, кто ты есть сейчас. Так почему ты так мне?..       Пуля просверливает в его лбу аккуратную дырку, оглушая рядом стоящую девушку. За ней следуют еще три контрольных выстрела по мертвой мишени, пока мужчина стремительно падает, кроша затылок об пол. Кровь медленно собирается под ним аккуратной лужицей, пачкая кроссовки Хару.       И она, кажется, ломается окончательно.       В мертвых потухших глазах — пустота, зрачки в них расширены, словно попытались захватить как можно больше картинки в последнюю секунду. Хару все еще чудится эфемерное прикосновение его пальцев. Рот Тони чуть приоткрыт, да и все его выражение лица трагично-нелепое, удивленное, как у малого лори, такое, что Хару хочется блевать, но она всеми правдами и неправдами пытается сдержать потребность ее организма. Майки опускает пистолет, равнодушно окидывая труп взглядом, и откусывает кусочек тайяки, вздыхая и смотря уже на нее. У Хару лицо со «взглядом на две тысячи ярдов», наверное; она не знает, куда деть свои глаза, что ей делать… так и стоять возле мертвеца? Она почему-то думает, что не хотела бы, чтобы из нее полилась моча, когда ее убьют, из-за расслабившихся сфинктеров, как у многих мертвых, и умереть она бы хотела совсем не так — не как решето, завернутое в пленку, а еще она бы не хотела быть сброшенной в воду, потому что в воде тело распухает и становится в два раза больше нынешнего, и, не дай Ками, Санзу порубит ее на мелкие части, чтобы проще было выбрасывать! Она всегда хотела быть кремированной, чтобы ее дети (какая она глупая, мечтала о детях!) развеяли прах где-нибудь в красивом месте, но только не так, не так, как сейчас. Она не хочет умирать.       Да, она не хочет умирать, сколько бы не готовила себя к этой мыли.       — Разберись с ней, Ран, я устал, — размяв плечи, кинул Манджиро, улыбнувшись напоследок Хару, и поплелся в сторону диванчиков, поманив за собой Харучие. — Только убей нашу Весну быстро, она это заслужила.       Хару потерянно улыбнулась, царапая шрам на пальце, и посмотрела на Рана, достающего из кобуры пистолет, со смесью странного не то смирения, не то отрицания. Он направил его на девушку, сняв с предохранителя, и прицелился в ее лоб.       Как нужно было жить раньше, чтобы через тысячи лет спустя о тебе пели песни и вспоминали в рассказах где-нибудь далеко в деревнях Ирана, пугая детей? Писали строчки в Коране, изображали на картинах, снимали фильмы… Страшно представить, насколько хрупки эти истории, которые передаются лишь из уст в уста, насколько они ценны и прозрачны. Вдруг тех, кто их рассказывал, уже нет в живых и рассказы ушли вместе с ними в могилу? Сколько же на свете таких историй… Сколько было утеряно в бесконечных войнах… Только история Гиндукуша чего стоит, а сколько еще таких легенд скрыто под пеленой лет?       Александр Македонский обожал сказания об Ахиллесе и Патрокле, поклонялся Аполлону, считал себя сыном бога, а Гефестион был его любовником. Ахиллес тоже был сыном богини, тоже верил в богов и имел возлюбленного, вот только Аполлон в Троянской войне поддержал другую сторону, а Александру, напротив, благоволил до похода в Индию. Парадокс был лишь в том, что Феб был жестоким богом, богом юношей и охранником «ворот» в новую, взрослую, ступень жизни, и своих любимчиков он любил забирать, не позволяя им дожить до тридцати. В своем стремлении стать подобным Ахиллу, Александр полностью повторил его судьбу, став величайшим воином и освободителем, победив Дария, как Ахиллес Гектора, и умерев подобно яркой вспышке в возрасте тридцати двух лет.       Впрочем, Ран не учебник по истории, в школе он почти не учился, да и умирать пока не собирается. Александр Македонский был из тех людей, которые появляются раз в тысячи лет и так же быстро сгорают, от панкреонекроза или по еще какой-нибудь причине — не суть важно. Ран не был Александром Македонским, и уж точно не стремился им стать, но оставить после себя память, эту самую историю, Ран бы хотел.       Япония была такой же богатой на историю страной, как Центральная Азия, Роппонги тоже имел свои легенды. А Ран что? Оставит после себя сводку в новостях о каком-нибудь совершенном преступлении, которая забудется в массах через несколько месяцев? Не то чтобы он хотел совершить что-то грандиозное, чтобы потом про него писали песни и рисовали картины, но хотя бы что-то не прожигающее его жизнь он бы сделать хотел. Например, позволить жить бедной девушке, застывшей в шаге от него с закрытыми от страха глазами. У нее узкие плечи, большие карие глаза с пролегшими под ними синяками, волосы под каре и миловидное лицо, а еще в ее объятиях всегда очень тепло и спокойно. Сколько бы шлюх он не перепробовал, ее губы — единственные, которые хочется целовать. В детстве она бегала за ним совсем малышкой, побитая и грустная, как какой-то щенок, и ему приходилось тащить ее к себе домой, делясь едой. Он тогда стоял у плиты, как придурок, пытался сварить хотя бы рис, но получалась какая-то пригоревшая пересоленная каша, которую девчонка уплетала со скоростью света, пока Риндо, скривившись, отодвигал от себя тарелку.       — Я возьму ее под свою ответственность, Майки, — опустил пистолет Ран. — Она никому ничего не выдаст, и ты ее никогда больше не увидишь.       Правильный ли это выбор? В его руках возможность прекратить ее страдания, освободить ее от этой жизни, позволив душе наконец переродиться в каком-нибудь лучшем мире, но он эгоистично хочет оставить ее подле себя, пусть даже это будет лишь ее оболочка, словно без нее Ран жить уже не сможет. Наверное, все же так. Не сможет. Он даже не уверен, во что в ней влюблен: в ее образ, в воспоминания, в нее саму, спокойствие или в счастливого рядом с ней Риндо.       Майки вопросительно усмехнулся, поднимая обесцвеченные брови, откусил кусочек печенья, старательно прожевав, а после медленно, задумчиво сказал:       — Как хочешь, ответственность же твоя.       Он отвернулся от них, вникая в дела группировки, дал разрешение увести девушку, пока он не видит, сделал вид, что совершенно не удивился такому отчаянному порыву со стороны одного из руководителей Бонтен, разрешил всем думать, будто это было величайшее его благословение из всех, созидающий поступок на заре будущей тьмы, которую он опустит на всю Японию шлейфом от своей тени, — Сано Манджиро сохранил кому-то жизнь, подумать только!       — Идем, — холодно бросил Харуке Ран, выходя из помещения.       Хару нервно сглотнула, выходя из оцепенения, и побежала за парнем, словно он мог куда-то исчезнуть. Сердце так громко билось в груди, что девушке казалось, она сейчас оглохнет от его шума. Она оставляла позади Майки, мертвого Тони, склизкую пленку под ногами, клуб с черной кассой, и, наверное, самую темную страницу ее истории.       Как жаль, что оставить Майки позади она все же не сможет.

***

      Маленькая девочка сидела за столом, подперев здоровую щеку рукой. Она шмыгала носом и изредка облизывала ранку на губе, словно так она быстрее заживет. Ран чертыхнулся, прогремев посудой, и девочка невольно вздрогнула, переведя на него взгляд. Тот возился с рисом, листая какую-то старую кулинарную книгу, и причитал себе под нос, что совершенно не понимает, кто дал право этому автору выпускать «эту тупую книгу, не отвечающую ни на один его вопрос».       — Риндо, оторвись от телефона и помоги мне, — строго произнес брат, не выдержав своего поражения в столь простом деле, как кулинария. — Сколько воды надо наливать в кастрюлю?       — Откуда мне знать? — не отрываясь от тетриса, произнес мальчик, сидящий рядом с Хару. — Я же не девчонка, чтобы уметь готовить. А косички здесь только у тебя.       Девочка потупила взгляд, восприняв замечание на свой счет, смущенно сгорбилась на своем месте, словно хотела стать еще меньше, чем она есть, а потом, подумав, вдруг соскочила со своего места и подбежала к мальчику, приютившему ее на эту ночь:       — Ран! Ран! Давай я тебе помогу, — она осторожно взялась рукой за его толстовку, вставая на цыпочки и пытаясь заглянуть в кастрюлю, в которую он то наливал воду, то сыпал соль, то вычерпывал из нее воду, потому что налил слишком много, как ему казалось. — Ран! Ран! Ран!       Мальчик раздраженно повел плечом, случайно задевая ее больную щеку, и когда девочка ойкнула, а ее глаза налились слезами, он вдруг вспомнил о ее ушибе и испуганно обернулся, садясь на корточки и прикладывая холодную мокрую руку с прилипшим на нее рисом к ее синяку на пол щеки.       — Извини, я совсем забыл, — пытался он оправдаться, хмуря брови.       — Я хотела помочь, — хныкала девочка, вытирая глаза от слез. — А теперь щека так болит! — продолжала канючить она.       Риндо насупился, выключая телефон с тетрисом, и неодобрительно посмотрел на брата, ловя его потерянное выражение лица. Он поднялся из-за стола и подошел к Хару, осторожно гладя ее по голове.       — Харука у нас такая плакса, оказывается, — подначивал ее мальчик, расчесывая рукой спутавшиеся кудряшки ее волос.       Девочка перестала плакать и отняла руки от лица, одарив его внимательным взглядом:       — Я не плакса! — недовольно сложила она руки на груди. — Это Ран дурак!       Названный подавился воздухом, но вскоре был захвачен выкипающей водой из ковшика с варящимися там сосисками.       Риндо рассмеялся.       — Конечно, он дурак. А теперь давай сходим умоемся, а то у тебя сопли из носа висят.       Хару застенчиво прикрылась, пытаясь вытереть заплаканное лицо ладошками, на что Риндо подтолкнул ее к ванне.       Вскоре девочка довольная сидела за столом, болтая ногами, и неуклюже нарезала длинный китайский огурец кругляшками каким-то тупым ножом. Ран пытался приготовить омлет, а Риндо продолжал играть, изредка поправляя очки на переносице.       Когда Ран поставил перед ними тарелки с тем, что он приготовил, Риндо скривился от отвращения:       — Если это омурайсу, то я тогда балерина, — он аккуратно выбрал из всего месива кусочки сосисок, с большой неохотой кладя их в рот, и отодвинул тарелку, отдавая предпочтение огурцу, пережившему ядерную атаку от рук Хару.       Ран хотел ответить ему чем-то язвительным, сам не особо налегая на свою стряпню, но удивленно обернулся в сторону девочки, уплетающей ужин за обе щеки. Левая сторона ее лица посинела и опухла, но она выглядела такой счастливой, что после своей порции взялась за порцию Риндо.       — Ран, ты настоящий волшебник! — улыбнулась Хару. — Такую вкусную еду я еще никогда не ела.       Мальчик криво улыбнулся, переглядываясь с Риндо, но девочка этого уже не видела.       Хару стояла над плитой, следя за скворчащим беконом, на другой сковороде она аккуратно замешивала омлет палочками, следя за тем, чтобы он не подгорел, а в кастрюле доваривался рис. Недавно она устроилась на более менее приличную работу в офисе, и если она продолжит там работать, то в скором времени сможет даже откладывать с зарплаты какую-то сумму денег. Мысль об этом немного согревала ей сердце, и жизнь уже не казалось ей влачением жалкого существования.       Все было бы хорошо, если бы несколько лет назад, когда Хару не было дома, в квартиру не ворвались какие-то недовольные Бонтеном люди, как-то разузнав, что девушка связана с братьями Хайтани, и не разгромили бы весь ее дом. Замки она, конечно, поменяла, а эти люди уже давно все до единого лежат в Токийском заливе, но от разгрома девушка оправиться так и не смогла. Денег, чтобы заменить сломанную мебель, которой и так было мало, разбитый телевизор и много другой мелочи, почти не было. Ей приходилось скрываться от организации, избегая подозрительных мест и вакансий, ища только официальную работу, но с ее средним образованием в официальных местах ее мало кто рассматривал как сотрудника, требуя университетского диплома, поэтому Хару скиталась с одной подработки на другую, получая зарплату в серых конвертах, и то, что сейчас она смогла найти место, где все было кристально-прозрачно, несказанно облегчало ее нынешнюю жизнь, да и мест, куда бы она могла пойти, с каждым годом становилось все меньше, ведь Бонтен пускал корни по всей стране, и его люди были почти повсюду. Маловероятно, конечно, что какая-нибудь шестерка ее узнает, даже большая часть руководителей, она уверена, ее совершенно не помнит, но если ее выцепят с улицы и куда-нибудь привезут, либо ей совсем не повезет встретить заместителя или их главу, то пиши пропало ее даже такой не супер удачной жизни. Она не знала, на какие жертвы пошли Хайтани, чтобы сохранить ей жизнь, но почему-то в глубине души была уверена, что все было не так легко, как выглядело на первый взгляд.       Разложив рис с беконом по тарелкам, она аккуратно положила на горки с рисом светлый омлет и немного полила его кетчупом, а затем вынесла все в зал, вернувшись на кухню за зеленым чаем. Принеся и его, девушка разрезала палочками верхушку омлета, позволив ему красиво закрыть собой рис, и, пожелав приятного аппетита, принялась за свою порцию. Риндо потушил сигарету в пепельнице, стоя возле окна с отодвинутой шторкой; на него во всю бил неоновый свет от вывески ночного клуба, но парня это, кажется, никогда не смущало, и, оттряхнув одежду от пепла, он подошел к столику, садясь на колени рядом с Хару. Ран, еще минут десять просидев с закрытыми глазами, откинувшись головой на спинку дивана, все же был разбужен вкусным ароматом домашней еды. Он лениво забрал свою тарелку и принялся неторопливо есть.       — Останетесь сегодня здесь? — спросила девушка, отпивая чай из кружки.       — Нет, у нас еще запланирована работа на сегодня, — хрипло сказал Риндо. Сигареты не шли его голосу на пользу.       Хару какое-то время безмолвно наблюдала, как двигается татуировка на его шее, а потом все-таки решила продолжить разговор:       — Понятно. Я, кстати, нашла работу в Синдзюку, в новом бизнес-центре, наконец-то с нормальной зарплатой. Даже не знаю, как меня взяли, — слабо улыбнулась она.       Риндо тоже какое-то время молчал, запивая еду чаем. Потом все же ответил:       — Понятно, здорово.       На этом их разговор закончился.       Вскоре братья собрались, надежно закрепили кобуру на груди, надели пиджаки и вышли из квартиры, не попрощавшись. Хару молча вымыла всю посуду, оставила ее стекать на полотенце, вытряхнула пепельницу, протерла журнальный столик и, идя в ванную, увидела на комоде в прихожей конверт с деньгами. Она знала, что его оставил Риндо — в последнее время он часто так делает; заменяет общение с ним на деньги. Наверное, с одной стороны, это даже мило: ей помогают финансово, а Хару не нужно бояться об отсутствии ужина или отключении электричества за неуплату, но по-настоящему ее тревожило только то, что когда-нибудь она ничего не сможет дать им взамен. Уже не может. Уже недостаточно интересна. Уже недостаточно хороша. Сколько еще продлится их жалость? Или привычка?       Сколько еще они будут к ней возвращаться?

***

      Из-за того, что вселенная неумолимо расширяется, звезды, свет которых до сих пор доходит до нас из прошлого, через какие-то сотни, может быть, тысячи лет навсегда потухнут для всего человечества. Не потому что эти звезды давно разрушились или стали менее яркими, а потому что расстояние между ними и Землей станет настолько велико, что их свет просто перестанет до нас доходить. Смешной парадокс, да? Вроде бы все галактики притягиваются к Аттрактору Шепли, а вроде бы и отдаляются друг от друга. И в этом туманном будущем непонятно, что последует дальше — большой взрыв и перезапуск вселенной или сплошной вакуум пустоты с плавающими там больцмановскими мозгами.       Наверное, это страшно, лишиться звезд. Смотреть на небо, где нет ничего, кроме бескрайней пустоты: нет созвездий, нет путеводных и мерцающих созданий космоса, астероидов, падающих звезд, горячих или холодных, сверхновых или старых, планет из платины или с алмазными дождями. В Токио не видно звезд. Небо здесь часто затянуло смогом, просто белое, ночью раскрашенное в свет от фонарных столбов, неоновых вывесок и красных огоньков высоких небоскребов, превращающих его в темно-желтый туман, купол, стягивающий один конец города с другим. Хару выросла в Токио и нигде больше не была. Она не представляла, какого это лишиться неба с яркими точками на нем. Ей даже казалось, что это наименьшая из бед, которые сулит планете космос, но всматриваясь в это грязное небо, нависающее над ее головой, девушке, наверное, впервые отчаянно захотелось увидеть что-то другое. Потянуться рукой к луне, скрытой за облаками, зацепиться за нее и взлететь далеко-далеко, туда, где снимают красивые фильмы, туда, где люди говорят на другом языке, туда, где нет…       — Я принес тебе кофе, — мягко улыбнулся коллега, протягивая стаканчик.       — Спасибо, — поблагодарила его Харука, улыбнувшись.       Тоши работал в ее отделе бухгалтером. Работы, как и во всех больших фирмах, было настолько много, что таким сотрудникам, работающим с числовой информацией, как они, нередко приходилось оставаться сверхурочно, либо даже ночевать на рабочем месте, чтобы разгрести весь пакет документов. Переработки были у японцев в крови, начиная с незапамятных времен, но Хару не жаловалась, потому что за последнее время это было единственное место, куда ее взяли по специальности.       Мужчина, чуть постарше ее самой, болтал без умолку, рассказывал о работе, о старой маме, которая слишком поздно его родила, о трекинге, куда он собирается пойти с друзьями на выходных, даже Хару позвал мимоходом, о том, что у них в компании в комнате отдыха не предусмотрены диванчики или кровати для тех, кто остается сверхурочно, что-то сказал про местную пекарню, что неплохо бы было как-нибудь сходить вместе туда за свежими пончиками и бабл-ти. Кофе в ее руках был горьким, отдавал невкусными зернами или плохой кофе-машиной, нацеленной на то, чтобы мгновенно взбодрить людей, доведя их до тошноты. Хару не слушала Тоши. Смотрела на желтое небо, сжимая вспотевшими пальцами бумажный стаканчик. Наверное, так она должна была жить? Носить офисные юбки-карандаш, рубашки, пиджаки, бейджики с ее фамилией, сидеть за компьютером больше восьми часов в день, возвращаться домой поздно ночью, заказывая что-нибудь из китайской еды на ужин, ходить на корпоративы без права выбора, а потом среди тысяч таких же, как она, найти хорошего паренька под стать ей. Вот как Тоши, например. Они бы с ним долго встречались, на пятом свидании он бы осмелился взять ее за руку, а на десятом бы смущенно ее поцеловал. Они бы съехались, но он бы все равно часто оставался у своей старой матери, тратя на ее уход все силы. К тридцати, может, чуть позже, Харука бы родила ребенка. На него, наверное, уходили бы все их деньги, ограничивая их в рамках средней по доходу семьи, но Хару бы нашла в маленьком комочке жизни свою отдушину, возможно, расцвела бы во второй раз от счастья материнства, хоть и уставала бы от работы и домашнего хозяйства. Тоши бы немного поправился, под его рубашкой появился бы мягкий животик; может быть, к сорока годам разлюбил бы ее, как это бывает во всех среднестатистических семьях, но они бы остались друзьями, спящими на одном футоне. На выходных он бы ходил в горы с друзьями, иногда целовал бы Хару в макушку, когда уходил на работу. Потом ребенок бы вырос, и родители бы рассказывали ему, как они познакомились, приукрашивая историю с крышей, желтым небом и стаканчиком невкусного кофе.       — Давай сходим в субботу в ту кофейню в Шибуе? Сейчас весь Инстаграм сходит по ней с ума, — улыбнулся Тоши, держась за перилла ограждения.       Если смотреть вниз, то перед глазами все начинало расплываться в разноцветные пятна от высоты.       Что мешает Хару начать все сначала? заговорить с Тоши, сказать ему «да», закончить все неудавшиеся попытки отношений в ее жизни, которые ни к чему хорошему ее не приведут. В каком-то журнале на работе она прочитала индейскую пословицу, где было сказано, что, если у человека умерла лошадь, то ему надо с нее слезть.       — Я пока не знаю, насчет своей занятости в выходные, поэтому давай я тебе напишу ближе к субботе? — улыбнулась ему в ответ девушка, допивая остывший кофе.       Тоши просиял от надежды, из-за чего в сердце Хару что-то болезненно екнуло, кивнул головой и сказал, что ему уже нужно возвращаться к работе, поэтому вскоре Хару снова осталась на крыше одна, мрачно заглядывая за ограждение вниз. И почему только не спрыгнет? Это бы бы проще, чем притворяться, что в ее жизни все хорошо.       Поработав еще несколько часов, Харука устало потянулась и отправилась домой, чтобы поспать следующие шесть часов хотя бы на своей кровати, а не за рабочим столом. Ночной Синдзюку встретил ее пустотой офисного района, здесь было много больших парков, много небоскребов и мало людей, кроме разве что единичных скоплений клерков возле маленьких пивнушек, откисающих от пережитого дня со стаканчиками светлого пива в руках. Они все были одеты одинаково, как смешные клоны из детских мультфилмов, в белые рубашки, синие деловые штаны, такие же галстуки и черные туфли со стертыми подошвами от бесконечного хождения в них по твердому асфальтному покрытию тротуаров. У них всегда были взъерошены волосы, а за спиной висел серый квадратный рюкзак, нелепо топорщащийся за плечами.       Харука шла по улице к спуску в метро. Она еще успевала на предпоследний рейс, поэтому была рада, что сегодня ей не придется заказывать дорогое такси. За спиной кто-то посигналил. Она обернулась, заметив черную тонированную машину, и прибавила шагу. Номера незнакомые. Хайтани тоже ей ничего не писали. Сигнал раздался снова, и с водительского сидения открылось окно, когда автомобиль поравнялся с девушкой, остановившись в неположенном месте.       — Это ведь ты, да? Девчонка с голубыми волосами из клуба Тони, — лающе засмеялся мужчина со шрамами на лице.       Только спустя минуту Хару узнала в нем Санзу Харучие и отступила на шаг в начинающейся панике. Как назло рядом не было ни одного человека. Он покрасил волосы в розовый, вытянулся и кажется похудел. Под глазами, красивыми когда-то глазами, скопились нездоровые синяки. Санзу вышел на улицу, наклоняясь над девушкой с нехорошей улыбкой, обошел ее по кругу, внимательно осматривая с ног до головы, подцепил бейджик, прищуриваясь. Хару сглотнула, дрожащими руками вцепившись в сумку на плече. Что ей говорить, она совершенно не знала.       — Смотрю, у тебя все хорошо, — накрутил он прядь ее волос на палец, от чего девушка закусила губу. Она не понимала, что с ним не так, но что-то «не так» явно было. — Работаешь, неплохо выглядишь, похорошела даже, я бы сказал. Куда идешь? — резко спросил он.       — Д-домой, — хрипло выдохнула Харука, сжавшись под его глазами.       — Да? Задержали допоздна сегодня? — притворно-сочувствующе спросил он. — Садись, я тебя подвезу в знак былого общения, — парень указал рукой на дверь машины. — Девушкам нельзя ходить одним по ночам, мало ли что может случиться.       — Спасибо за заботу, Санзу, но я доеду на метро, тут совсем рядом, я бы не хотела тебя обременять…       Слабо улыбнувшись, нервно начала она отказываться от выгодного предложения, но осеклась, когда увидела, как улыбка медленно сошла с его лица, оставляя лишь безумную сосредоточенность вкупе с шрамированным подобием доброго лица. Парень резко схватил Хару за плечо, словно пытаясь вытрясти из нее все от пыли до мозгов, и процедил сквозь зубы:       — Села в машину, сучка.       Открыв заднюю дверь, он почти затолкал отбивающуюся Хару в автомобиль, дав ей пощечину для проформы, захлопнул дверь прямо перед ее носом, а затем сел на свое сидение и кажется немного успокоился, достав из бардачка баночку непонятных таблеток и выпив сразу три штуки. Хару поерзала на дорогом кожаном сидении, не зная, что ей делать. Сердце выпрыгивало из груди и не давало сосредоточиться. Она повернула голову вправо и застыла, как будто приклеившись к своему месту: рядом апатично сидел Майки, неотрывно наблюдая за ней.       Как они ее нашли? Как вспомнили? Как заметили? Она никогда не поверит в такую случайность и в то, что ее просто повезут сегодня домой.       Манджиро выглядел тощим, подстриг волосы, выбрив виски, и одет был в простые штаны, чуть ли даже не спортивные, с черной тонкой кофтой, местами порванной, словно от чьих-то когтей, на ногах его были обычные шлепанцы. Если Санзу сидел в дорогом костюме, то Майки о своем внешнем виде не переживал абсолютно. В груди Хару клубилась обида, темная злость на судьбу и людей, с которыми она ее сводит. Она нахмурилась, сжав губы в тонкую линию, стиснула кулаки, начиная ненавидеть саму себя, свою жизнь и глухое чувство, порождающее в ней мысли, что это она сама виновата во всем, начиная от недостаточно длинной юбки и заканчивая недостаточно дальновидным разумом. Майки слабо улыбнулся, глядя на ее негодование, и приказал Харучие ехать.       Машина дернулась, Санзу криво выехал с тротуара на дорогу, а затем тронулся на высокой скорости вдоль токийских улиц. Когда до Хару дошло, что скорее всего до этого он принял наркотики, девушку замутило. Это объясняло, почему он так неадекватно выглядел. Девушка вцепилась в дверцу рукой, как будто могла этим обезопасить себя от возможной аварии, и испуганно проследила за красным светом светофора, оставшимся позади, на что Манджиро лишь медленно протянул руку и переплел свои пальцы с ее, от чего девушка вздрогнула, ничего не понимая. Наверное, это была лишь очередная его прихоть.       — Зачем я вам нужна? — все же спросила она, давясь от желания перейти на более выразительную форму речи.       — Я просто соскучился и решил тебя найти, но это оказалось сложнее, чем мы предполагали, поэтому Санзу разозлился, — пожал плечами Майки.       — Я не хотела, чтобы меня находили, — тихо сказала Хару.       — Я знаю, Хайтани хорошо замели за тобой следы, — безэмоционально кивнул Сано. — Ну как, хорошее же будущее? — вдруг спросил он, сжав ее пальцы. — Ты наслаждаешься свободой и дарованной тебе жизнью, пока грешники правят страной, верша собственное правосудие.       — Вы соответствуете названию, это точно, а моя свобода…       — У них сегодня корпоратив, развлекаются в каком-то клубе, — ответил ей Майки. — Я думал, ты нашла за это время нормального парня.       — Ха-ха, эти ублюдки явно тобой никогда не ограничивались, — засмеялся Санзу, выезжая на какую-то трассу.       — Куда мы едем?       — Смотреть на звезды, — Манджиро апатично отвернулся к окну.

***

      — На дворе середина августа, сейчас нужно не сидеть в душной квартире, а лежать где-нибудь на пляже под звуки волн и чаек…       Откинув голову на спинку дивана, Харука пыталась поймать поток охлажденного воздуха из вентилятора, но он настойчиво на нее не попадал. Риндо сидел на полу прямо перед ним, а Ран лежал на ее коленях, бесцельно листая пультом каналы.       — Поехали на море? А? — подняла с дивана голову Хару. — Сядем на поезд, съездим на денек, покупаемся. Ну давайте, — умоляюще протянула она. — Я никогда не была на море, а там вечером, наверное, и звезды видно.       — У нас много работы, Хару, мы не сможем отпроситься на день, — ответил Ран, повернувшись к ней лицом и протягивая руку, чтобы заправить прядь коротких волос ей за ухо.       — Я бы сам не прочь был на пляже полежать, — вздохнул Риндо, поднимая футболку. Он надеялся, что хоть так ему станет немного прохладнее.       — Я та-а-к больше не могу-у, — растягивая слова, слезла на подушку Хару, так что теперь Ран лежал у нее на животе. — Это Ад какой-то, а не лето.       — Хочешь, мы дадим тебе денег, съездишь сама туда, — предложил Ран, поднимаясь в сидячее положение.       — Я вам еще за учебу свою не отплатила, — тихо сказала девушка, — да и толк мне одной туда ехать? — уже громче спросила она. Вопрос не требовал ответа.       Ридно подошел к девушке, садясь на колени между ее ногами, провел пальцами по голеням и поцеловал внутреннюю часть ее бедра, чуть прикусывая кожу. Харука мгновенно покрылась мурашками, выпрямляясь и пытаясь свести ноги.       — Что ты делаешь? — надула губы она.       Риндо мягко улыбнулся:       — Принимаю твою оплату за колледж.       Выдержав серьезную паузу, в которую Харука непонимающе нахмурилась, а Ран скривил губы, парень заливисто рассмеялся, скатываясь на пол от смеха. Усмехнувшись, Хару и сама не заметила, как засмеялась, легонько пиная Риндо ногой. Он ее поймал, оставив на большом пальце поцелуй. Щеки девушки залил румянец, и она смущенно одернула ногу.       — Если у нас получится, то давай сегодня поездим по ночному городу? — предложил Ран, перебирая волосы Хару рукой.       Она согласно кивнула, положив голову ему на плечо.       Кататься по ночному городу в тот день они так и не поехали.

***

      На пляже было безлюдно, хотя в час ночи мало кто туда ходит. Съехав с трассы в какую-то деревню близ Токио, Санзу еще какое-то время проехал по местной узкой дороге и завернул к морю. Здесь на несколько километров раскинулся морской песочный берег, чистый, почти что дикий. Море омывало песок, оставляя после себя белую пену, волн почти не было, пахло чем-то свежим и сказочным.       В этот раз Хару сама вышла на улицу, не дожидаясь пока ее насильно оттуда вытащат. Сделав первый шаг, она сразу же утонула ногами в земле, застыв на мгновение и поражаясь видом, потом неторопливо сняла туфли, оставив возле машины, и завороженно направилась к воде, чувствуя мелкие частички песка, впивающиеся в ноги. Сано Манджиро вышел следом, приказав Харучие остаться в машине. Хару не обращала на него внимания. Море едва теплыми для конца сентября волнами омывало ее ноги, щипало недавнюю мозоль на ноге, но девушка лишь опустилась на корточки, водя пальцами по соленой воде. Когда-то давно она мечтала съездить на море. Она бы купила самый красивый купальник в магазине и долго бы лежала на солнце, напитываясь лучами восточного солнца.       — У тебя сейчас юбка промокнет, — сказал Майки, опускаясь рядом.       — Постираю потом, — пожала плечами девушка, а затем и вовсе села на песок, вытягивая ноги, омываемые водой.       Она подняла голову и не сдержала восхищенного вздоха, впервые увидев небосвод, полный звезд, таких ярких, мерцающих, словно кто-то пролил белые краски на черное полотно. Где-то звезды даже падали, но Хару не успевала загадывать желания. Она смотрела на небо, боясь моргать, искала известные ей созвездия.       — Даже не верится, что ты привез меня в такое красивое место специально, чтобы убить, — улыбнулась Хару, стараясь запечатлеть небо в своих глазах. — Зачем?       — Пытаюсь сделать что-то хорошее напоследок, — вздохнул он, тоже садясь на песок.       — Неужели… ты тоже задумал умирать? — удивленно спросила девушка, повернувшись к его осунувшемуся профилю.       Майки не ответил, но Харука поняла все без слов. Он даровал ей десять лет свободной жизни, и на пороге смерти ей впервые стало жаль потраченного времени.       — Ран с Риндо, наверное, расстроятся. Ты дашь им меня сжечь? Я не хочу остаться здесь заклеванная чайками.       — Они многое для тебя сделали, да? — спросил Майки, на что девушка задумчиво кивнула. — У членов Бонтен не должно быть слабых мест. Они скрывают это как могут, но лгуны организации не нужны, — было ли это просто оправданием или грядущим планом на их дальнейшую жизнь, девушка не знала.       — Они скрывают это так хорошо, что порой даже я в замешательстве, кем для них являюсь, — засмеялась Хару.       — Это я купил тех людей, кто разгромил тебе квартиру. Хотел узнать, как далеко Хайтани могут зайти, прикрывая тебя.       Харука поджала губы, не зная, что сказать. То, что они выследили и убили их всех, говорит само за себя. Майки, наверное, сразу сделал соответствующий вывод, только почему тогда медлил, позволив ей жить?       На телефон пришло уведомление, разрезав тишину. Она достала его из кармана пиджака, читая пришедшее от Риндо сообщение: «Ты где?». Показала Майки, на что тот пожал плечами, как бы говоря, что ни один из вариантов ответа девушке не поможет. Хару написала Риндо, что осталась сегодня на работе, и убрала телефон обратно в карман. Со временем их забота стала Харуку скорее удивлять, чем вызывать теплые чувства. Они могли не появляться в ее жизни неделями, а потом вдруг написать сообщение, забрать ее с работы, заказать ей доставку еды или приехать домой, чуть ли не одаривая любовью. Последнее, конечно, было реже всего. Всему виной был то ли Майки, то ли Бонтен, может их натура или отсутствие в них настоящей любви, Хару не искала ответа, но продолжала их бесконечно прощать. Зачем?       После того, как Хару увидела разбитые вещи в своей квартире, сломанный телевизор и затоптанную ногами их совместную фотографию, девушка по-детски расплакалась. Ей казалось, что она потеряла все, за что когда-то чуть не поплатилась жизнью. Потом она написала Рану, спросив, где он, тот как всегда не ответил. Риндо ответил с задержкой на несколько часов, но Хару оделась и сорвалась в какой-то клуб-ресторан, не думая о возможных последствиях.       Никого из Бонтен там не оказалось, клуб был забит обычными людьми, отдыхающими после трудовых будней. Хайтани она нашла чуть поодаль от всех, сидящих за столиком на больших комфортных диванчиках. Она почти не удивилась, когда увидела их в женской компании; видимо, Риндо был достаточно пьян, чтобы понимать, на какие именно вопросы он все это время отвечал Хару. Девушка застала их врасплох, появившись из плотной толпы на танцполе и вызвав недоумение на лицах девчонок, которые, наверное, хотели найти себе «спонсоров» на сегодняшний вечер. Хару было все равно, что они о ней подумают, она подошла к каждому из парней и отвесила им по самой сильной пощечине, на которую была способна, а потом села на свободный диванчик и стала ждать, когда непонятливые девчонки уйдут. В тот вечер, рассказав о разгроме, Хайтани впервые отвезли ее к себе домой, в новую квартиру под крышей одного из небоскребов почти в центре города, где Хару впоследствии жила, пока Хайтани разбирались с виновными.       Она видела такие апартаменты только по телевизору или в модных журналах, но, узнав, что все это время Хайтани, вполне живые люди, жили в чем-то подобном, еще долго не могла отойти от шока, кусая губы. В тот момент она, кажется, окончательно опустила руки, понимая, что никогда не сможет им соответствовать. В ее голове не укладывалось, как они, живущие в таком месте, могут приезжать к ней в Роппонги и ютиться на узком футоне, как они, имеющие столько денег, могут возвращаться к Хару, словно между ними нет той пропасти, которую видит девушка, но с другой стороны, ради многих ли девушек, Хайтани способны достать оружие и убить кого-то?.. Об этом думать почему-то не хотелось, а еще ей не хотелось выглядеть жалкой в их глазах, но, на удивление, после того случая с клубом, парни стали относиться к Хару более внимательно. Продлилось это, конечно, не долго.       — Знаешь, — начал было Майки, доставая пистолет из-за пояса, — у меня есть друг, настоящий друг, он может путешествовать во времени. Прыгать в прошлое на двенадцать лет назад и обратно. Через несколько месяцев он из прошлого окажется здесь, обязательно захочет со мной встретиться, — улыбнулся он, смотря на Хару, — и увидит, во что я превратил его надежды на счастливое будущее. Может быть, он нас снова спасет, снова прыгнет в прошлое, изменив будущее, и возможно, в этом новом будущем ты наконец-то будешь счастлива. Но сейчас…       — Но сейчас ты меня убьешь, — закончила Хару, вздохнув.       Она посмотрела на небо, заполненное звездами, почти без сожалений. У нее было много счастливых воспоминаний, много грустных воспоминаний, и, наверное, нет ничего плохого, чтобы умереть на этих Елисейских полях.       Холодное дуло коснулось ее виска.       — Прощай, моя весна.       Раздался выстрел. Санзу оторвался от телефона и завел мотор.