4. Её солнце

И я в последний раз

Ярко горю, расплавляет меня твоя сила

      Сказать нечего.       Любой другой человек, познав такие превратные насмешки судьбы, просто сломался бы. Плакал, кричал, истерически смеялся – или боролся бы, стирая в кровь последние крохи чувства собственного достоинства.       Люди, что считают себя хоть каким-то маломальским способом властными над собственной жизнью, отчаянно привлекают внимание посторонних громкими звуками.       Больно.       Давно известно, что самым страшным испытанием является безразличие окружающих.       Авантюрин давно привык, что его слёзы не имеют значения. Будучи ещё ребёнком, он быстро понял, что утешать его никто не будет. Злой рок объяснял доходчиво, судьба лишь предательски смеялась – некому было пожалеть сироту, которому оставалось только беспорядочно обнимать себя худощавыми руками в попытке успокоить горящую в груди боль от несправедливости; едва заметно качаться из стороны в сторону, чтобы в сознании вновь возникло воспоминание о маминых руках, что защищали его от этого страшного мира, бед и невзгод.       Холодные стены проникали в душу хлеще физического насилия.       Алмаз наблюдал, как грудь Авантюрина вздымается и опускается с каждым вздохом; прекрасно видел, как парень пытается расслабить живот, чтобы грубые движения прекратили причинять страдания. Яркие глаза бессознательно шарили по комнате – в поисках хоть чего-нибудь, на что можно было отвлечься. Его зрачки сузились, но эманатор, влепив парню пощёчину, схватил его за лицо ладонью и прошипел:       - Смотри на меня.       Он был создан принимать член. Как по-другому объяснить то неописуемое удовольствие, которым Алмаз с жадностью не мог напиться? Удовлетворить самого эманатора – доверенное лицо самого могущественного божества – не под силу обыкновенным развратным людишкам, что стелились под ноги Алмазу в попытке привлечь его внимание.       Взгляд Авантюрина не фокусировался. В мыслях он был отсюда где-то очень далеко – но его тело, предательское тело, реагировало на движения Алмаза. Соски стояли торчком. Лицо, шея, грудь покраснели – а меж ног становилось всё жарче.       - Нравится, когда тебя используют? – глумился Алмаз, сжал в пальцах бёдра парня и потянул его на себя. – Знаю, ты был прекрасно обучен. Продемонстрируешь свои знания, м?       На нежной коже покраснениями оставались следы от грубых касаний. О, Алмаз предпочёл бы более красочную постановку этой монохромной картине – он считал, что Авантюрин, испугавшись, начнёт скулить и умолять его остановиться, но тот отреагировал совершенно иначе.       Всё же есть что-то в этих сигонийцах. Во всех мирах их считали хуже, чем отребьем – но одновременно с этим гонялись за ними по аукционам в попытке заиметь необычного раба. Они отлично поддавались дрессировке – и пусть Авантюрин был авгином, а не более пылким катика, за него тоже можно было бы выручить неплохие деньги.       Но Алмаз не из тех, кто разменивается на сиюминутную выгоду. Он привык ориентироваться на долгосрочную перспективу – а ещё любил коллекционировать милые игрушки и держать их при себе.       Алмаз хлопнул ладонью по внешней стороне бедра Авантюрина. Парень рефлекторно сжался, и сжал внутри себя его член – эманатор оскалился, толкнувшись глубже. Его лобок коснулся мошонки парня, которую покрыла испарина – чем быстрее двигался мужчина, тем сильнее чувствовал, как член внутри разрывается от возбуждения; как головка прокатывается, то полностью раскрываясь, то снова прячась в крайней плоти.       Пухлые губы едва раскрылись, но Авантюрин не издавал ни звука. Его тело покачивалось в такт толчкам – Алмаз, не добившись от парня того, чего хотел, оттолкнул его и брезгливо отёр руку о скатерть, словно коснулся чего-то нечистого.       Парень избрал самый лёгкий путь – отключиться от реальности.       Его жадно имеют, но единственное, что сейчас имело значение – распирающая боль в груди от тяжёлой, когтистой лапы фортуны, что в очередной раз показала счастливчику обратную сторону его везения.

***

      Тёмный коридор освещался потусторонним сиянием вычурной двери кабинета Воскресенья. Зал собраний, в котором обычно проводились самые важные переговоры, был прямо перед Стеллой – да только обычно в коридорах сновали бесчисленные сотрудники Мира грёз, а сейчас было тихо и пустынно. Тяжёлая атмосфера давила на глаза – видимо, это присутствие эманатора распугало всех.       Было немного не по себе. По мере приближения к кабинету воздух сгущался, вибрировал, трепетал от нечеловеческой сущности – но у страха глаза велики, и, возможно, Алмаз и не обладал такой гнетущей аурой, а все опасения Стелла надумала себе сама.       Тихие шаги заглушало мягкое покрытие. Стелла остановилась прямо перед дверью, потеребила куртку в пальцах – нервы скакали, и сердце колотилось в груди, отбивая ритм так быстро, как только могло.       Внезапно дверь отворилась. Эманатор Сохранения в один момент заполнил собой пространство – Стелла попятилась назад, уступая ему дорогу, но мужчина, даже не взглянув на неё, гордо прошествовал мимо.       Едва уловимый шлейф до дрожи знакомого аромата защекотал нос девушки, от чего начало покалывать пальцы. Такое родное, такое привычное благоухание, которое ещё не выветрилось из её постели – дорогой одеколон вперемешку с запахом кожи Авантюрина.       С каждым шагом Алмаза аромат слабел и развеивался.       У Стеллы задрожали колени.       Эманатор тяжёлой поступью шествовал по коридору прочь. Прямая спина и сталью выверенные движения оставляли чёткое осознание того, что с Авантюрином он обошёлся очень жестоко.       Дверь так и осталась приоткрытой – в кабинете было тихо, словно никого живого там больше не осталось.       Онемевшими пальцами Стелла дёрнула их на себя.       Шагнула вперёд, и встретилась глазами с раскрашенной ужасами комнатой, где на столе без чувств лежал Авантюрин. На огромной круглой поверхности его безвольное тельце смотрелось таким маленьким и беззащитным. Руки раскинуты в разные стороны, голова едва свисает с края вниз – широко раскрытые стеклянные глаза смотрят в одну точку, а грудь вздрагивает от коротких вздохов.       Его одежда, разорванная в клочья, была небрежно разбросана вокруг. Ноги парня были разведены, покрытые следами грубых касаний, а меж них…       Ниже мошонки, покрытой смесью слизи и спермы, кожа покраснела и слегка подпухла…       Мышцы Стеллы предательски свело спазмом. Крик угас в горле, не родившись. Тело мгновенно стало таким тяжёлым – тянуло к земле, но девушка медленно шагала вперёд, едва переставляя ноги.       Молодой человек, мелко подрагивая, отключился от реальности, забылся. Всё ещё не веря в произошедшее, Стелла с широко раскрытыми глазами смотрела на Авантюрина.       Не смела отвернуться.       Горестно было настолько, что у неё в груди всё сжалось. Плечи, лёгкие, горло - всё это было так напряжено, что в голове осталась лишь звенящая пустота. Стелла не смогла даже заплакать - внутри всё словно погибло, и увиденное навсегда отпечаталась в сознании.       Онемели руки, отказывались слушаться. В голове звенело, а в воздухе витал чужеродный запах, что мешался с таким привычным для неё ароматом одеколона.       Безысходность.       Полное непонимание, что делать дальше.       Так больно ей не было ещё никогда в жизни. Физически Авантюрин был почти невредим - так, царапины и ссадины на его бёдрах едва покраснели, но в целом всё было в порядке; но душевно...       Горе? Нет, это было не горе.       Напряжение нарастало. Стеллу трясло, но она не отводила взгляда от его подрагивающих ног, от промежности, что блестела от чужого семени.       Она никогда не думала, что можно так сильно ощутить чьи-то муки. За всё это время Авантюрин не издал ни звука – он не понимал, где находится и что происходит, но это, возможно, было к лучшему.       На негнущихся ногах девушка подошла к нему ближе, но он её не узнавал.       Было страшно, хотя куда ещё страшнее.       За что ему это? Авантюрин всегда говорил, что он – счастливчик. В азартных играх ему и правда везло, несметные богатства проходили через его руки так легко, словно вода.       Была ли расплатой за везение тяжёлая судьба, испещрённая испытаниями?       Эманатор просто ушёл. Безнаказанно. Что ему сделает Стелла, даже с учётом того, что внутри неё Стелларон?       Ничего.       Ненависть резанула по сердцу так сильно, в груди что-то лопнуло, и страшное напряжение пошло на спад. Стелла громко всхлипнула, склонившись над столом – стянула с себя куртку и накрыла ею Авантюрина, как смогла.       - Солнце моё… - едва слышно Стелла выдохнула бессвязные слова со сдавленным всхлипом. - Авантюрин, я здесь, слышишь?       Руки легли на его плечи, такие светлые и непривычно холодные. Девушка припала к нему, бессильно уткнулась в изгиб его шеи – чёрное клеймо быстро покрылось солёными слезами, но Авантюрин не реагировал на касания, и лишь прерывисто дышал.       То, что он сказал ей в тот роковой вечер, не имело значения.       Она абсолютно точно была уверена, что он солгал.              - Эоны… - прошептал Воскресенье, что неслышно возник за спиной у Стеллы.       Она не поняла, как долго молодой человек находился в комнате, но ей было всё равно.       Его голос был тихим.       Но для Стеллы стал таким громким, будто рядом разорвался снаряд.       Девушка, не прекращая сжимать Авантюрина пальцами, повернула голову и встретилась глазами с Воскресеньем, насколько это было возможно. Парень в ужасе рассматривал несчастного, распластавшегося на столе – зажатую держателями скатерть покрывали пятна, происхождение которых Воскресенье предпочёл бы не выяснять. К его горлу подступила тошнота, но парень стоически держал лицо – глядя на Стеллу, что едва-едва удерживалась на краю истерики, и на Авантюрина, что немигающим взглядом смотрел лишь куда-то в потолок.       Но затем он резко развернулся, широкими быстрыми шагами прошествовал к двери и захлопнул её, повернув замок. О нём, конечно, ходили разные слухи, но он всю жизнь будет корить себя, если Авантюрина в таком состоянии сейчас увидит кто-то посторонний. Между ними были натянутые отношения, это знали все – но Воскресенье не из тех, кто будет потешаться чужой беде.              Воскресенье осторожно подошёл ближе к Стелле и Авантюрину снова, но девушка, не сводя с него недоверчивого взгляда, громко всхлипнула и попыталась закрыть его собой. Слезы катились по её щекам, а в золотых глазах застыла боль и жалость.       Желание отомстить КММ за страдания любимого человека горела в груди так ярко. Но Стелла не могла оставить Авантюрина - совершенно разбитый, он сейчас в ней так нуждался. Было глупо бежать за эманатором, многократно превосходящим её в силе - Алмаз просто раздавит её.       Может, Авантюрин оттолкнул её в попытке защитить?       Не важно. Для Стеллы сейчас это не имело значения.       Главное, что он жив. Он дышит, а все остальное пройдет.       - Я не причиню вреда, обещаю, - Воскресенье поднял руки в примирительном жесте.       Понимал, что девушка ему не доверяет. Галовианцы по природе своей очень эмпатичные люди, и негативные эмоции различают намного лучше, чем все остальные - и если внутри Стеллы сейчас смешался комок из страданий и скорби, то Авантюрин, напротив, казался пустой куклой без чувств. Скорее всего, его сознание отключилось в отчаянной попытке самосохранения.       Это пугало, но Воскресенье не мог себе позволить бросить его вот так.       - Из этой комнаты только два выхода, - сказал он, махнув рукой на слабо светящиеся голубым двери. - Основной и тайный, которым пользуются лишь самые доверенные люди. Мы не можем пронести его к вашему номеру через всю Пенаконию, Стелла.       Нет, нет, конечно, не можем... Ужас, с которым Стелла все не могла свыкнуться, оседал в груди тяжёлой пылью. Авантюрин так отчаянно нуждался в её помощи, а она никак не могла выйти из оцепенения - в голове вертелась сотня вариантов дальнейшего развития событий. Если бы Воскресенье не рассказал ей о том, что Авантюрин находился с Алмазом... Или если бы она вообще не пришла - что бы с ним было? Воскресенье, конечно, не дурак, и точно воспользовался бы этим себе на руку - всё же он не просто человек, а одна из самых важных фигур на Пенаконии.       Но сейчас он изо всех сил пытался переубедить Стеллу и скорее унести Авантюрина подальше отсюда. Его глаза не застилали эмоции так сильно, как они терзали разум Стеллы - Воскресенье без удовольствия осмотрел небрежно прикрытого курткой молодого человека, и, к счастью, заметил запёкшуюся кровь лишь на разбитом виске.       А ведь все могло обернуться гораздо хуже...       Воскресенье сощурился, понимая, что на первый взгляд на Авантюрине не было явных ран, но кто знает, что Алмаз делал с ним за закрытыми дверьми. Возможно, ему понадобится помощь врача - но сейчас нужно постараться убрать этот срам, пока сотрудники не вернулись после непредвиденного перерыва и не начали задавать неудобные вопросы.       - Прошу, доверься мне, - Воскресенье заглянул девушке прямо в глаза. - Нужно уходить.       Рассинхронизация её разума и сердца была почти физически осязаемой. Он бы мог «подправить» её сознание, чтобы Стелла просто с ним согласилась, и всё - но глядя на тихо дышащего на столе Авантюрина этого делать как-то не хотелось.       Даже от одной мысли об этом было противно.       Стелла несмело кивнула, снова посмотрела на Авантюрина. Слёзы медленно текли по её лицу.       Она нежно погладила его щеку, едва касаясь кожи пальцами. Грудь сдавливало от слёз, но Воскресенье был прав - главное вывести Авантюрина из состояния ступора, а там...       Девушка отстранилась, заломив руки. Воскресенье, абсолютно отключив в себе все ненужные эмоции, вроде навязчивой мысли сжечь чёртову скатерть, бережно взял Авантюрина на руки.       Парень наконец прикрыл глаза. Его голова безвольно болталась, сам он тихо застонал - и этот звук рвал сердце Стеллы в клочья.       Воскресенье был человеком аристократичной статуры, но повезло, что Авантюрин и сам был довольно изящен - то ли сказывалось его прошлое, то ли это были просто гены авгинов.              Несколько минут ходьбы утопали в тишине, словно в тумане. Тёмные узкие коридоры резиденции сменяли друг друга, глядели на Воскресенье с укором – за ним послушно семенила Стелла, что не сводила взгляда с Авантюрина.       Говорить было не о чем.       Каждый корил себя.       Воскресенье – за то, что вообще позволил такому случится на Пенаконии. Земля грёз давно обернулась для знающих кошмаром – Шипе очень скоро разочаруется в нём и его действиях.       Эманатор Эона, которого его богиня почитала и уважала, посмел обесчестить человека в самом сердце Пенаконии, и ему никто не посмел помешать. Это ли не позор? Не доказательство его недееспособности, пассивности, о которой так часто любили судачить главы кланов?       А ведь он чувствовал, что Алмаз задумал недоброе.       И ничего не сделал, чтобы этому помешать.       Стелла же, напротив, и не пыталась понять свои чувства. Бурным потоком они сжимали сердце, растекались по телу, отдавались агонией в каждой клеточке – жажда мести горела так ярко, но бессилие, что смотрело на неё мутными яркими глазами любимого человека, рвало душу.       По её лицу текли слёзы.              Комната Воскресенья была тесненькой, но очень хорошо обставленной. Он не нуждался в излишних пресыщениях, предпочитая вычурной красоте функционал – и никого не пускал в свои покои.       Только он сам способен поддерживать идеальный порядок. Аккуратно заправленная кровать уютно манила белоснежными подушками. Расставленные на полочках фигурки на равном друг от друга расстоянии мерцали в тусклом свете бра с витиеватыми абажурами. Маленький рабочий стол в углу деловито держал на себе стопками сложенные бумаги - видимо, Воскресенье не такой уж и любитель присущего Пенаконии изобилия и гигантизма.       К комнате примыкала такая же небольшая ванная комната.       - Включи воду, пожалуйста, - пробормотал молодой человек, аккуратно усаживая Авантюрина в ванну.       Вода разбивалась о прохладный акрил и шумела, покрывая дно тысячами пузырьков. Тёплые капельки быстро заставили его кожу покрыться мурашками – контраст холодной ванны и приятной воды, уровень которой быстро поднимался, возвращал бледной коже Авантюрина подобие румянца.       Воскресенье отступил от ванны на достаточное расстояние, чтобы не видеть его наготы. Авантюрин, накренившись набок, покорно лежал – Стелла, не обращая внимания на то, что её одежда намокла от брызг, нежно гладила его, старалась смыть чужие прикосновения и прятала лицо в волосах.       Плакала.       - Я схожу за врачом.       Воскресенье не спрашивал, он утверждал.       Стелла не решилась ни воспротивиться его решению, ни задать вертящийся на языке вопрос. Лишь коротко кивнула, не поднимая глаз – Воскресенье понимающе удалился, оставив её наедине с Авантюрином.              Золотые глаза, наполненные слезами, выражали так много. Жалость и сожаления сплетались в душе в комок, но руки настойчиво омывали так трепетно любимое тело.       Он так нуждался в ней.       Всегда нуждался, не только сейчас. Можно бесконечно долго корить себя, стенать и плакать, но это ведь не поможет.       Ничего на свете не болит так, как разверзнутая душа, что не может найти покоя. Можно бежать и прятаться от себя очень долго, но рано или поздно приходит осознание того, что от себя не скроешься.       Есть вещи, которые не изменить. Сколько не старайся, сколько не бей себя кулаком в грудь – глупцы те, кто думает, что имеет над судьбой хоть какую-то власть.       Теперь понятно, почему Авантюрин всё время так бесстрашно рисковал.       Он так не любил говорить о своём прошлом. Зачем – ведь он сиял перед Стеллой в дорогих нарядах, раскидывался огромными суммами направо и налево… Зачем поминать былое, что хищно откусывало куски от его сознания?       Она не хотела причинять ему боль.       Закрывала на это глаза.       Он ей не доверял.       Не мог довериться, хоть и хотел этого очень сильно.       Чужой запах медленно исчезал с его кожи. Глаза Авантюрина сонно закрывались, но он инстинктивно тянулся к Стелле. Это что-то на генном уровне, что-то, что пришло к нам сквозь века вместе с ходом эволюции – родное тепло любимого человека стало светом для тысяч наших предков.       - Ещё немного, - Стелла горько улыбнулась, осознав, что Авантюрин наконец смотрит на неё. – Потерпи.       Он молчал, но глаза говорили громче любых слов. Чем больше Стелла старалась думать о том, что произошло, тем сильнее в голове смешивались краски – ярость поблекла, уступив место гораздо более глубокому чувству.       Пальцы несмело пробегали по его коже. Так, словно она могла повредить его неосторожным движением, разбить, точно он создан из фарфора.       Звук всплесков воды отбивался от кафеля. Авантюрина тревожил посторонний шум, раздражал свет лампы – но родные руки, что любя потирали его тело, успокаивали. Баюкали теплом – парень покачивался на воде. Усталые глаза закрывались, но молодой человек изо всех сил пытался оставаться в сознании.       Стелла провела ладонями вверх по его телу. Подалась вперёд, несмело коснулась губами его лба – впервые за долгое время болестной разлуки.       - Я люблю тебя, - прошептала она. – Люблю.