6. Их судьба

Я превращаю беды в пепел

И несомненно Нас приведёт попутный ветер

К переменам

      — Какавача… — тихо повторила Стелла.       Она слегка приподняла голову, не желая прерывать объятия.       Как печально, как же горько было от того, что её любимый человек смог доверить ей своё настоящее имя лишь после пережитого насилия.       В горе и в радости — столь прозаично прозвучала бы сейчас эта фраза, но Авантюрин в лёгкой беззаботности своей так часто забывал её, кичась собственными достижениями и пряча подальше своё непривлекательное прошлое. И тонул в своей собственной рутине, посвященной погоне непонятно за чем.       Он долго избегал этого разговора.       Ему хотелось снова натянуть на себя безразличную улыбку, выкинуть из головы вчерашний день и просто забыть о нём, как он делал всегда.       Но не получилось.       Вечно бежать не выйдет. То, что зарылось глубоко в сознание, то, что сбилось в комок под рёбрами, сейчас ошпарило затылок пылающим хлыстом, больно пнуло и полилось в сердце бурлящим шипящим потоком эмоций.       Сказать по правде, об Алмазе он совсем не думал.       Оставалось лишь с горечью сцепить зубы и в очередной раз отвернуться от собственных проблем. Так ведь было проще — к чему эти переживания и терзания, если в итоге они никогда не приводят ни к чему толковому?       Авантюрин рассуждал так, как всегда — по накатанной оправдывал собственные действия и то, что с ним случилось, не казалось горем.       Так, очередная оплеуха давно привыкшему к ударам судьбы сигонийцу.       «О, какой ужас, как же так» — могли сказать многие, только вот Авантюрин, ей-богу, в ответ лишь расхохотался бы, закатил глаза и с недовольством отмахнулся.       Да, тем, кто столкнулся с таким впервые, грубые касания и противное склизкое чужое удовольствие ещё долго маячило бы в снах, травмируя с каждым разом с новой силой.       Но ему…              В первый раз — животный страх, раскалывающий саму суть человеческого естества, от которого отнимаются руки и ноги. Ощущение абсолютной беспомощности, паника, гнев от неспособности изменить что-либо…       И слепящее осознание хрупкости собственной жизни.              Во второй раз — пылающая злость, отчаяние, что отдавало в пальцы суетливой дрожью.       И чужой интерес, отвратительные лица, с которых хотелось со всей силы стереть любопытство звонкой пощёчиной.              Неизвестно, в какой раз — лишь скептичный смех, с которым крошатся нерушимые устои.       И равнодушие.       Своё собственное, которое делило психику на части, прятало обезображенные её ошмётки подальше и выпячивало натёртые до блеска любимые черты вперёд.       Каждый день в этом треклятом мире кого-то насилуют, кому-то разрушают жизни — на всех не хватит слёз, это уж точно.              Этот… Этот раз отличался.       И потому Авантюрин снова не понимал, что именно чувствует.       Огромные золотые глаза смотрели на него с такой невыразимой жалостью, словно Стелле самой было очень больно. Собственные увечья парня давно перестали интересовать — он нежно положил ладонь на лицо Стеллы и аккуратно вытер пальцем качающиеся на её ресницах слёзы.       Когда-то в пьяной дымке блестящего шелухой дорогого ресторана Авантюрин мельком услышал одну фразу, что сейчас всплыла в памяти.              Любовь — это не о том, на кого ты смотришь — а то, как.       — Я… Не помню, как оказался тут… — произнёс он, но несвязная фраза оборвалась, и шелестящий голос Авантюрина стал тише. — Я не хотел, чтобы ты знала об этом…       «Я не думал, что ты меня поймёшь»       Авантюрин поджал губы и отвёл взгляд.       Разговор всё никак не клеился, и молчание затянулось. Стелла, немного отпрянув от молодого человека, вытерла лицо тыльной стороной ладони и выпрямилась. Накрахмаленное постельное бельё тихо захрустело от её движений — тесная комната, что изначально казалась безопасной и уютной, сейчас давила на глаза полумраком.       Она сглотнула и через силу прочистила горло.       — Когда я хочу как-то осмыслить то, что случилось… Мне просто сдавливает горло от жалости и чувства раскаяния. Это… Совсем не то, что мне хотелось бы испытывать, когда я смотрю на тебя.       С этими словами она потянулась к его ладоням. Пусть Авантюрин сейчас уже выглядел лучше, его кожа была холодной на ощупь — бледные руки походили цветом на фарфор.       Её взгляд стал серьёзнее. Золотые радужки потемнели от сильных эмоций, которые изматывали девушку всё то время, пока Авантюрин спал.       — Это эгоистично и беспомощно. Я знаю. Но я хочу тебя обнять, так сильно и так крепко, чтобы ты понял наконец, что я никуда от тебя не уйду.       — Ч…Что? — еле слышно выдохнул парень, и в удивлённом взгляде проскользнуло неверие.       Он ожидал услышать что угодно, но только не это.       Её руки сжали его ладони крепче. Авантюрин не сопротивлялся, не жаловался, а просто податливо расслабился. Страх и неловкость куда-то медленно исчезали.       — Я не знаю, почему ты решил поступить именно так… — печально произнесла Стелла, наконец отведя взгляд в сторону. — Но я люблю тебя и не собираюсь оставлять с этим один на один.       Она понимала, что этого разговора не должно было случиться. Авантюрин был сильно ранен, пристыжен, ситуация развернулась к нему самой неблагоприятной стороной — он попал в её руки совершенно беззащитным, в беспамятстве…       Авантюрин застыл перед Стеллой разодранным бутоном, раскрытым грубой силой — покрытая нежными недозрелыми лепестками израненная душа натерпелась в своей жизни горестей побольше, чем мог представить обычный человек в самых страшных своих кошмарах.       Она же замечала, как сильно он тянулся к ней, осторожно просил тепла и так боялся показывать, что ему это нравится.       — Знаешь… Я никогда не хотел вспоминать об этом всём. Эта грязь, с которой мне приходится жить — моё прошлое, о котором тебе лучше было не знать.              — И ты справлялся с этим в одиночку, — Стелла горько усмехнулась. — Молчал и улыбался, хоть внутри и раздирало от безразличия окружающих. Какавача…       — Ты… Ты… — эмоции на лице Авантюрина зажигались и гасли, и сквозь ровную гладь спокойствия лучами пробивалась тревога.       Но затем он выдернул руки, прикрыл ими лицо и согнулся, прячась. Его плечи едва заметно подрагивали — он изо всех сил пытался подавить то, что чувствовал — да только оно не слушалось.       — Ты так долго был сам, что я прекрасно понимаю, почему ты так делал, — голос Стеллы был мягким. — Тяжело довериться кому-то, если вокруг — лишь равнодушие и злоба. Думаешь, я не замечала этого? Мне очень не хотелось давить на тебя. Хотелось показать, что ты можешь верить мне, что я никогда не причиню тебе зла. Не прячься.       Авантюрин ощутил тёплые ладони Стеллы на своих плечах. Она была права — враждебный мир был несправедлив и жесток, особенно к тем, кому не повезло родиться сигонийцем. Легко плыть по течению — а вот когда жизнь больше похожа на вечное бессмысленное сражение против бушующего шторма… Каждый день заключать пари с самим собой стало обыденностью, ставить ничего не стоящую жизнь на кон — способом продлить сочтённые судьбой дни.       Из-за прижатых к лицу пальцев показались его глаза.       Яркие радужки затравленного мальчика, что даже не смог как следует попрощаться с жестоко убитой катика сестрой, что покидал родную планету в браконьерской клетке, словно зверёк с красивой шёрсткой.       Что был обманут столько раз, что перестал отличать ложь от правды.              — Ты самый сильный человек изо всех, кого я знаю, — сказала Стелла, осторожно подбирая слова. — Знаешь, в чём главная особенность алмазов?       Авантюрин, медленно моргая, сначала дёрнулся, желая снова закрыться — но затем успокоил себя и покачал головой.       Внутри перемешались смятение и обида, жалость и самобичевание. Такие простые чувства, право на которые Авантюрин утратил давным-давно — ровно в тот момент, когда впервые переступил порог своего кабинета в роли Каменного сердца.       Не разрешал себе сердиться.       Жаловаться.       Грустить.       — Они преломляют свет, — продолжила девушка, нежно поглаживая плечи Авантюрина. — Алмазы — лишь блёклые бесцветные камни без солнечных лучей.       Парень не понимал, к чему клонит Стелла, но рядом с ней было так хорошо — ей хотелось довериться.       Впервые в жизни, довериться по-настоящему — расслабленно подставить спину под её заботливые руки; послушать, что она скажет — ведь её слова резонировали с его отчаявшимся разумом.       Всё как-то закружилось, и будущее теперь маячило где-то вдали густым туманом. Он никогда больше не попадёт на Пир-Пойнт; жизнь круто изменится, и, может быть, это к лучшему.       — Ты — вовсе не Авантюрин, Какавача. Ты — солнце, что щедро дарит свет каждому, кто обратит на него свой взгляд. Бескорыстно — и этот свет привлекает горе и страдания, что мотыльками горят в жарком пламени.       — Это… Плохо? — спросил молодой человек.       — Грусть и радость не существуют отдельно друг от друга, — Стелла продолжала его гладить, и её участливый голос успокаивал. — Где есть любовь, там всегда бывает и тоска. Ты так старательно скрывал боль, что я и сама поверила, что тебе всё нипочём — только вот сейчас я понимаю, как же сильно ошибалась.       Пальцы бегали по его телу, теплом возвращая в далёкие, почти забытые воспоминания. Молодой человек, что давно забыл о покое и стабильности, так боялся верить в то, что происходило — и так сильно напоминало о тепле небесного светила Сигонии, что нежно грело раскинувшиеся на Ложе Гаятры пески.       Величественный животворящий свет просачивался сквозь пальцы и благословлял маленького Какавачу, которому выпала несчастливая карта лицемерной удачи.       Воспоминание мельком возникло на грани сознания — словно вспышка, память об одном из самых светлых и беззаботных дней в объятиях сестры ворвалась ему в грудь. Защемило в глазах, сжалось сердце — Стелла замерла напротив, такая спокойная и родная.       Глаза жгли. Солёные слёзы заструились по щекам — Какавача так давно не плакал по-настоящему, что не сдержал сдавленный всхлип. Тоненький звук сжал сердце Стеллы, она раскинула руки — парень подался ей навстречу и уткнулся носом в изгиб шеи.       Какавача был готов к сдавливающей нутро тяжести, подступающей к горлу каждый раз– но её не последовало.       — Прости меня, — Стелла нежно поглаживала его по волосам, прижимала к себе, сбивчивый шёпот становился всё быстрее. — За то, что не замечала. Не поддержала тебя раньше, молчала, когда нужно было поговорить с тобой. И за то, что меня не оказалось рядом. Я виновата.       — Нет, — всхлипнул Какавача, пытаясь совладать со сдавленным плачем, но слёзы всё катились градом из глаз. — Это ты меня прости. Я не мог… Довериться.       — Солнышко, разве нужно всё время гнаться за великой целью? Может, сама судьба показывает нам, что нужно остановиться, передохнуть, собраться с силами и мыслями? Мы убежим с тобой, — продолжила девушка. — Туда, куда только захочешь. Где не будет никого, кроме нас.       — Это было бы замечательно, — Какавача хихикнул, вытирая слёзы ладонью. — Я очень люблю тебя. Прости за то, что я сказал, Стелла…       — Не думай об этом, — Стелла только прижала его к себе крепче.       Внутри разливалось светом солнце, освещая тяжёлые тучи, что пугливо разбегались от его божественного сияния. Словно после грозы, чувства мерцали и переливались капельками — их чистый блеск затмил бы фальшивое высокомерие любого драгоценного камня.       Было легче.              — Где… Моя одежда? — Какавача поморщил нос, и снова потёр покрасневшие от слёз щёки. — Я совсем не помню, как мы здесь оказались.       — Мы найдём тебе что-нибудь, — приободряюще сказала Стелла. — Тот павлиний наряд был для тебя слишком прост.       Какавача засмеялся, немного согнул ноги в коленях и опёрся на подушку.       Пусть кому-нибудь могло бы показаться, что он потерял всё — власть, богатство, влияние, но на деле эта вся чепуха ему была особо и не нужна никогда.       Бедность и богатство измеряются далеко не деньгами и количеством драгоценных камней на запястье.       — Благо, у вас с Воскресеньем, скорее всего, один размер, — Стелла поднялась с кровати.       — С Воскресеньем? — повторил Какавача, оглядев снова комнату, в которой находился. — Это его комната?       Такая маленькая — но, бесспорно, очень педантично обставленная. Ровные ряды статуэток на полках блестели начищенными керамическими боками. Кому ещё пришло бы в голову окружать себя вещами из прошлого тысячелетия?       — Он очень помог нам вчера, — уклончиво сказала Стелла, подошла к шкафу и немного приоткрыла его. — Надеюсь, он не обидится, если мы позаимствуем у него что-нибудь.       — Воскресенье не показался мне таким уж добряком, — протянул парень. — Наверное, будет лучше отправиться в наш с тобой номер. А где мой телефон?               Стелла нахмурилась и поджала губы, но затем всё же достала его из кармана. Покрутила в руках, словно не сильно хотела отдавать его Какаваче — но затем вздохнула и перевернула экраном вверх.       — Вот… — Стелла протянула ему телефон, экран которого пестрел паутиной сколов и трещин. — Я не знаю, как он разбился, Воскресенье принёс его сюда уже таким…       Ничего удивительного в том, что разбитый телефон — последнее, что волновало Какавачу в данный момент, не было. Потому молодой человек даже не обратил на это внимания, включил его и принялся по привычке листать рабочие чаты.       Странное движение, такое автоматическое и до ужаса привычное, сейчас внезапно отозвалось в груди чем-то чуждым. Тягучее ощущение холода сжало мышцы спины — Корпорация, словно безликое чудовище, в слепоте своей гналась за результатом и сопутствующий ущерб никого особо не интересовал.       «Сопутствующий ущерб». Ах, как часто в отчётах гуляли эти строки — чьи-то страдания самая влиятельная организация вселенной не брала в расчёт. Система, установленная ради стабильности, возвеличивала выгоду в самой уродливой её ипостаси.       Какавача закусил язык и хотел было бросить телефон в сторону, но мелькнувшая пара строчек короткого сообщения Топаз в закреплённом наверху чате привлекла его внимание.       Парень замер, и зрачки его недоверчиво сузились.       Вернувшийся к щекам румянец пятнами сполз с его лица, и Стелла обеспокоенно спросила:       — Что случилось?       Смешок.       Громкий и прерывистый, словно карканье. Затем ещё один, и ещё — Какавача смеялся, прижав ладонь ко рту, закинул голову наверх и зажмурился.       Венцом сюрреализма стояли под прикрытыми веками печатные буквы — три слова словно выжгло на радужках разноцветных глаз.              «Авантюрин, тебя повысили!»