Бессмертие почем?

Солнце уже нырнуло за горизонт, оставив после себя широкие мазки алого цвета на тёмном небе. Ранние сумерки обнимали лесистый Монмартр, и только в высоких узких окнах Сен-Пьер-де-Монмартр прерывисто мелькали факелы. Монахи вышли на вечерний обход. Невысокий, с залысинами в изрядно поеденных сединой волосах мужчина сидел, согнувшись над столом и, изредка выглядывая в окно, аккуратно писал что-то в тусклом свете свечи. Пламя затрепетало, и мужчина отвлёкся от своего труда. В кабинет почти беззвучно вошла прекрасная леди с уложенными в причёску косами. Покрывало, которое обычно сдерживал серебряный обруч на голове, леди сняла и несла в руках. Она опустилась в кресло, которое стояло чуть поодаль от стола и подхватила с подлокотника свернувшийся в трубочку пергамент. — Это твоё Тайное описание благословенного ребиса, Николя! – воскликнула она и рассмеялась, взмахивая пергаментом. — Я не устаю благодарить моего прекрасного Бога, милая Пенни, что подарил мне возможность приоткрыть некоторые тайны бытия. Благодаря ему мы обретаем нечто бесценное. — Ах, Беатрис сегодня снова исподволь пыталась вызнать наши секреты, Николя. Но чем ей может помочь бедная Перенель, которая и читает-то с трудом? — в уголках глаз Перенель появились лукавые морщинки, делая её похожей на хитрую лису. Николя, Николас Фламель, окинул любящим взглядом свою супругу и повернулся к столу обратно. — Волею Всевышнего тайна Порошка Проекции умрёт вместе со мной, Пенни, — рассмеялся Николя, пододвигая к себе небольшую шкатулку с изображением большого крылатого змея, пожирающего свой хвост Там, спрятанный под крышкой, блестел сотнями граней ярко-алый, словно застывшая божественная кровь, камень. — Этой тайне не суждено умереть, супруг мой. Её ждёт вечность существования, ибо рождена она по воле Бога Камень в последний раз блеснул в свете свечи и был накрыт крышкой. Гарри проснулся от кошмара – вынырнул из глубокой, затягивающей темноты, полной красных отблесков, чёрной чешуи скользящей змеи и вспышек. Под ним скрипнула продавленная кровать. Он сел. За окном начинало светлеть небо. На мгновение ему поблазнилось – высокий шпиль на фоне тёмного неба и неровный отсвет факелов в узких стрельчатых окнах. Гарри энергично растёр лицо ладонями и потянулся за очками. Он встал, все равно сон, вспугнутый мрачными кошмарами, больше не вернётся, и подошёл к окну. Слева пошевелилась Букля, запертая в клетке. С улицы пахнуло свежестью. Он словно очнулся от долгой комы – все эти мелочи, детали, которых он раньше не замечал, сейчас отчего-то казались яркими и отчаянно живыми. Небо светлело, и над мирным и скучным до зевоты Литтл Уингингом вставал рассвет. Гарри прислонился к раме и остался стоять, смотря в окно. Он начал медленно и сонно моргать. Внезапно, открыв глаза, вместо мирной картины пробуждающегося городка он увидел чёрное небо, полное огней факелов. Впереди раздались взрывы, закричали раненые, заревели от ужаса лошади. Пахнуло кровью и порохом. Гарри вздрогнул и отпрыгнул. В ту же секунду это пропало. … небо светлело, и над мирным и скучным до зевоты Литтл Уингингом вставал рассвет. Гарри потёр глаза кулаками. Хорошо же начинался второй день каникул. Он нахмурился, вернулся в кровать и с головой накрылся одеялом. Спать. Ему нужно поспать. Утром все будет хорошо. В темноте зажмуренных глаз перед ним предстало искажённое в крике лицо Квирелла – все в багровых пятнах гниения и пузырях ожогов. Гарри всхлипнул и, со всей дури прикусив кулак, чтобы не заорать, широко-широко распахнул глаза. Спать ему перехотелось. Когда тётя пришла звать его на завтрак – может, в честь первого дня дома решила не поднимать его пораньше, чтобы помогать готовить? – Гарри совсем обессилел. Он сидел в углу и покачивался. Тётя распахнула дверь и уже набрала воздуха в грудь, но осеклась. — Что с тобой стряслось? – спросила она сухо. Гарри поднял на неё взгляд – глаза слезились, отчаянно тянуло спать, и что-то давило в голове. — Мне приснился кошмар. Тётка некоторое время смотрела на него с задумчивым прищуром. Потом дёрнула головой. — Что-то ваше, этакое? — Ну... мне снится то, что произошло в школе. — Вечером зайдёшь, я налью успокаивающих капель, — обронила она и, бросив: — спускайся на завтрак, — захлопнула дверь. Гарри покачал головой. Чудеса, да и только. Но почему-то его не оставляло ощущение, что капли не помогут. К вечеру у него кружилась голова и болело все тело, словно его били палками. Ещё отчего-то ныло в груди и ритмично стучало в левом ухе. Гарри едва дотерпел до темноты – дядя Вернон уселся за телевизор, Дадли таинственно удалился в свою комнату, а тётя тихонько перешёптывалась по телефону с какой-то из своих подружек – и ушёл спать. Стакан воды с заветными каплями он уже выпил. Но стоило ему остаться одному, и стук в ухе усилился, а вскоре и вовсе превратился в громкий возглас – «хэй!». Мужской сиплый голос все выкрикивал и выкрикивал это слово, потом появился бой барабанов и топот ног – и всё в этом ритме. — Хэй! Хэй! Хэй! Хэй! – звучало в комнате. Сердце Гарри стучало в такт выкрикам. Гарри опустился на пол, смотря вперёд опустошённым взглядом. Через какое-то время крик отдалился, а потом и вовсе стих, оставив после себя головную боль. Гарри обнаружил, что сидит и рассматривает рисунок криволапого кота, играющего с мячиком, напоминающим солнце, который он сам нарисовал ещё прошлым летом. Бумажка валялась под столом, сразу её Гарри не заметил. Он потянулся вперёд, чтобы поднять кота с пола, и провалился в чёрную липкую жидкость с красными яркими разводами. Гарри забарахтался, пытаясь всплыть. Воздух в лёгких тут же кончился, и он уже распахнул рот, чтобы заорать, но встретился лбом с твёрдой поверхностью пола. Тихо вскрикнув, он сел, потирая лоб. В клетке заполошно взмахнула крыльями и запричитала сова. — Тише, Букля! – тут же кинулся к ней Гарри. Он просунул палец сквозь прутья и погладил мягкие перья. — Тише, девочка. Все хорошо. Он успокоил птицу, а сам вздрогнул, представив, как на секунду вместо своего хозяина Букля увидела чёрный и страшный силуэт с багровыми всполохами вместо глаз. Гарри улёгся в кровать, закутался в одеяло и, неожиданно, заснул. Почему-то в его голове выла вьюга. Утром страшно ныла спина — вдоль позвоночника, словно палкой двинули — и что-то стучало в голове. Гарри зашёл в ванную, и уставился в небольшое зеркало, прикрученное к стене над умывальником. Вокруг глаз у его отражения были страшные чёрные синяки. А сами глаза — красные. И лицо бледное-бледное. — Утопленник, — горько рассмеялся Гарри. — Гарри, сейчас же спускайся! — раздался крик тётки из-за двери. — Приготовь омлет и расставь тарелки. В зеркале его лицо недовольно сморщилось. Гарри зачесал волосы мокрой ладонью и поспешил вниз. На кухне он принялся за утреннюю рутину. Выложил яйца, нашёл мисочку для омлета, вытащил из холодильника молоко и зелень. Он уже вооружился ножом и замахнулся им над одним из яиц, когда в кухню, тяжело шоркая по полу, зашёл дядя. — Причешись, мальчишка! — рявкнул он. Гарри вздрогнул и обернулся. На секунду перед ним предстало видение, как он, быстро бросившись вперёд, вонзает дяде в толстое пузо нож по самую рукоять. Дядя бы заполошно замахал кулачищами, но Гарри, тонкий и проворный, быстро бы отскочил в сторону. Видение мелькнуло и пропало. Гарри оторопело рассматривал дядю. — Что застыл? Делай уже завтрак, сколько можно ждать! — Я-а-а, да. Точно, — Гарри кивнул и заторможенно вернулся к омлету. Что-то тут было не то. Сильно не то. К ужину у Гарри возник план. И первый пункт был самым сложным. Уговорить дядю. — Дядя, сове в клетке ужасно скучно. Хорошо выпускать её хотя бы на ночь, — осторожно вставил Гарри, дождавшись, пока дядя закончит рассуждать о преимуществах фордов над машинами соседей. Дядя, набравший было воздуха в лёгкие, выпустил его, гневно смотря на Гарри. — Я что, по-твоему идиот? Не знаю, что от сов именно ночью жди неприятностей? — НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ. Гарри подскочил и ошарашенно уставился на дядю. Голос, которым кто-то только что прокричал это, был определённо мужским. Но точно не дядиным. — Что, ты думаешь, я не понимаю, что ты что-то замышляешь, мальчишка? — дядя надулся и встопорщил усы. — Но я просто… я не… совы вольные птицы, им надо летать... — НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ, А-ХА-ХА-ХА-ХА. Гарри моргнул и настороженно огляделся. Ни дядя, ни тётя, ни Дадли вовсе не оглядывались по сторонам, чтобы найти непонятный голос. Они его, казалось, не слышали. Гарри опустил голову, кивнул. — Да, дядя, я понял, — сказал он и, вскочив из-за стола, сбежал в свою комнату. Ему нужно было написать письмо. Срочно! Дверь хлопнула. Гарри с разбега плюхнулся на кровать. — Кто ты? — спросил он настороженно. Никто ему не ответил. Вокруг была тишина. Это была тесная и узкая каменная комната с небольшим окошком под потолком. В дальнем углу от окна, рядом с дверью, расползалась плесень — извечный спутник сырости в подвальных помещениях. И даже жар атанора, который стоял здесь, судя по копоти и нагару на стенах, лет десять, не мог изгнать её. За окном было темно, и клочок яркого звёздного полотна можно было бы наблюдать, подойдя вплотную к окну, но тем, кто находились сейчас в комнате, было не до того. Один из них, одетый в потёртую мантию с алхимическими знаками, вышитыми на груди, сейчас вымерял какой-то сыпучий, мерцавший в темноте ингредиент. Второй наблюдал, укрывшись в тени. Наконец, подхватив щипцами закопчённый тигель, алхимик быстро поместил его в атанор. Несколько последних песчинок упали из верхней чаши песочных часов и скатились по небольшой горке песка в тишине, разбавлявшейся лишь едва слышными звуками падения воды где-то в углу. Атанор горел ровно и бесшумно. Пахло жжёным маслом и алхимическими реагентами. Алхимик трясущимися руками вынул тигель из атанора и заглянул внутрь. Тигель полетел на пол, откинутый яростной рукой. Из него выкатился и нырнул в темноту ярко-алый камень. — НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ! — закричал алхимик. Дверь позади него распахнулась, и в помещение ворвались несколько одоспешенных воинов с обнажённым мечами. Один из воинов подскочил к алхимику и ловко воткнул меч куда-то под лопатку. Чёрное от крови лезвие показалось из груди, приподнимая и в итоге протыкая ткань мантии, а он все сипел: — Ничего не получается!! А-ха-ха-ха-ха! Потом сполз с опущенного меча, опал, обессиленный, и зашарил по полу в поисках камня. Но тот куда-то пропал, у алхимика становилось все меньше сил, он загребал и загребал в ладони только свою кровь, все ползал и ползал в поисках, пока один из солдат пинком не отправил его в угол. — Неудача, Ваша Светлость, — прошептал алхимик, — опять неудача. И затих. — Гарри, Гарри, — тихо прохрипел захлёбывающийся, булькающий голос. На него резко пахнуло гарью, гнилью и каким-то мерзким, отвратительным, тяжёлым запахом. Гарри открыл глаза. И заорал. Квирелл! Квирелл в струпьях, с ошмётками кожи, открывающими красно-коричневое мясо под ними, жёлтыми пятнами на лбу и кое-где на шее. Он приблизил своё лицо, так что они оказались лицом к лицу, нос к носу, и внимательно смотрел мёртвыми белесыми глазами. На щеке его все ещё был отпечаток — и Гарри точно знал, что если он приложит свою ладонь к вот этому чёткому чёрному запёкшемуся пятну, то они совпадут. Совпадают точь-в-точь. Гарри зарыдал в голос, пытаясь отползти, но что-то спутало его, спеленало — держало, не давало пошевелиться. Он почувствовал, как все сжимается в животе и как медленно подкатывает тошнота к горлу. Квирелл медленно наклонился вперёд, растянув губы в подобии улыбки и опять прошептал на ухо: — Гарри, я сгораю, Гарри. Наконец, вывернувшись, Гарри освободился из плена и упал на четвереньки. Его стошнило. Пока его рвало, он постепенно понял, что больше не чувствует запаха гари, что доски пола перед ним знакомы, что он сжимает в руках одеяло… — Мальчишка!!! — закричала тётя Петунья прямо над головой. Гарри вытер рот ладонью и поднял взгляд, увидев знакомые темно-красные туфли, бежевую юбку, расшитую цветами кофту и, наконец, недовольное грозное лицо тёти Петуньи, обрамлённое смешными шариками бигудей. — Что ты творишь, мальчишка?! Тётя Петунья с брезгливостью отступила к двери, приложив пальцы к губам. — Когда… закончишь здесь, сходи возьми тряпку с ведром и приберись. Потом спустись вниз. Она выбежала в коридор, шаги простучали по лестнице и затихли. К вечеру запах гари преследовал Гарри везде и постоянно. Утром сгорели тосты. В обед Дадли подпалил какую-то ветку на улице и запах донёсся до второго этажа в мгновение ока. К вечеру вернулся из сигарного клуба дядя Вернон, пропахший множеством жжёных ароматов. Тётя Петунья, увидев уже знакомый за сегодня побег в туалет, даже встретила Гарри в коридоре со стаканом воды. — Что с тобой, мальчишка? — спросила она и неожиданно погладила его по голове. Гарри удивлённо вытаращился на неё и хотел, было, воскликнуть “Ааа?”, но тут это случилось снова. Темнота упала, как штора — резко, сверху вниз, перекрывая свет. Гарри пошатнулся. Вокруг засветились багровые отблески, какие пускают кристаллы, попадая на солнце. Но вот только не было солнца. Гарри неловко взмахнул руками, ища хоть что-то в темноте, и даже сделал несколько шагов вперёд. Ничего не было, только алые червоточины тревожно светились в темноте и слышался шорох чешуи огромной змеи. Вокруг было мокро и темно. Дождь, настолько привычный, что, казалось, он существует с начала времён, стоял стеной. Грязь под копытами лошади становилась почти непролазной, да ещё и разлившаяся болотина добавляла непролазности. Лес то и дело задевал низко висевшими ветками деревьев плащ, отчего каждый раз он становился все тяжелее. Наконец в воздухе, пробившись сквозь завесу влаги, потянуло дымом. Лошадь прибавила ход. Всадник распластался на её шее, стараясь не мешать. Небольшая хижина вынырнула из темноты будто бы внезапно. Лошадь радостно заржала, а всадник откинул и так мокрый капюшон плаща. Это оказался довольно привлекательный юноша с уставшим от дороги серым лицом. Он бросил лошадь, заскочил на крыльцо, увязнув в грязи, и наконец ворвался в хижину. — Я нашёл! — воскликнул он радостно и стащил плащ, бросив его в сторону. — Госпожа моего сердца! Отсветы пламени, бушевавшего в камине, осветили миловидную молодую женщину, трясшуюся от холода. — Перотто! — воскликнула она радостно и вскочила. — Милый! Юноша заключил девушку в объятья, беспорядочно целуя губы, лоб, скулы… девушка со смехом отбивалась. Наконец ликование в их сердцах поутихло, и Перотто, отстранившись, достал из-за пазухи грязный платок в бурых разводах, какие оставляет после себя кровь. Девушка впилась жадным взглядом в свёрток, который неловкими дрожащими руками разворачивал Перотто. На свет появился огромный ярко-алый алмаз, гранёный необычным способом. — Это он, Перотто? — Да, как ты и сказала, он был в том склепе, госпожа моего сердца, — отозвался Перотто. — Никто же не знает, что ты здесь? И что привёз его сюда? — спросила девушка, выхватывая камень из рук Перотто. — Нет, клянусь, Лукреция! Проклятый дождь разогнал всех по домам… — Милый, это чудесно, — рассмеялась девушка, выгибаясь в руках юноши. Камень, который она тщетно пыталась упрятать в кулаке, отбрасывал блики — то одним, то другим бочком выглядывал из пальцев, отсвечивая алым и жадно глотая свет от камина. — Милый, — снова прошептала она и поцеловала Перотто в губы. А потом, очнувшись от краткого приступа страсти, вывернулась из жадного объятья и под недоумевающим взглядом выглянула за дверь. — Лукреция? — тревожно спросил Перотто, подходя к ней. — Что такое? Девушка с улыбкой оглянулась и отошла, пропуская Перотто вперёд. — Мне показалось, что я слышала лошадь, а это ты бросил свою у входа. Перотто выглянул в дверной проем и… осел на землю от прилетевшего сверху удара дубинкой. Лукреция, которая успела отойти назад, замерла, удерживая воротник плаща, чтобы он не спал с её плеч. Перотто застонал, зашевелившись, и потянулся к голове, но вошедший в дом мужчина в тяжёлом от воды плаще, вытащил кинжал из ножен и, схватив того за волосы, со знанием дела перерезал ему глотку. Хватило всего одного взмаха ножа, чтобы Перотто булькающе захрипел и забился на полу в предсмертной агонии. Лукреция сделала ещё один шаг назад, чтобы натёкшая кровь не запачкала её туфель, и в упор посмотрела на убийцу. — Братец. — Сестрица, — хрипло отозвался мужчина. Он оттащил труп на улицу и вошёл, закрыв дверь. — Переждём дождь. Где он? Лукреция протянула сомкнутую в кулак руку. Грань камня, поймав свет от камина, пустила лучик на пол, сделав мазки крови ещё более багровыми. Гарри с трудом сел. Он чувствовал себя так паршиво, что, наверное, впервые в жизни ему всерьёз хотелось умереть. Болело все тело — ломило мышцы, позвоночник будто вывернуло наизнанку и вставило на место, а голова… в неё словно залили раскалённого металла, который при любом движении перекатывался, причиняя совсем уж нечеловеческую боль. Зажмурив на несколько секунд глаза, чтобы свет не слепил его, Гарри аккуратно вдохнул. Лучше не становилось. Осторожно, стараясь не шевелить головой, Гарри встал с пола. В этот раз ничего вокруг не меняло цвет, не переливалось багровыми отблесками, и даже не было слышно голосов. — Лучше уж голоса, — прошептал Гарри и сжал голову — настолько сильно отозвался болью шёпот. — … обморок! — донёсся истеричный голос тёти Петуньи из коридора. Спустя несколько секунд она продолжила: — Да. Да. Хорошо. Раздался звук, как будто кто-то кинул трубку телефона, и тётя закричала: — Вернон! Вернон, иди перенеси мальчишку на диван! Тяжело забухали по полу глухие шаги дяди Вернона. Гарри уже и сам вошёл в гостиную, придерживаясь за стену. — Не надо, я тут, — сказал он и сжал зубы. Слова принесли новую порцию адской, ужасной боли. Тётя Петуния уже подскочила к нему и с тревогой разглядывала. — Что же с тобой творится, мальчишка… Гарри скривил губы в невесёлой улыбке. Последние звезды, по-летнему яркие в тёмной глубине неба сдались после непродолжительной борьбы робким лучам солнечного света. Гарри, который наблюдал рассвет, сидя со стаканом воды на кухне, вяло улыбнулся. Из-за его состояния ему позволили больше — шляться по дому, и тётушка даже оставила блистер таблеток на столе на случай внезапного приступа. Гарри пригляделся к блистеру. Название было какое-то уж больно длинное, непроизносимое, а если заставить себя сосредоточиться, то где-то в черепе сильно позади глаз признаком наступавшей адской боли начинало тянуть. Сейчас, после бессонной ночи, Гарри впервые за последние несколько дней не чувствовал боли. Это чувство перевешивало даже жуткую усталость и смыкавшиеся глаза. И Гарри просто боялся ложиться. Ведь если лечь, то головная боль снова вернётся, вцепится, как бешеный пёс, утаскивая его в ад. Но таблетки, привезённые откуда-то тихо ворчавшим ругательства себе под нос дядей Верноном, помогали. Действительно помогали! Боль улеглась в основании черепа, там, где голова переходит в шею, и почти не беспокоила, иногда лишь вскидываясь на особо резкие движения, как пёс, учуявший кусок мяса. Гарри клюнул носом, но тут же подскочил. Ему причудился запах гари. — Нет, ну только ведь все прошло, — сказал он и, придерживая висок, поднялся, собираясь наведаться в сад, пока окончательно не взошло солнце. Он уже почти отпустил ручку задней двери, как… Хохочущие демонические лики выныривали из пламени, хватая то чьё-то тело, то украшения, то мебель, то отрывая полотнища тяжёлых штор. Поместье горело. Непростой это был огонь, будто из глубин поднялся сам адский пламень — ярко-алый, рождавший кошмарных чудовищ, которые в ту же секунду снова растворялись в нем, стоило лишь им ухватить жертву. Если приглядеться, то жертвами преимущественно становились люди — их едва шевелившиеся тела валялись на полу этого сгоравшего дома. Застигнутые бессилием в момент обычной жизни, они даже не могли кричать, не то, что сопротивляться. Впрочем, у них и не получилось бы. Мужчина в тёмной мантии, что бесстрастно наблюдал за этой вакханалией пламени, стоял посреди небольшого пятачка, нетронутого огнём. Заметив, что изгибающая шею пламенная змея хочет, но боится утащить из-под его ног ребёнка, он пинком отправил тело в пасть, полную огня. — И маленького ублюдка, всех в этом доме в огонь, — пробормотал он. Змея не смогла ловко ухватить ребёнка и лишь опалила его, выронив из зубастой пасти, и растворилась в огне, которым была порождена. Ребёнок застонал и зашевелился, очевидно, адская боль от адского пламени смогла перебить отуплявшее и окаменявшее воздействие яда. Мужчина бросил равнодушный взгляд к своим ногам. Одежда, дотлевшая на мальчике, открыла тощее тело, покрытое ожогами — алыми, темно-красными, а кисть руки мальчика, вцепившаяся в сапог мужчины, вообще была обожжена настолько, что можно было детально разглядеть кое-где прогоревшие связки. — Да ты, братец, недоедал, — хмыкнул мужчина удивлённо. — Нежто бастард? — он протянул это слово, словно смакуя. — Гертрудиных-то щенков курфюрст любит… Одна из балок дома с надсадным грохотом рухнула, и мужчина равнодушно отвернулся от мальчика. Новое порождение пламени, осмелившись, слизнуло вяло шевелящееся тело длинным языком, мальчик успел лишь вскрикнуть, прежде, чем нашёл свою смерть. Уже к рассвету по остывшему пепелищу — даже остова дома не осталось, только и всего: слой пепла с добрый пье — бродил, громко ругаясь, поджигатель. Бродил и ничего не мог найти. — Дерьмо! Курфюрст точно оставил его здесь! Мразь! Ублюдок! Порождение проститутки! — он распинывал и распинывал пепел, а тот только взлетал и, кружась, как снег, падал обратно, темнея на фоне рассветного неба. Наконец поджигатель вытащил палочку и лёгким ветром принялся сдувать хлопья пепла. Ничего. Не было. — Где мой ребис, хитровыебанный сукин ты сын?! — заорал он в небо. Небо равнодушно молчало. Гарри, задыхаясь от боли, бросил ручку двери и отскочил назад, сжимая запястье. Темно-красная от ожога, с выгоревшей кожей, кисть руки взрывалась от адской боли. Гарри всхлипнул и бросился к раковине, включил ледяную воду. Вода немного остужала, но боль все продолжала и продолжала нарастать. Огонь словно сохранился там, в руке, и распространялся сейчас вверх, бежал вместе с кровью. Гарри метнулся к столу, схватил блистер с таблетками, выдавил все на ладонь, прямо горстью закинул в рот и принялся их жевать. Он плакал уже в голос, снова засовывая руку под кран. — Ну что, Гарри? — прошептал ему на ухо Квирелл, и рука в струпьях — теперь похожая на его руку — обхватила его за живот. — Как тебе, Гарри? Больно? Гарри закаменел в чужих объятьях. Квирелл потянулся вперёд и провёл пальцами над ожогом. Обожжёнными пальцами над обожжённой рукой. — Ну как тебе, Гарри? Остро, жутко пахло горелым мясом и слегка несло сладковатым, мерзким запашком. Гарри сморгнул выступившие слезы и попытался пошевелиться. Ничего не вышло. — Тебе больно, Гарри? — спросил Квирелл мягко. Его пальцы коснулись раны. Надавили. Гарри беззвучно заорал. — Я не хочу отпустить тебя, Гарри. О, я мог бы пропасть, исчезнуть, но это же несправедливо, верно, мальчик? Так что наслаждайся тем же, чем и я — умирай. Сгнивай заживо, малыш-ш-ш… Его шипение ещё висело в воздухе, когда в кухню вбежала тётя Петунья. Она мигом охватила взглядом все — открытую дверь, запах гари, пустой блистер из-под таблеток и Гарри, скрючившегося у мойки с открытым краном. — Что ты натворил, мальчишка?! — … причиняет себе боль. — Уверена, это была случайность, — словно защищала кого-то тётя Петунья. — Он с детства небрежен и неосторожен! — Что является ещё одним признаком заболевания, миссис Дурсль. Спутанность сознания — тревожный симптом, на который часто не обращают внимание. — Я уверена, что это был несчастный случай! — повысила голос тётя Петунья. — Мальчик обжёг себе руку, миссис Дурсль. Ожог очень нехороший. Тётя Петунья… защищала его? — В любом случае, я уверена, что это небрежность, а не попытка навредить себе. Я поняла вас, миссис Томпсон, я прослежу за ним. В коридоре воцарилась недолгая тишина. Гарри сквозь щель в незакрытой двери видел, как женщина в лиловом платье и пиджаке потопталась на месте, но кивнула. — Хорошо. Мальчик проспит до вечера, все назначения врачом сделаны, я загляну завтра. Мне надо будет побеседовать с Гарри. — Как пожелаете, — неодобрительно ответила тётя Петунья, и Гарри как наяву увидел, как она недовольно поджала губы. Шаги спустились по лестнице — неодобрительные тётины и глухие цокающие этой миссис Томпсон — и в комнате воцарилась тишина. Гарри лежал в своей постели с перевязанной белым бинтом рукой и разглядывал потолок. Состояние у него было, как после Квирелла — слабое и разбитое, и не поймёшь, болит что-то или нет. Только вот сил шевелиться не было, не как в больничном крыле. Дадли вошёл через полчаса. Толкнул дверь и остановился на пороге. Гарри с трудом повернул голову и бросил на расплывчатый силуэт двоюродного брата взгляд. Стоило бы надеть очки, но голова все ещё болела, а от очков словно бы взрывалась болью. — Ну… как? Вообще, — Дадли развёл руками и опасливо приблизился. Гарри поджал губы. — Плохо. У меня болит голова, как будто камней насыпали, и они там перекатываются. Он с трудом сел. Дадли оглянулся и подтащил стул к кровати. — А чего случилось-то? — Я не знаю, — пожал плечами Гарри и придавил пальцами висок. — Я теряю сознание и вижу картинки. И какие-то куски чужой жизни. Как, знаешь… сломанный телевизор, который переключает каналы на чужих языках. Дадли подался вперёд. — Это ты там, в своей школе подцепил? — Я… мне кажется, это мой учитель. Он умер. Я видел, как он сгорел, и я… и он появляется. Дадли скривился и воскликнул: “Ф-у-у-у!”. А потом оживился. — А как он сгорел? — Ну он… — Дадли! — воскликнула тётя Петунья. — Что ты здесь делаешь? Разговаривая, они совсем не заметили, как она подошла. Дадли вскочил, кинул на Гарри заговорщический взгляд и вымелся из комнаты. Тётя Петунья, хмуря брови, подошла и подала Гарри стакан воды. — Как ты себя чувствуешь? — Голова болит меньше. — А ожог? — кивнула она на перевязанную руку. — Откуда он появился, мальчишка? Гарри помолчал, опустив голову. Он думал, поверит ли ему тётя Петунья. И, наконец, решил довериться. — Мне приснился сон. Там был огонь. Тётя Петунья нахмурилась, казалось, ещё больше. — Волшебники сами себя не калечат. Не ври мне. — Но я не… я не вру! — Гарри вскинулся, но головная боль тут же усадила его обратно. — Тётя, пожалуйста, мне надо отправить сову. Тётя Петунья осеклась и недовольно посмотрела на Гарри. Тот не отвёл взгляд, как это делал всегда, а упорно продолжал смотреть прямо. — Ладно, — наконец кивнула тётя Петунья. — Я поговорю с Верноном. Лошади шли гуськом. Впереди ехал крупный мужчина с усталым, тяжёлым выражением лица. В поводу он вёл темно-каурого жеребца, который постоянно недовольно фыркал и дёргал мордой. Где-то сильно позади за ними следовала девушка, завернувшаяся в плащ. Она едва видела дорогу из-за глубоко надвинутого капюшона, и очевидно скрывала лицо. Наконец мужчина остановил коня, спешился у небольшой заводи. Когда девушка подъехала, он уже освободил темно-каурого жеребца от седла и пытался завести коня в заводь. Конь сопротивлялся. Двинув кулаком ему по носу, мужчина наконец перевёл жеребца на другой берег и там принялся снимать и остальную сбрую. Наконец, дёрнувшись от обжигающего удара мечом в ножнах по крупу, конь убежал вглубь болотины. Мужчина, ругаясь под нос, перебрался через заводь, зачерпнув-таки сапогом воды, и принялся топить вещи, снятые с коня. — Что ты делаешь? Брат, — спросила Лукреция, откидывая капюшон и являя миру печальное бледное лицо. — А что, ты хочешь явиться с лошадью щенка Каротто в поводу и сказать, что он сам спрыгнул в воду? Лукреция метнула разъярённый взгляд на брата и тяжело спешилась. Вдруг что-то закололо её за пазухой, и, сунув руку под одежду, она вытащила небольшой замшевый мешочек, что висел на шее на тонком шнурке. Лукреция расслабила горлышко мешочка, и на её ладонь упал ярко-алый камень. — Спрячь, — сказал подошедший мужчина. — Никого же нет, — отстранённо отозвалась Лукреция, рассматривая камень. Игра бликов внутри завораживала. Он был живым, пульсирующим будто в такт сердцебиению, и рождал искры, которые подсвечивали окружавшее красным маревом. — Мало ли кто появится, — шагнул к Лукреции вплотную мужчина и попытался закрыть её ладонь. Случайно коснувшись камня пальцем, мужчина тяжело задышал, как будто задыхаясь, и упал на землю. Лукреция все смотрела и смотрела на камень, не обращая никакого внимания на брата. А тот побледнел, рванул воротник, выгибаясь. — Х-х-лукре… Когда человека душат, он становится красным, наливается кровью, а после синеет. Мужчина же медленно терял все краски, будто выцветая, серея, теряя любую реальность. Он потянул сестру за полу плаща, но та, заворожённая камнем, не замечала изменений, происходящих с братом. Наконец что-то словно прорвалось в горле, и он задышал, садясь. Но тут же согнулся от резанувшей боли и закашлялся. Он кашлял и кашлял, и кровавые брызги вылетали из его рта, брызги и куски плоти пачкали его серые, выцветшие руки, оставались на платье Лукреции, разукрашивали листву и землю… Наконец он повалился вперёд, упал, нелепо раскинув руки и ноги, и только после этого Лукреция ахнула, присела рядом с ним, пытаясь помочь и зовя его. Камень в её руке торжественно блеснул. Блеснул и пропал. Для письма у Гарри не было сил. Он сидел на кровати, держал в дрожащих руках ручку, и та все выпадала и выпадала на постель. Наконец тётя Петунья не удержалась, неодобрительно поджав губы, отобрала и листочек, и ручку и, поставив к столу стул, уселась. Написав несколько строк, она обернулась к Гарри. — Что мне написать о твоих… симптомах? — спросила она, скривившись. — Мне снятся сны, и я вижу видения. И они о Квирелле. И о… о… камне. Признание далось ему тяжело. Он больше не чувствовал твёрдость реальности, та вечно уплывала, распадалась ошмётками в его пальцах. Ему казалось, что стоит подольше моргнуть или прислушаться к вечно раздававшимся в голове крикам, и он больше не вернётся. Однако же, он помнил, что тайна о камне не должна быть никому поведана, что это тайна. Тётя Петунья написала ещё несколько строк, свернула листок и, выудив из кармана ключ, отперла клетку. Букля взмахнула крыльями, оттолкнув тётю Петунью, и перелетела к Гарри на кровать. Погладив нежно тёршуюся о него клювом птицу, Гарри попросил: — Отнеси письмо Альбусу Дамблдору, сможешь? Это довольно срочно. Букля согласно ухнула и, выхватив у тёти Петуньи бумажный квадратик, стремительно вылетела в окно. Гарри зажмурился, на секунду отогнав тошноту и головокружение, и потёр виски. В ушах потрескивало пламя. Вдалеке, в темневшем небе, исчезал крылатый силуэт совы. Так выглядела… надежда? Маги явились совсем рано утром. Гарри сидел на полу у окна, и не сразу отреагировал, когда тётя Петунья открыла дверь. Он всю ночь просто слушал то, что происходит за окном, даже не имея сил забраться на подоконник. Иногда к нему являлись тени, огненные отблески скользили по стенам, а потусторонний шёпот слышался из каждого угла. А совсем уж в темноте приползла гигантская змея, обвила его в тугих кольцах и не давала пошевелиться. Очнуться удалось только от звука проехавшей по улице машины. Змеи, конечно же, не оказалось. Только голова кружилась. Итак, спать он не мог. Бодрствовать тоже не получалось. — Вот он, — сказала тётя Петунья негромко. — Здравствуй, Гарри. Услышав голос Дамблдора, Гарри вздрогнул и медленно поднял голову. Дамблдор быстро подошёл и опустился на колено рядом с Гарри. На его лице было беспокойство. — Как давно тебе снится профессор Квирелл? — Как я приехал сюда. Дамблдор вытащил палочку. — Ты позволишь мне тебя продиагностировать, Гарри? Гарри кивнул. В ответ на несколько замысловатых движений палочкой вокруг поплыли светящиеся круги. Жёлтый, синий и фиолетовый. Дамблдор встал и аккуратно магией переместил Гарри на кровать. — Поппи давала тебе зелье сна без сновидений, Гарри? Гарри кивнул. — Я пришлю его с домовиком, попей на ночь. Все наладится. Дамблдор опустился на краешек кровати Гарри и легонько пожал здоровую руку. — Иногда наша магия может творить все, что ей вздумается, когда считает, что защищает нас. Главное не давать ей в такие моменты воли. Тинки расскажет тебе, как пить зелья. И поможет вылечить ожог. Дамблдор попрощался с тётей Петуньей, оставил на тумбочке набор шоколадных лягушек и убыл. Гарри остался смотреть в потолок. Домовиком оказался нелепый человечек с огромными ушами, одетый в наволочку. — Тинки приветствует сэра Гарри Поттера, — сказал он, когда Гарри проморгался. Он словно был в забытьи, а потом очнулся от громкого хлопка. — Тинки накажет себя за то, что разбудил сэра Гарри Поттера. Сэру Гарри Поттеру надо выпить это зелье. В тонкой ладони человечек сжимал флакон из больничного крыла с узнаваемой печатью на горлышке. Обезболивающее. — Я уже пил обезболивающее, — ответил Гарри. Он, с трудом опираясь на руку, кое-как поднялся и сел. — Маггловское обезболивающее плохо помогает магам, сэр Гарри Поттер. Гарри не стал спорить и махом проглотил зелье из флакона. Рука и голова сразу прошли. Вообще с момента визита Дамблдора все симптомы отступили, словно испугавшись взрослого мага. Только сил не прибавилось. Гарри то ли дремал, то ли проваливался в полубред, не видя снов и видений. — Спасибо… Тинки, да? Тебя прислал Дамблдор? — Директор Дамблдор сэр сказал позаботиться о ваших ранах и принести зелья без снов, сэр Гарри Поттер. Тинки рад помочь. Тинки указал длинным когтистым пальцем на раненую руку. Бинты зашевелились, разматываясь, и уложились в неровную кучку рядом с постелью. Потом Тинки таким же образом переместил мазь из другого флакона на ожог. — Сэр Гарри Поттер не должен сомневаться в Тинки, Тинки служит в Больничном крыле. — Я не сомневаюсь в тебе, Тинки, тебя же прислал Дамблдор. Ожог принялся зарастать на глазах, и вот уже рука стала нормального размера. — Кожу восстановит другое зелье, сэр Гарри Поттер, его нужно будет намазать завтра утром. — Чтоб тебя черти драли! — заорал высокий и крепкий мужчина в кожаном жилете и с яростью запустил стаканом в огонь. Тот взвился, жадно глотая алкоголь, и опал. Сидевшие у камина старики в монашеских рясах испуганно вздрогнули, но от рдеющих углей не отодвинулись. Промозглый воздух и пробиравшая до костей сырость пугали их больше. Никто не обернулся к мужчине. Тот пил весь вечер и периодически испускал яростные вопли. Никому не известная неудача, преследовавшая его последние несколько лет, снова показалась на его жизненной тропе, и он пришёл в ближайший трактир заливать дешёвым вином горечь поражения. — Ты гонишься за своей смертью, — под нос пробормотал один из свидетелей этой пьяной истерики. Выглядел он как бродяга, и непонятно даже, откуда в его карманах нашлась пара медяков, чтобы заплатить за похлёбку. В шумном помещении гуляло эхо разговоров. Потрескивание огня и завывание ветра в трубе тоже добавляли звуков, но мужчина услышал эти слова. Он подскочил, схватил бродягу за воротник и заорал в лицо: — Что тебе известно, побирушка? — Только то, что я сказал, — тихо отозвался бродяга. — На вашем челе написано, что ваше устремление приведёт вас к смерти. — Увидев ничуть не успокоившееся лицо, он добавил, — господин. Мужчина кинул бродягу на стул и сел с ним рядом. Рукав его оказался запачкан в бурой похлёбке, и он брезгливо оттолкнул плошку. — А что же, ты видишь будущее? — Нет, господин, не так. Я вижу связи вещей и происхождение случайностей. — Алхимик, что ли? — мужчина подался вперёд, разглядывая бродягу. На пальце того сверкнул серебром перстень, где лев пожирал солнце. — Алхимик. Вот только ребис мне недоступен, и посему помыслы мои находятся несколько ниже. — И что же ты знаешь про ребис, раз он тебе недоступен? — Чтобы связать магистерий, нужен немалый труд, немалая удача и немалая жестокость. У меня нет денег для первого, да и второго порядком недостаёт. А третьего приобрести не удалось. — Денег у меня полно, — ответил мужчина. — Да и за жёсткостью дело не стоит. А удачи вот нет. — Это ваша удача, господин. Это и была ваша удача, — вдруг бродяга горько рассмеялся. — Вы достигнете того, чего жаждете. И горько пожалеете. Философский камень — реактив для создания вечной жизни. Но что такое вечная жизнь? Кто вам может об этом рассказать? — Сюда, миссис Томпсон, — неодобрительным тоном, который она чаще всего использовала в адрес Гарри, сказала тётя Петунья и распахнула дверь. Гарри отвлёкся от рисунка кота, который он по пятому разу разглядывал, и быстро глянул на тумбочку — не осталось ли на ней флакончиков. Один там стоял, наполненный ярко-золотистым зельем, но убрать его не было никакой возможности. — Это комната Гарри. — Довольно… спартанские условия, — ответила миссис Томпсон, поджав губы. — Мальчик только что вернулся из школы-интерната. — Да, мы с сыном тоже решили обновить ремонт летом, — кивнула миссис Томпсон и прошлась по комнате, выглядывая в окно. — Гарри, это миссис Томпсон, она беспокоится о твоём здоровье и задаст тебе вопросы, — пояснила тётя Петунья. — Я подожду внизу. Миссис Томпсон была высокой и носила этот нелепый квадратный пиджак, фасон которого так нравился тётушке Мардж. Гарри решил, что она ему не нравится — слишком внимательно и цепко она смотрела. — Итак, Гарри, приятно познакомиться. Гарри кивнул. — Тоже любишь красивые флаконы? — она кивнула на зелье, стоящее на тумбочке. — Моя племянница заставила ими все полки в своей комнате. — Я привёз ещё с собой. — Как твоя учёба, Гарри? — Я получил хорошие оценки, — пожал плечами Гарри. — Кроме… химии. Мой профессор меня ненавидит. — Заводить любимчиков непедагогично, но профессора тоже люди, — понимающе отозвалась миссис Томпсон и уселась на стул, который стоял у стола. — Как ты получил ожог? — Хотел разогреть чай и случайно схватился за чайник, — ответил Гарри после паузы. — Этот ожог не похож на то, как человек случайно хватается за чайник. Он похож на то, как кто-то держал руку у чайника специально. Долго, — она словно бы понимающе взглянула в глаза Гарри. — Тебе было больно, Гарри? — Я… мне не нравится боль, миссис Томпсон! — воскликнул Гарри, вскидываясь. Его тут же повело от слабости, и он чуть не свалился с кровати. Миссис Томпсон подхватила его и усадила обратно. — Это реакция организма на ожог, — сказала она спокойным голосом. — Твоё тело отравлено ожогом и борется с этим. Из-за этой борьбы ты чувствуешь себя плохо. Так тебе было больно, Гарри? — Да. Гарри посмотрел исподлобья и сжал кулаки. Он понял, куда это идёт. — Насколько тебе хорошо живётся у миссис Дурсль и мистера Дурсль? — Мне не нравится с ними жить. Но меня кормят, одевают и заботятся, чтобы я не болел и ходил в школу, — сквозь зубы процедил Гарри. — Тогда почему твоя… Миссис Томпсон внезапно замолчала и замерла. Потом со стеклянными глазами встала, потрепала Гарри по макушке и пошла к двери со словами: — Ты хороший мальчик, Гарри. Ты ничего не сделал. Когда дверь за ней захлопнулась, рядом беззвучно возник Тинки. — Сэр Гарри Поттер, Тинки прогнал магглу. Сэру Гарри Поттеру пора мазать рану. Гарри выдохнул, опал на подушку и тихонько засмеялся. Тьма скользила по стенам, как мрачная паутина гигантского паука, и заматывала Гарри в кокон. Багровые переливы скользили по его коже и кидали отблески на паутину. Гарри не чувствовал тревоги, только большую безнадёжную усталость. — Хорошо, что опекунша пришла утром, — внезапно проговорил кто-то прямо над ухом Гарри. Он открыл глаза. Дадли нависал над ним и смотрел с интересом. Гарри с трудом разогнулся. Оказалось, что он лежал, свернувшись в клубочек, на полу в углу. Гарри не помнил, как перебрался сюда из кровати. Он попытался сесть, но в руках не было сил, и Гарри просто прекратил дёргаться. Дадли сидел на корточках рядом. — А? — спросил Гарри. Он хотел спросить: “А как я здесь оказался?”, но не смог. — Ты рыдал и просил помочь, — сказал Дадли, в противовес обычно противному поведению, обеспокоенно и хмуро. — Я… Не. Помню, — в три приёма выдохнул Гарри. — Тебе же помогает этот старик с бородой, почему тебе не становится легче? — Должно. Дадли протянул ему руку. — Давай, я помогу тебе добраться до кровати. Выглядишь так, как будто сейчас откинешься. Дадли дотащил Гарри до кровати. Тот, не чувствуя в руках сил, чтобы держаться, только и мог, что изображать попытки перебирать ногами. Так что завалились на кровать они вдвоём, споткнувшись о ноги Гарри. — Ты знаешь, что ты все время плачешь? Когда не отвечаешь мне на вопросы. Гарри посмотрел на Дадли. — Ну у тебя глаза открыты, но они какие-то другие. Не твои. И ты не отвечаешь мне. — Ты... часто? — Ага. Я постоянно захожу. Ма сказала не шляться по улицам. Мне кажется, что тебе страшно и больно, — сказал он внезапно. — Ну, тогда, когда ты не отвечаешь. Дадли наклонился вперёд. Глаза Гарри словно смотрели в пустоту. — Вот, опять. Гарри? Гарри? Дадли вскочил и выбежал за дверь. Дверь хлопнула. Гарри смотрел в пустоту. Не было ни тусклого огня, ни тьмы, ни боли. Двое людей в старинных одеждах стояли на утёсе над спокойным морем и наблюдали за встававшим из-за гор солнцем. — Так что же нужно сделать, старик? Как договориться с камнем? — спросил высокий и грозный мужчина. Волосы его сдерживал металлический венец, а подбитый мехом плащ спускался к самым сапогам. — Нужна душа, мой лорд, — ответил старик. Он был седым, кутался в темно-серый балахон и щурился на солнце, будто давно его не видел. — Душа? — Магистерий, — задумчиво проговорил старик, — что вы знаете о нем? Это ведь эликсир, порошок, пятый э-ле-мент. Это не камень, мой лорд. То, что старому любимцу римской богини Фортуны удалось обернуть мистерий, самую эфемерную из субстанций, в камень — в этом есть немалая доля чуда. Но чудеса всегда требуют жертв. Уверен, вам вовсе не хочется однажды ощутить всю силу ребиса на себе… — Что ты знаешь, кудесник? — спросил мужчина, опустив руку на эфес меча. — Знаю лишь, что слишком многие из тех, кто держался за камень, лишились души, а в те дни, когда, словно насытившись, камень возвращается к своему владельцу, начинаются поистине чёрные времена… войны вспыхивают словно сами по себе, болезни приходят в те места, а уж смерти детей… — Так что же, теперь, не использовать его, а бросить в воды морские, похоронить на дне? — Нет, зачем же, мой лорд… в мире достаточно дураков. Гарри больше не было больно. И даже не было страшно. Догадка пришла в последних, бледневших видениях, в туманной дымке ничего, но больше не было ни воли, ни силы, ни любопытства. Он знал, что у него осталось. Усталость. Такая огромная-огромная-огромная, что просто больше… Солнечный свет, проникая сквозь переплетённое витражное окно, освещал худенького черноволосого мальчишку, который вот уже третий день совершенно неподвижно лежал на постели. И только неглубокое редкое дыхание показывало, что Гарри Поттер ещё жив. Рядом располагались двое: в напряжённой позе, глубоко погрузившись в свои мысли, над кроватью стоял Альбус Дамблдор, а Северус Снейп вычерчивал палочкой сложные пассы над телом мальчика. Наконец Снейп отложил палочку, склонился вперёд и оттянул веко мальчика вниз. Показался край радужки, которая утратила привычно зелёный цвет, став ярко-рыжей. — Его надо просто убить, Альбус. Это как усыпить больное животное. Это даже не убийство. Дамблдор разочарованно покачал головой. Снейп встал и заглянул ему в глаза. — Вы же понимаете, что это не жизнь, Альбус? Мальчишка мёртв. Там больше ничего нет. — Я не могу его убить, Северус. Он должен жить. — Да вы слышите себя? — повысил голос Снейп. — У нас ещё есть пророчество, Северус. Он должен убить Волдеморта, — покачал головой Дамблдор. — Так все это время? — Снейп отшатнулся, вскидывая руки. Лицо его изменилось, и Дамблдор не сразу понял, что изменила его скорбь. Снейп выскочил из комнаты, хлопнув дверью. — Всегда, Северус, — уронил Дамблдор, рассматривая тело мальчика, погруженное в оцепенение. — Всег-да.