Кража

Пустыня встречала их привычным гостеприимством — ветром, который хлестал по лицу, песком, что скрипел на зубах, и холодом, пробирающим до костей. Дровосеки шли по карте, найденной в одной из древних книг — пожелтевшей, почти рассыпающейся, но всё ещё хранящей чужие секреты. Альцест вёл отряд, его массивная фигура разрезала ветер, как нос корабля — волны. Сантоз шёл следом, прижимая к груди потускневший топор Секби, словно талисман. Джаст и Альфедов замыкали шествие, их тени смешивались на песке, становясь одной — такой же длинной и угрожающей, как их общая боль. Никто не говорил. Слова были лишними. Каждый думал об одном — о том маленьком ящере, который ждал их где-то там, в сердце вражеской твердыни. Каждый хотел убить. Не просто победить — уничтожить. Стереть Надзирателей с лица этого мира, растоптать, сжечь, забыть. Но в их мире, в единственном городе под названием "Майншилд", где жили всего тридцать восемь человек, где каждый знал каждого по имени, по голосу, по запаху, была одна странная особенность. Люди здесь не умирали. Совсем. Они воскрешались после смерти — открывали глаза, делали вдох и продолжали жить, будто ничего не случилось. Но это не было даром. Это было проклятием. Потому что смерть была не концом. Она была болью. Невыносимой, всепоглощающей, вечной болью, которая запоминалась телом навсегда. И каждый — даже самый отчаянный — старался избежать её. Не потому, что боялся исчезнуть. А потому, что знал: вернувшись, он принесёт с собой память о том, как умирал. Но сегодня Дровосеки были готовы умереть. И не один раз. Им было всё равно. Они увидели её издалека — огромную перевёрнутую пирамиду, которая возвышалась над пустыней, как насмешка над всеми законами природы и здравого смысла. Она висела в воздухе, острая вершина упиралась в землю, а широкое основание смотрело в небо, закрывая собой звёзды. Чёрная, гладкая, холодная — она не отражала свет, а впитывала его, оставляя вокруг себя только тьму и страх. База Надзирателей. Джаст сжал топор так, что костяшки побелели. Альфедов молча поправил лямку запасного топора на спине. Альцест кивнул — коротко, по-военному. Сантоз перекрестился — жест, которого никто раньше за ним не замечал. — Разделяемся, — голос Альцеста был тихим, но твёрдым, как камень. — Так быстрее найдём его. Они вошли внутрь через пролом в стене — старый, заросший зеленоватой плесенью, будто здесь давно никто не ходил. Внутри было холодно. Не так, как в пустыне — по-другому. Холод, который шёл не снаружи, а изнутри, от самих стен. Холод мёртвых душ. Всё вокруг было недостроенным. Коридоры обрывались на полпути, лестницы вели в никуда, комнаты зияли пустыми проёмами без дверей. Жалкое место. Убогое. Таким мог быть только дом тех, кто привык брать, но не создавать. Альфедов шёл один. Он отделился от остальных на первом же развилке, свернув в самый тёмный, самый узкий проход. Интуиция — или что-то другое, древнее и хищное — вело его вперёд. Ноги сами несли по изломанным коридорам, перешагивая через обломки, огибая груды мусора. И тут он увидел балкон. Недостроенный, без перил, с обрушенным краем. Он нависал над пропастью — там, внизу, было только чернота и ветер, который выл, как тысяча голодных волков. На ледяном полу, свесив ноги в пустоту, сидел человек. Альфедов замер. Сердце пропустило удар — и забилось снова, быстрее, больнее, отчаяннее. Секби. Он был почти неживым. Глаза полузакрыты — тяжёлые веки опускались и поднимались с трудом, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Зрачки мутные, без того зелёного бешенства, что было на маяке. Теперь в них была только пустота. Усталость. Желание исчезнуть. Он похудел ещё сильнее. Чешуя обвисла на скулах, под глазами залегли синие тени — глубокие, как кратеры. Лицо было бледным, почти прозрачным, будто сквозь кожу уже просвечивали кости. А на боку, под зелёными одеяниями Надзирателей, расплывалось алое пятно — рана от топора Джаста открылась снова, и кровь медленно, неумолимо пропитывала ткань. Ветер раскачивал его — худое тело шаталось от каждого порыва, но Секби не падал. Он не падал, потому что его держали. Невидимые путы, тускло мерцающие зелёным, оплетали его плечи, талию, колени. Они появлялись на секунду — тонкие, как паутина, и такие же хрупкие на вид — но их хватало, чтобы удержать игрушку на месте. Антенна на капюшоне мерцала. Жила своей жизнью. Вдавливала чужую волю в чужой разум. Альфедов не думал. Не размышлял. Не просчитывал последствия. Он просто шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Третий. Он оказался за спиной Секби за то мгновение, которое даже ветер не успел заметить. Топор взметнулся в воздухе — не пламенный, нет, сейчас Альфедов не хотел огня. Только точность. Только один идеальный удар. Лезвие вошло в антенну у самого основания. Зелёный свет вспыхнул — и погас. Антенна упала на ледяной пол, звякнув, как разбитая игрушка. Её шарик дёрнулся в последний раз и замер. Секби зашатался. Путы исчезли в тот же миг — невидимые нити лопнули, разлетелись зелёными искрами, которые тут же съел холодный ветер. И тело, которое они держали, больше не подчинялось ничьей воле. Оно подчинялось только гравитации. Секби начал заваливаться на бок. Медленно, как падающее перо. Как тростинка, которую наконец отпустил ураган. Альфедов бросил топор. Он не услышал, как тот звякнул о пол — все звуки исчезли, осталось только его сердце, колотившееся где-то в горле, и этот медленный, бесконечный миг падения. Он упал на колени рядом, подхватив Секби за плечи за секунду до того, как тот коснулся льда. Тонкие, острые плечи, которые когда-то были тёплыми и живыми. Теперь они казались хрупкими, как крылья мотылька. — Секби... — голос Альфедова дрогнул. Впервые за много лет. — Секби, ты слышишь меня? Ящер не отвечал. Его голова безвольно свесилась на грудь, глаза закрылись, ресницы — такие длинные, детские — дрожали, будто ему снился кошмар. Но дыхание было. Слабое, прерывистое, но было. Альфедов прижал его к себе — так же, как когда-то, много лет назад, когда маленький полуящер впервые уснул у него на груди. Тогда он был таким же лёгким. Таким же беззащитным. — Я здесь, — прошептал Альфедов, проводя рукой по спутанным волосам брата. — Я пришёл за тобой. Мы все пришли. Ветер выл вокруг, но теперь он не казался таким страшным. Потому что они нашли его. Потому что он был жив. Альфедов поднял голову и крикнул в темноту коридора — громко, так, что эхо разнеслось по всем закоулкам перевёрнутой пирамиды: — Я НАШЁЛ ЕГО! ОН ЗДЕСЬ! И где-то вдалеке — в лабиринтах недостроенных коридоров — он услышал топот ног. Они бежали. Все. Джаст, Альцест, Сантоз. Бежали, чтобы забрать своего брата домой. Секби пошевелился. Его хвост слабо дёрнулся и обвился вокруг запястья Альфедова — тонкий, почти невесомый, но такой родной. Альфедов улыбнулся. Впервые за эту долгую, страшную неделю. — Домой, — прошептал он. — Мы везём тебя домой.