Глава IV. Мценск

Пятница в корпусе «политеха» всегда ощущалась как преддверие эвакуации. Студенты заполонили лестничные пролеты, а на широком подоконнике у окна в тупиковом крыле обосновалась компания Жени. Кирилл и Аня лениво пускали ароматный пар из «одноразок», наполняя воздух запахом химозного манго и черники. Маша, демонстративно морщась, поправляла очки и листала методичку. Женя сидел с краю, почти сливаясь со стеной. Он до боли в пальцах вцепился в лямки своего рюкзака, прижимая его к груди как щит. Тула давила на него — эти высокие потолки сталинского корпуса, эхо шагов и, главное, взгляды. — Ну что, народ, экватор пятницы пройден, — Кирилл выпустил густое облако пара. — Предлагаю вечером бахнуть пива. Воронин, ты как? С нами? Женя покачал головой, не поднимая глаз от своих кед. — Нет. Я еду домой. — В Мценск? — Маша оторвалась от методички, удивленно вскинув брови. — Всё-таки решил поехать? — Да, — коротко бросил Женя. — Надо… маму проведать. — Ой, да ладно тебе, — Аня игриво толкнула его плечом, отчего Женя невольно вздрогнул. — Маму он проведать решил. Кирюха, ты слышал? Наш Женя — образцовый сын. Или ты просто скрываешься от той загадочной подруги? Кирилл оживился, спрыгнув с подоконника и засунув «дудку» в карман джинсов. — Во-во! Ну как там у тебя дела с этой… Колись, что за подруга? Женя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Лица друзей, еще недавно казавшиеся близкими, сейчас напоминали маски. «Они тени», — всплыл в голове голос Лилии. Но интровертная привычка отвечать честно всё еще боролась с желанием всё скрыть. — Да… познакомился с одной, — начал он, запинаясь. — Вот, прямо на улице. Лилия зовут. Пригласила… в клуб. — О-о-о! — Кирилл победно вскинул кулак. — Клуб! Неужели ты в клубешник сходил? Не верю! Женя сглотнул ком, подбирая слова, которые бы не звучали как приговор. — Нет, это не такой… Клуб оказался… личностным. Роста, в смысле. Психология, лидерство… всё такое. Ездил к ней в среду домой. Мы там… чай пили. Общались просто. Аня и Маша переглянулись. В воздухе повисла неловкая пауза. Аня медленно затянулась, глядя на Женю со смесью любопытства и легкой тревоги. — Личностный рост на дому у незнакомой бабы? — Кирилл прыснул, но тут же осекся, заметив, как Женя еще сильнее вжался в рюкзак. — Жень, ты это… аккуратнее там. Знаем мы такие «клубы». Там сначала чай пьют, а потом ходят по Гоголевской и в глаза заглядывают: «Верите ли вы в Бога?». — Мы просто разговаривали, — глухо повторил Женя. — Она… она хороший человек. Она понимает то, что другие не видят. — Понятно, — Маша закрыла методичку с сухим хлопком. — Ладно, езжай в свой Мценск, Воронин. Проветри голову. А то ты какой-то… пришибленный стал. Чаи гоняешь. Они начали расходиться. Женя спрыгнул с подоконника последним. Он чувствовал себя выжатым, словно этот короткий допрос отнял у него все силы. Слова друзей казались ему сейчас плоскими и грубыми. Они смеялись над тем, что для него стало единственной опорой за последнюю неделю. «Они не поймут», — думал он, шагая к выходу. — «Лилия была права. Они просто не могут видеть свет, потому что привыкли жить в этой тьме». *** Электричка «Тула — Орёл» пахла мокрым металлом и несбывшимися надеждами. Женя приткнулся у окна, прижав лоб к холодному, вибрирующему стеклу. За окном мелькали голые скелеты деревьев и серые бетонные заборы промзон. Внутри него ворочалась тягучая, колючая грусть. Ещё неделю назад он считал дни до этой поездки, мечтая сбежать из Тулы. А сейчас… сейчас Мценск казался ему ссылкой. Всего два дня. Два дня в «спящем» мире, вдали от жёлтого абажура Лилии и её ласкового: «Ты — жемчужина». Он чувствовал себя водолазом, которого слишком быстро подняли на поверхность — в ушах звенело от пустоты, а сердце ныло по той сладкой, густой атмосфере офиса 715. Мценск встретил его сумерками. Когда Женя спрыгнул на щербатую платформу, электричка, коротко свистнув, укатила дальше, в сторону Орла, забирая с собой последний источник шума. Старый вокзал стоял тёмным, массивным силуэтом. Здесь не было гула проспекта, не было ритмичного клацанья Сашкиной мышки, не было даже ветра. Тишина была абсолютной, ватной и… пугающей. Раньше Женя любил это спокойствие, но теперь оно ощущалось как мёртвая зона. «Мир спит», — пронеслось в голове. — «Город теней». Он поправил лямку рюкзака. Шаги по пустому перрону звучали слишком громко, чеканя ритм, который невольно складывался в строчки: «Я выбираю сегодня жить для Христа…» Женя вышел на привокзальную площадь. Один фонарь мигал, выхватывая из темноты разбитый асфальт и старую вывеску продуктового. Ни одного человека. Ни одной живой души, которая бы улыбнулась ему и сказала, что он «особенный». В этом безмолвии Женя внезапно остро осознал: он больше не принадлежит этому месту. Мценск не изменился, изменился он сам. И эта тишина теперь не лечила его интроверсию, а высасывала из него силы, заставляя чувствовать себя брошенным на произвол судьбы. Женя побрел в сторону дома, сжимая в кармане ключи. Ему казалось, что если он сейчас не услышит чей-то голос из «Клуба», эта мценская тишина просто поглотит его целиком, не оставив даже тени. *** Дверь открылась с привычным скрипом, и в нос тут же ударил запах пережаренного лука и хлорки — стерильный, удушливый уют родительской квартиры. — Явился! — голос отца, Сергея, раздался из большой комнаты раньше, чем Женя успел скинуть кроссовки. В этом коротком слове не было радости, только привычная констатация факта: объект контроля вернулся в зону досягаемости. Екатерина выбежала в прихожую, вытирая руки о цветастый фартук. — Женечка! Ну наконец-то! — Она потянулась обнять его, но Женя непроизвольно напряг плечи, превращаясь в тот самый «мебельный гарнитур», о котором шутил Пчёлкин. Мать чмокнула его в щеку, и Женя почувствовал на лице влажный след. — Совсем исхудал в своей Туле. Одни глаза остались. Проходи, мой руки, я борщ разогрела. Женя молча прошел на кухню. Здесь всё было по-старому: клеенка в цветочек, тусклая лампочка и телевизор, вещающий в пустоту. Он сел на табурет, чувствуя, как рюкзак с вещами тяжело давит на лопатки. — Ну, сынок, — Екатерина поставила перед ним тарелку, пристально вглядываясь в его лицо. — Рассказывай. Как учеба? На зачет-то выйдешь или опять как в школе — в последнюю ночь соплями умываться будем? Женя ковырнул ложкой густой борщ. Аппетита не было. — Нормально всё, мам. Учусь. — «Нормально» у него… — Сергей зашел на кухню, заполняя собой всё пространство. Он оперся руками о косяк, глядя на сына сверху вниз. — Ты нам зубы не заговаривай. Мы на тебя такие деньги гробим, в другую область отправили, а ты приехал — лицо как у побитой собаки. Опять в своем углу сычом сидишь? С людьми-то хоть общаешься или так и будешь всю жизнь за мамину юбку держаться? — Сергей, ну не начинай с порога, — слабо пискнула Екатерина, но тут же повернулась к Жене. — Но папа прав, Жень. Мы же для тебя стараемся. Ты же у нас такой… особенный, в кавычках. Вечно тебе всё не так, вечно ты обиженный. Мы тебе всё дали, а ты даже улыбнуться матери не можешь. Опять в себе что-то варишь? Женя сжал ложку так, что побелели костяшки. Вот оно. Это была медленная, липкая пытка виной и обесцениванием. Каждое его чувство высмеивалось, каждая неудача превращалась в «мы же говорили», а любая попытка проявить характер называлась «черной неблагодарностью». — Я познакомился с людьми, — тихо сказал Женя, глядя в тарелку. — Хорошими людьми. Отец громко фыркнул, а мать издала короткий, сухой смешок. — Ой, Женечка, ну кто тебе такое скажет? — она ласково, но больно потрепала его по волосам. — Кому ты нужен, кроме нас, со своим характером-то нудным? Иди-ка лучше ешь, а то опять скажешь, что мы тебя довели. Ты же у нас жертва вечная, мы знаем. Женя посмотрел на них. На мать, которая улыбалась, но в глазах которой читалось привычное «ты всё делаешь не так», и на отца, чей взгляд требовал отчета за каждую вложенную копейку. В этот момент в его голове, как спасительный маяк, всплыл голос Лилии: «Они спят, Женя. Они мертвые. Они не могут объять твой свет». — Я не голоден, — Женя резко встал, отодвинув стул со скрежетом. — Пойду прилягу. Устал с дороги. — Ишь, какой нежный! — полетело ему в спину от отца. — Мать старалась, варила, а он хвост задрал! Вернешься в свою общагу — локти кусать будешь! Женя закрылся в своей комнате. Здесь пахло старыми учебниками и пылью. *** Суббота во Мценске началась не с запаха блинов, а с липкого чувства неизбежности. Екатерина ворвалась в комнату Жени в восемь утра, раздвигая шторы с таким грохотом, будто объявляла начало войны. — Вставай, соня! Поедем на рынок, надо тебе куртку новую присмотреть, а то ходишь в этой своей Туле как общипанный. А потом к тёте Вале заскочим, она пироги печёт, всё спрашивала: «Как там наш студент?». Женя зажмурился. Тётя Валя. Женщина, которая при каждой встрече хлопала его по плечу и громко, на всю квартиру, сокрушалась: «Ой, Женька, всё такой же бледный, как поганка! Девчонку-то хоть нашел? Или всё в свои книжки пялишься?». В этой семье его интроверсия всегда считалась «болезнью», которую нужно лечить публичными выходами и беспардонными расспросами. Весь день прошел как в тумане. На рынке мама таскала его между рядами, прикладывая к его плечам сомнительного вида пуховики. — Ну посмотри на него, Сергей! — кричала она отцу через три ряда. — Спит на ходу! Жень, ну ты можешь хоть каплю интереса изобразить? Мы для кого стараемся? У тёти Вали было ещё хуже. Тесная кухня, запах дрожжевого теста и консилиум родственников. — Ну что, Женёк, менеджер будущий, — вещал дядя Коля, прихлебывая чай. — Ты, главное, не умничай там особо, слушай старших. Женя сидел, вцепившись в край стола. В его голове, как защитный экран, всплывали слова Лилии: «Они не видят твоей красоты… Для них ты — функция, а не душа». Он чувствовал, как внутри закипает холодная, тихая ярость. Ему хотелось крикнуть: «Я не хлипкий! Я воин света! Я жемчужина!», но он только ниже опускал голову. — Ой, да что ты его спрашиваешь, Коля, — махнула рукой мать, подкладывая сыну очередной пирог. — Он у нас вечно как в воду опущенный. Мы ему праздник устроили, а он сидит, физиономию кривит. Неблагодарный. Весь в деда покойного, такой же бирюк был. Это стало последней каплей. «Неблагодарный». «Бирюк». «Хлипкий». К вечеру, когда они вернулись домой, Женя, не раздеваясь, прошел в свою комнату и начал кидать вещи в рюкзак. — Ты куда это собрался? — Екатерина застыла в дверях, глядя на сборы сына. — Я уезжаю, — отрезал Женя. Голос его звучал непривычно твердо. — Завтра воскресенье, мне… нужно подготовиться. В общаге… мне нужно время. — В субботу вечером?! — в комнату ввалился Сергей. — Ты чё, пацан, берега попутал? Мать весь день на ногах, стол накрывала, завтра к бабушке хотели заехать… Какая еще экономика? — Важная, — Женя застегнул молнию рюкзака. — Поставят мне «двойку» и не будет у вас неблагодарного бирюка-студента. — Ах, вот как ты заговорил! — лицо отца пошло красными пятнами. — «Где ценят»! Да кому ты там нужен, кроме своих учебников? Иди, иди! Скатертью дорога! Только потом не звони, когда жрать нечего будет! Екатерина демонстративно прижала платок к глазам. — Вот так всегда… Растишь его, душу вкладываешь, а он — в Тулу, в свою конуру… Сердце у тебя каменное, Женя. Каменное! Женя не ответил. Он протиснулся мимо родителей в прихожую, схватил куртку и вылетел в подъезд. На улице уже стемнело. Он бежал к вокзалу, чувствуя невероятную, почти пугающую легкость. Мценск оставался позади — со своим психологическим насилием, вечными упреками и тишиной, которая душила.