Глава IХ. Кабинет

Пастор Белов медленно поднял взгляд от экрана телефона. Его лицо больше не излучало благости — оно стало плоским и неподвижным, как маска. Лилия молча отошла к двери, сложив руки на груди. Её сочувствующая улыбка испарилась. — Максим, — негромко позвал Белов, не оборачиваясь. Дверь приоткрылась, и в тесный кабинет вошёл Максим. Он всё ещё тяжело дышал после курения, и от него пахло дешёвым табаком, который теперь казался Жене запахом самой преисподней. — Брат наш Женя всё ещё во власти теней, — произнёс пастор, аккуратно кладя телефон на стол экраном вниз. — Помоги ему освободиться от лишнего груза. Поговори с ним… максимально доходчиво. О земном. Пастор Белов встал и вышел, прихватив с собой портфель. Лилия скользнула следом, напоследок бросив на Женю короткий, оценивающий взгляд. Щёлкнул замок. Женя не успел даже вскрикнуть. Максим действовал профессионально и скупо. Первый удар пришёлся в живот — короткий, хлёсткий, выбивающий весь воздух из лёгких. Женя согнулся, хватая ртом пустоту, и тут же получил второй — наотмашь, в лицо. Ощущение крови на лице Женя почуял раньше, чем почувствовал боль. Горячая, густая кровь рассечённой брови мгновенно залила губы и подбородок, закапала на светлую футболку. — Пиши, — Максим бросил на стол лист бумаги. Бланк «добровольного пожертвования» на долю в квартире в Мценске. — Твоей матери в Мценске спокойнее будет, если ты от этой обузы избавишься. Семья о ней позаботится. А ты… ты же хочешь в Свет? Женя упал на колени, размазывая кровь по лицу. Голова гудела, перед глазами плыли багровые круги. — Нет… — прохрипел он, сплёвывая медь на линолеум. — Не подпишу. Максим вздохнул, словно расстроился из-за нерадивого ученика, и сгрёб Женю за шиворот, прикладывая лбом о край стола. — Зря ты так, Женёк. Пастор не любит, когда люди выбирают тьму. В этот момент, сквозь тупую пульсирующую боль, до Жени наконец дошло. Ослепительно и страшно. Весь этот месяц — песни, объятия Лилии, «исповеди» по вечерам, чаепития — всё это было долгой, методичной подготовкой к этому десятиминутному мордобитию в тесном кабинете. Весь его «путь к Свету» был просто прогревом клиента перед забоем. Он, студент-первокурсник, вчерашний школьник, сидел на полу перед бугаём, который был вдвое шире него, и понимал: он ничего не может сделать. Его заперли на седьмом этаже, его друзья заблокированы (пусть и временно), а за дверью стоят десятки людей, которые будут петь ещё громче, чтобы не слышать его криков. — Я… не… подпишу, — повторил Женя, чувствуя, как слёзы мешаются с кровью. Это было единственное, что у него осталось — это «нет». Максим не стал больше тратить слов. Он методично, с пугающим спокойствием профессионала, принялся за дело. Глухие удары в корпус, от которых темнело в глазах, короткие тычки в уже разбитое лицо. Женя сполз по стене, закрывая голову руками, но тяжёлый ботинок Максима раз за разом находил цель. — Подпишешь, Женёк, — выдыхал Максим между ударами. — Все подписывают. Андрей уже подписал. У нас так, не хочешь с нами — пожалуйста. Для Жени мир превратился в пульсирующую багровую вспышку. Он уже не чувствовал себя человеком — просто мешком с болью, из которого пытались вытрясти право собственности на хрущёвку в Мценске. Внезапно дверь открылась. На пороге замер пастор Белов. В своём белоснежном дорогом костюме, идеально выглаженном и сияющем под люминесцентными лампами, он казался ангелом, по ошибке зашедшим в камеру пыток. Пастор брезгливо поморщился, глядя на пятна крови на линолеуме, и перевёл взгляд на Максима. — Максим, ну что же ты… — Белов тяжело вздохнул, прижимая ладонь к груди. — Я же просил тебя просто поговорить с братом, наставить его, а не покалечить. Мы же Семья, а не разбойники с большой дороги. Максим молча отступил в тень, вытирая костяшки пальцев обрывком какой-то листовки. Пастор подошёл к Жене Воронину, который сидел опёршись к стене, не в силах даже поднять веки. — Бедный, бедный мой мальчик, — прошептал пастор Белов. Он наклонился и, на удивление легко, подхватил Женю под мышки. Несмотря на хрупкое телосложение, хватка у пастора была железная. Он буквально заставил Женю встать на дрожащие, ватные ноги. Одной рукой Белов придерживал его за талию, другой — аккуратно вытирал белоснежным шёлковым платком кровь с его подбородка. — Идём, Женя. Идём к свету. Братья и сёстры заждались тебя. Им нужно увидеть, через какие страдания проходит душа, прежде чем окончательно отречься от мира ради нас. Белов толкнул дверь и вывел залитого кровью, едва идущего Женю в общий зал. Там всё ещё шло чаепитие. Музыка затихла. Десятки людей замерли с чашками в руках. Лилия, увидев их, медленно поднялась с места, и на её лице отразилась не ужас, а какая-то восторженная, почти религиозная скорбь. — Посмотрите! — голос пастора загремел под потолком, разносясь над притихшей толпой. — Посмотрите на брата нашего! Тьма так просто не отпускает свою добычу! Его друзья, те самые «близкие», о которых вы так печётесь, избили его прямо у порога нашего дома, когда он пытался защитить нашу веру! Женя хотел крикнуть, что это ложь, что его бил Максим по приказу этого человека в белом, но сил не было. Он висел на руке пастора, как сломанная кукла, а сотни глаз смотрели на него с сочувствием, которое было страшнее любой ненависти. Они верили каждому слову Белова. — Но мы не оставим его! — продолжал пастор, прижимая Женю к своему безупречно белому плечу, на котором уже расплывалось ярко-алое пятно. Воздух в зале мгновенно стал разреженным, как перед ударом молнии. — Братья и сёстры, — мягко произнёс пастор, отпустил Женю от своего плеча и пошёл по залу. Его голос, лишённый острых углов, тёплым воском разлился по залу, заполняя каждую щель между людьми. — Сегодня у нас есть особый повод для молитвы. Женя почувствовал, как по спине, позвонок за позвонком, поднимается липкий, парализующий холод. Он еле стоял на ватных, подгибающихся ногах. Каждое мгновение было борьбой с гравитацией. Лицо горело: Максим бил профессионально, методично, и теперь разбитый нос нестерпимо пульсировал, а тёмная, густая кровь продолжала капать на воротник его когда-то чистой футболки, оставляя уродливые, быстро сохнущие пятна. Воздух в помещении вдруг стал плотным, словно его вытеснила тяжёлая коллективная воля присутствующих. — Иногда, — продолжал пастор, плавно прохаживаясь перед первым рядом, — тьма пытается просочиться в самое сердце, даже если оно искренне и полно стремления к свету. Это не всегда вина человека. Мир за этими стенами — зыбкое болото, полное искушений и ложных привязанностей, которые тянут нас на дно. Он остановился. Его взгляд — прямой, лучистый и невыносимо проницательный — замер на нём. Пастор Белов скользнул взглядом по его окровавленному лицу, по спутанным светлым волосам, но в его глазах не отразилось ни ужаса, ни осуждения насилия. — Наш брат сегодня переживает тяжёлую атаку. Враг хитер, он бьёт по самому больному, заставляя страдать и плоть, и дух. Кольцо людей, до этого неподвижное, едва заметно дрогнуло и сжалось. Они смотрели на Женю не как на жертву избиения, а как на больного, нуждающегося в мучительном исцелении. Лилия, стоявшая справа, коснулась локтя Жени. Её ладонь была невесомой, но это прикосновение обожгло его. — Иди, — прошептала она, глядя на него с такой бесконечной, жалобной нежностью, что у него перехватило дыхание. В её взгляде не было страха перед его кровью, только страх за его душу. — Иди к нам. Мы поможем тебе сбросить этот груз. Боль пройдёт, Женя. Она мягко подтолкнула его, направляя в пустой центр круга. Женя сделал шаг, едва не рухнув. В голове зашумело, перед глазами поплыли цветные пятна. Он шёл, чувствуя себя марионеткой на невидимых нитях, оставляя за собой на выбеленном полу редкие, красные капли. Теперь он стоял один под прицелом десятков глаз. В тишине, наступившей после его тяжёлых, шаркающих шагов, его собственное дыхание казалось оглушительным — рваным, свистящим через разбитый нос, загнанным, как у зверя в капкане. Пастор подошёл ближе. В его облике не было ни капли угрозы, лишь бесконечное, почти ласковое терпение. Он достал из кармана белоснежный платок и мягким, почти материнским жестом промок кровь на подбородке Жени. Этот жест заботы на фоне пережитого ужаса сломал что-то внутри юноши. — Женя, скажи нам… — пастор чуть склонил голову набок. — Ты сегодня общался с людьми, которые хотят разрушить твою связь с Семьёй. Теми, кто сеет сомнения в твоей душе. Это они сделали с тобой это, верно? Они причинили тебе эту боль? Женя судорожно сглотнул, во рту был солоноватый вкус крови. Горло сдавило, слова застряли комом. Он молчал, глядя в пол, чувствуя, как последние силы покидают его. В толпе кто-то разочарованно вздохнул. Слева кто-то сокрушённо покачал головой, и этот коллективный звук неодобрения ударил сильнее, чем кулак Максима. — Видишь? — пастор даже не повысил тона, но в его мягкости прорезалась пугающая скорбь. — Ложь всегда начинается с маленьких слов, которые мы боимся произнести. Она прячется в тишине и продолжает причинять тебе боль через них. Женя почувствовал, как на глаза наворачиваются горячие, унизительные слёзы, смешиваясь с кровью, засыхающей на щеках. В этот момент физическая боль от избиения и психологическое давление этих взглядов слились в один невыносимый монолит. Ему казалось, что если он не заговорит, его просто раздавит. Он был уверен: его сейчас убьют. Пастор поднял руку, словно благословляя его страх и его боль. — Всё хорошо. Тише… Мы не судим тебя, Женя. Мы любим тебя. Мы лишь помогаем тебе очиститься от того, что мешает тебе дышать. От тех, кто заставляет тебя страдать. Он обернулся к общине, давая знак. — Братья и сёстры, давайте поддержим нашего брата. Выплесните на него свою любовь. Помогите ему выгнать сомнения, которые принесли ему эту боль. И тогда началось. Сначала это был едва слышный шелест, который быстро перерос в многоголосый гул. — Женя, мы любим тебя, — звонко сказала девушка из первого ряда, и в её голосе звенел фанатичный восторг. Ей было плевать на его разбитое лицо, она видела только «спасение». — Мы хотим, чтобы ты был честным, — добавил мужской бас откуда-то из темноты. — Тьма не должна жить в тебе! — Признай её! Отрекись! Голоса становились громче, накладываясь друг на друга, превращаясь в звуковой кокон. Люди сделали шаг вперёд. Ещё один. Круг сузился настолько, что Женя чувствовал чужое тепло и запах пота. — Скажи правду! — Освободи сердце от боли! — Мы ждём, Женя! Мы ждём! Земля уходила из-под ног. Сознание Жени плыло, реальность рассыпалась на фрагменты: белая рубашка пастора, сияющие глаза Лилии, нависшие над ним тени, капли собственной крови на полу. Он вдруг понял с кристальной, ледяной ясностью: они не остановятся. Они будут стоять здесь вечно, пока не выпьют его досуха, пока физическая боль не заставит его разум капитулировать. Пастор оказался вплотную к нему. — Женя, — прошептал он, и его дыхание коснулось уха юноши. — Иногда человек цепляется за старый, гнилой мир просто из страха остаться никем. Но посмотри, что этот мир сделал с тобой. Они бьют тебя, Женя. А мы — мы исцеляем. Если ты действительно хочешь быть частью нас… ты должен произнести это вслух. Он выдержал паузу, заставляя весь зал замереть на вдохе. — Что твои прежние друзья, которые сделали это с тобой… что они тянут тебя в бездну. Что они — твои враги. Отрекись от них, и боль уйдёт. Женя замер. Перед глазами, вопреки воле, вспыхнули обрывки другой жизни: Сашка, вечно лохматый, делящий с ним последнюю пачку сигарет. Кирилл, который сегодня стоял у входа в это здание — растерянный, злой, пытавшийся схватить его за руку… Аня с электронкой. Маша с журналом. «Они бьют тебя» — прозвучало в голове голосом пастора. «Максим бил» — отозвалось в теле. Ему просто нужно было, чтобы это прекратилось. Любой ценой. Пастор ждал. Зал затаил дыхание. Лилия смотрела на него с такой мольбой, будто от его слов зависело её собственное спасение. — Отрекись от них, — выдохнула она, едва шевеля губами. — Отрекись, и наступит покой. Голос Жени сорвался, превратившись в хриплый вскрик. — Я… Он зажмурился так сильно, что под веками заплясали багровые пятна. Он понял, что он там, где ломают людей — морально и физически. Он понял, что он месяц жизни отдал лживой системе, которая требовала его денег, влияния и — Я… — он судорожно глотнул воздух, сплёвывая кровь на пол, и выкрикнул в эту святую, удушающую тишину: — Я вас ненавижу. Это не… это не друзья… сделали… а Максим.... Женя стоял, сжимая кулаки, которые дрожали от боли. Каждый вдох был острее ножа, каждая капля крови на груди казалась дробью, рвущей его изнутри.