Часть 40 Горе

Одним разом это не ограничилось. Скорее, совсем наоборот. Похороны случились на несколько недель позже, чем следовало. Все это знали. Никто, правда, не говорил этого вслух. Были оправдания — задержки службы безопасности, бумажная волокита, мир, всё ещё спотыкающийся о последствия щелчка, — но ни одно из них не было правдой. Правда лежала у Тони в груди: тяжёлая и неподъёмная. Потому что запланировать похороны означало признать, что Питер не вернётся. Означало выбрать дату, в которую надежда официально умерла. Тони не мог заставить себя это сделать. Каждый раз, когда он хотя бы думал попытаться, не проходило и часа, как он уже был пьян. Честно говоря, он справлялся плохо. Совсем, совсем плохо. Тони не чувствовал себя так уже очень, очень давно. Харли был в ярости, когда понял, что происходит. Понял он не сразу. Поначалу Харли тоже ждал — задержался в том подвешенном состоянии, где горе ещё не осело в реальность. Где ты всё ещё ждёшь шагов в коридоре, всё ещё вздрагиваешь, когда открывается дверь. Но принятие пришло к нему быстрее, чем к Тони, а когда пришло, принесло с собой гнев. Харли принял тот факт, что Питер не вернётся. Он понимал, что Питера больше нет. Чего Харли не понимал, так это почему Тони не в состоянии это принять. — Он заслужил похороны, — сказал Харли однажды вечером; голос у него дрожал, а глаза блестели от непролитых слёз. — Ты не можешь откладывать это только потому, что тебе страшно. Только потому… блядь, пап, сделай это хотя бы ради Питера, ладно? Я понимаю, что тебе больно и всё такое, но… пожалуйста, возьми себя, чёрт возьми, в руки. Сделай это хотя бы ради Морган и мамы. Тони не стал спорить. Не стал защищаться. Потому что Харли был прав. Так что похороны случились сейчас. Они скромные. Намеренно такие. Ни прессы, ни спектакля, ни построения Мстителей в шеренгу. Тони отвергает всё, что отдаёт показным. Питер бы это возненавидел. Он всегда сжимался под вниманием, даже когда втайне хотел, чтобы его заметили. Сам день ощущался как предательство. Небо было ясным, солнечный свет струился сквозь деревья мягкими золотыми лентами. Достаточно тепло, чтобы люди снимали пальто. Тони заметил это сразу, и в груди скрутилось что-то горькое. Мир должен был выглядеть неправильно сегодня. Это не должно выглядеть так нормально. Пеппер стояла рядом с ним — спокойная и собранная так, как бывает, когда держишь себя в руках ради всех остальных. Морган стояла между ними: шесть лет, одета в чёрное, крепко сжимает руку Пеппер. Она больше не задаёт вопросов. Тони подозревал, что Пеппер объяснила ей всё мягкими, осторожными словами, которых он сам не смог найти. Харли стоял в нескольких шагах. Не с ними — в последнее время это становилось чем-то привычным. Харли больше почти не бывал дома: он постоянно пропадал у кого-то в гостях, а когда всё-таки был дома, Тони чувствовал, как взгляд мальчика немедленно уплывает к одной конкретной двери спальни. Тони ощущал эту дистанцию как давление на рёбра. А потом он увидел Гарри Озборна. Тот стоял ближе к задним рядам, глубоко засунув руки в карманы пальто; плечи напряжены, будто он готовится к удару. Он выглядит старше, чем помнил Тони, — горе имеет свойство старить людей. У Питера было ещё двое друзей, вспоминает Тони: какая-то девушка и невысокий парень, которые вечно торчали у них до того, как Питер стал Человеком-Пауком. Их здесь не было — и не нужно быть гением, чтобы понять, почему. Они тоже рассыпались. Гарри Озборн, очевидно, нет. Челюсть Тони инстинктивно сжалась. Он знал фамилию Озборн. Знал, какой вес она несёт, знал, что за человек Норман Озборн — или, вернее, кем он был. Тони почти уверен, что Норман тоже рассыпался. Последний раз он слышал имя Гарри произнесённым вслух в новостной сводке: Питер, сфотографированный на вечеринке, с бокалом в руке, рядом с сыном Нормана Озборна. Тогда это разозлило Тони сильнее, чем он был готов признать. Так что да: Тони не любит Гарри Озборна. Он заметил, что Харли его заметил. Между ними проскочила искра — узнавание, облегчение, боль. Что-то сложное и близкое  такое, что не вписывается в рамки обычной дружбы. Пеппер тоже это заметила. — Они близки, — тихо пробормотала она. Тони выдохнул через нос. — Мягко сказано, Пеп. Судя по тому, как плечи Харли едва заметно расслабились, когда Гарри подошёл ближе, Пеппер подозревала, что между ними было нечто большее или, по крайней мере, было когда-то. У Тони прямо сейчас не было сил это распутывать. Он даже не был уверен, что стал бы делать, если бы Харли и правда состоял в каких-то романтических отношениях с отпрыском Нормана, из всех людей на свете. Гроб закрыт. Тони настоял на этом. Он не вынес бы мысли увидеть его открытым — пустым или каким-либо ещё. Его разум и сам заполнял достаточно картин: Питер в три года, в десять, в пятнадцать. Живой. Громкий. Слишком умный для своего же блага. Но Питера нет. Он превратился в пыль прямо у отца на руках. Тони не может остановить гул и шум в собственной голове — они там постоянно. — …Пап? Он издаёт резкий выдох, на секунду зажмурившись. Люди говорят, но Тони толком не слушает. Большинство из них не знало его сына, но, с другой стороны, он сам тоже не знал. Всё это доносится до него будто из-под воды. В конце концов наступает черёд Тони. От этого не уклониться — да он и не должен хотеть уклоняться. Это последнее прощание с Питером. Это отпустить, верно? Он шагнул вперёд медленно, чувствуя на себе тяжесть каждого взгляда. Долго смотрел на гроб, прежде чем заговорить, — будто ждал, что что-то случится: какая-то помеха, чудо, повод этого не делать. Пытаясь забыть, что гроб пуст. Ничего не происходит. Тони всё ещё чувствовал прах Питера на своих руках. — Я долго это откладывал, — наконец сказал Тони, голос был грубым, но ровным. — Потому что планировать означало признать то, что я не был готов признать. Честность повисла в воздухе. — Я думал, если подожду достаточно долго, вселенная это… исправит, — тихо продолжил он. — Я думал, «потом» — это гарантировано. Но это, это, очевидно, было не так. Он тяжело сглотнул. — Питер был умнее меня в пятнадцать лет, — сказал Тони, и слабая, безрадостная улыбка тронула его губы. — Что ужасно несправедливо. Он был храбрее, чем я его когда-либо учил. Добрее, чем я когда-либо показывал пример. Все всегда говорят — говорили, — что Питер был просто копией меня, да? У него была моя внешность, мои мозги, хотя он, наверное, был умнее, чем я когда-либо буду. Но Питер был гораздо больше, чем просто… чем просто моим ребёнком, понимаете? Тони медленно выдохнул. — Я знал его не так хорошо, как должен был, — признал он. — И это моя вина. Я был трусом очень, очень долго. Слова выходили с болью. — Но я знаю вот что, — добавил Тони, и голос у него чуть окреп. — Он имел значение. Он менял людей. Он оставил на этом мире следы, которые не исчезнут только потому, что его больше нет. Он отступил назад. Этого достаточно. Он не мог сказать больше.  Он не заслуживал сказать больше, потому что в каком-то смысле это из-за него Питера не стало. Потом люди задерживаются. Приносят соболезнования. Делятся историями в приглушённых голосах. Тони пожимает руки, кивает, впитывает слова, которые не запомнит, но чувства запомнит. Харли подошёл к нему впервые за весь день, и Гарри был рядом. Тони инстинктивно напрягся, а Пеппер заметила их обоих и шагнула ближе, потянув мужа за собой. — Мистер Старк, — тихо произнёс Гарри. Никакой заносчивости в голосе. Никакого озборновского лоска. Только горе. — Мисс Поттс. Тони кивнул раз. — Гарри. — Я… — Гарри заколебался, потом выдохнул. — Питер был моим лучшим другом. Я просто хотел сказать… соболезную. Вашей утрате. Челюсть Харли сжалась, но он не стал возражать. Пеппер мягко поблагодарила его. Тони выдавил сдержанный кивок. Харли смотрит на Тони, по-настоящему смотрит. — Ты должен был сделать это раньше, — тихо сказал ему Харли. Он не был зол — по крайней мере, не звучал злым. Тони кивнул. — Знаю. Пауза. Тяжёлая, неловкая, неразрешённая, и Тони не хотел ничего, кроме как пойти домой, запереться в мастерской и забыть, что это вообще случилось. Гарри прочистил горло. — Нам пора. Он колеблется, потом добавляет: — Если вам когда-нибудь… что-нибудь понадобится. Тони ничего не обещает. Он только говорит: — Береги себя. Я слышал о твоём отце. Мои соболезнования. Почему-то ему показалось, что он сказал что-то не то: парень просто уходит, не проронив больше ни слова. Хм. Харли задержался на полсекунды дольше, а потом последовал за Гарри прочь. Тони смотрит им вслед, и в груди сплетаются тревога и горе. Он не доверяет Гарри Озборну — ни его имени, ни его истории, — но даже он способен признать вот что: Гарри тоже скорбит. И не только по отцу. Когда кладбище наконец опустело, Тони на мгновение остался один. Гроб унесли. Пространство там, где должен был быть Питер, было огромным и неоспоримым. Тони медленно выдохнул, чувствуя себя не в своей тарелке, ему показалось, что за ним наблюдают. Он повернул голову и увидел знакомую светловолосую женщину, её глаза, красные и остекленевшие, смотрели на него с ненавистью. Сабрина. Тони ушёл, не сказав ей ни слова.

***

Лаборатория закрылась на карантин с тихим, послушным сигналом. Тони не поднял взгляда, когда это случилось. Стеклянные панели сомкнулись, свет потускнел до самого низкого уровня. Мир сузился до стали, голограмм и тихого звона бутылки о металл. Компанию ему составлял Дубина, уже хоть что-то. Морган сегодня у Пеппер. Тони об этом позаботился — позаботился, чтобы она была отвлечена, занята, защищена от этой его версии. Морган не нужно видеть своего отца таким. Она слишком маленькая, чтобы понять, почему её папа-супергерой вдруг стал так себя вести. Тони сидел на краю одного из рабочих столов, плечи сгорблены, галстук давно отброшен, дуговой реактор отбрасывал бледно-голубое свечение на пол. В руке бутылка. Не дешёвка. Никогда не дешёвка. У него всегда были стандарты, разве нет? Он делает ещё глоток. Обожгло, но недостаточно. Тони знал, что они волнуются. Пеппер — с её осторожными взглядами и смягчившимся голосом. Роуди — который ничего не говорил прямо, но всё время находил поводы заглянуть. Даже Стив, державшийся на расстоянии, на которое Тони его не приглашал, и наблюдавший так, будто боялся, что Тони расколется, если дышать неправильно. Харли тоже. Вот это ранило сильнее всего. Тони уставился на дальнюю стену, где в воздухе висела полуготовая схема. Он не помнил, чтобы начинал её. Или чем она должна была стать. Его руки всё равно дёрнулись, мышечная память, жаждущая цели. «Я знаю, как остановиться», — отчётливо подумал он про себя. Это ложь, которую он твердит себе уже не первый день. Речь не заплетается. Он не шатается. Мозг всё ещё работает, по большей части. Слишком хорошо работает, если уж на то пошло. Это не падение, настаивает он про себя. Не как раньше. Тогда он пил, чтобы забыть. Чтобы заглушить страх, шум, вину. Сейчас всё по-другому. Совсем по-другому, правда? Это не станет проблемой, сказал он себе. Не так, как раньше. Лаборатория тихо гудела вокруг. Дубина бездействовал — терпеливый, ждущий команд, которых Тони не даёт. Его взгляд плывёт, расфокусированный, и останавливается на углу рабочего пространства, к которому он не прикасался с самых похорон. Там лежит веб-шутер. Его дизайн. Модифицированный, улучшенный, доведённый до ума, пока не заработал именно так, как хотел Питер. Он планировал снова удивить его новым костюмом, таким, над которым Питер согласился бы работать вместе с ним. Сближающее занятие, или как там однажды предложила миссис Смит. У Тони не хватило духа ни убрать его, ни разобрать, ни додумать ту мысль, что пришла ему в голову, когда он впервые увидел его снова. Грудь сжало. Тони закрывает глаза и снова резко выдыхает. Он подумал о Питере в три года — слишком маленьком, сжимающем игрушку, которая пищала при нажатии; глаза большие, растерянные, ищущие кого-то, кого больше не было рядом. Тони помнил, как подумал тогда: «Не запори». Он всё равно запорол. Сильно. Запорол очень сильно. Он подумал о Питере в пятнадцать — слишком умном, слишком храбром, истекающем кровью в медотсеке, куда Тони вообще никогда не должен был его привозить. О спорах. Терапии. «Почти». Извинениях, которые пришли слишком поздно. Питер горько рассмеялся. «В этом и проблема, пап. Ты никогда не понимаешь. Ты просто всё чинишь. Закидываешь деньгами, или технологиями, или чем угодно. Но вот это починить ты не можешь». Тони ненавидел, что Питер был прав. Он подумал о похоронах. О том, как произнёс имя своего сына вслух и почувствовал, что это может расколоть его надвое. Тони снова поднял бутылку — колеблется. На полсекунды — всего на пол — он подумал остановиться. Убрать бутылку под замок. Позвонить Роуди. Позволить Пеппер увидеть его таким и разобраться с последствиями. Он знает, как остановиться. Он просто не останавливается, потому что не хочет. Бутылка накренилась. Лаборатория оставалась на карантине — безмолвная и запечатанная, — пока Тони пил один, с призраками каждой ошибки, которую не может исправить, и твердил себе, снова и снова, что это не проблема.  Потому что это не так. Пока что, по крайней мере.