Часть 3.2

Жан сделал три размеренных шага назад, скрестив руки на широкой груди и наблюдая за неустойчивым балансированием «новорожденного жеребенка», как он сам выразился. Уголок рта изогнулся в усмешке, в глазах горело темное пламя — голодное, нетерпеливое. Мужчины одобрительно перешептывались, некоторые незаметно поднимали телефоны, чтобы запечатлеть происходящее. — Как мило, — протянул он высокомерно. — Ты что, приняла это за прослушивание в гимнастику, Эмма? Или, может, ты думала, нам будет достаточно посмотреть, как ты изображаешь нервного канатоходца? — Тихий смешок, с издевкой. Медленно расстегнув пиджак, Жан опустился на свободный стул у края стола, развалившись с надменной непринужденностью. Одна лодыжка — на колене. Начищенный ботинок подпрыгивал, пока Жан смотрел на дебакль. — Нет, нет, детка. — Он погрозил пальцем, словно разочарованный преподаватель. — Если ты собираешься стоять на моей мебели, как какой-нибудь уличный артист, то тебе, чёрт возьми, придется выкладываться. Эмма кое-как выпрямилась в полный рост и снова подтянула штаны, держа их. Ноги дрожали. — Я же говорила, что боюсь высоты… — напомнила она. — Чёрт, меня сейчас вырвет… Его ухмылка стала дикой. Свет отразился в злом блеске глаз, когда он наблюдал, как она неустойчиво покачивается. — Вырвет? — произнес он, постукивая пальцами по губам в притворной задумчивости. — Как интересно. — Голос понизился до ядовитого шепота: — Может, боязнь сцены? Жан жестом подозвал официанта, и тот торжественно подбежал с серебряным ведром и поставил на стол. Жан благодарственно кивнул, а затем снова обратил внимание на Эмму, его улыбка стала шире. — Вот тебе и страховка, маленький акробат, — насмешливо произнес он, величественно указывая на ведро. — Пожалуйста. Если хочешь. Только убедись, что при этом будешь развлекать публику. — Повысив голос, чтобы привлечь внимание зрителей, он добавил: — Возможно, нашим гостям понравится перформанс… Ух ты, так они извращенцы. Как ей повезло найти любителей эметофилии. Эмма подняла ведро, ухитряясь прижимать им штаны, чтобы те не упали, а другой рукой захлопала по дну, стараясь исполнять это довольно ритмично. Впрочем, слуха у нее нет. Работала бы она дворником, будь у нее слух? Не-а. Она бы стала суперзвездой. Колотя по ведру, она делала скромные выпады ногами, совершая танец, похожий на ритуальную пляску африканских аборигенов. Тум-ба-ба-тум-ба-ба-БА! Ой… Спортивки просто чуть не упали, так что она выбилась из ритма, отчаянно подхватывая их… Можно было попробовать сопроводить импровизацию звуками рвоты. У шаманов, когда они исполняют грудной звук, это пение очень похоже на звуки рвоты… В комнате раздался смех, несколько мужчин поперхнулись напитками, увидев это нелепое зрелище. Жан же замер на удивление неподвижно — бокал завис на полпути к губам. Медленно, обдуманно он поставил его, не сделав ни глотка, взгляд был прикован к Эмме с пугающей интенсивностью. Когда он наконец заговорил, его голос звучал тихо, но повелительно: — Довольно. Поднятая рука мгновенно заставила всех замолчать. Встав, он приблизился к Эмме и поднял голову, чтобы рассмотреть дрожащую фигуру. Король, смотрящий на разочаровавшего его шута. — Эмма, ты что, считаешь меня дураком? — Каждое слово было пронизано затаенной яростью. — Ты действительно в это веришь?.. — Он презрительно махнул рукой на самодельный ударный инструмент. — Думаешь, этот фарс покроет твой долг? Эмма замерла. Упс. — А что не так? Ну, стоило попробовать. Рука с треском ударила по столешнице, отчего столовые приборы затрещали, а самообладание — раскололось, словно хрупкий лед. Жан прошипел сквозь стиснутые зубы: — Что не так? — передразнил он пронзительным фальцетом, прежде чем снова перейти к своему естественному баритону. — Ты растрачиваешь мою щедрость этой детской пантомимой! Он указал на свой карман, где лежала ключ-карта. — Последний шанс, Эмма. Либо ты начнешь развлекать нас по-настоящему, либо я аннулирую твой выигрыш. Решай быстрее. Минута на размышления. Эмма взгрустнула. — Эээ… Не, подожди. Я хочу мою квартиру. Но… кажется, ты ставишь мне невыполнимые условия, ты так не думаешь? Я понятия не имею, чего от меня ждут... Я правда особо не умею петь и танцевать, но я очень старалась, честно… Хлоп-хлоп ресницами. Наверное, если ненакрашенные, то не работает… На мгновение в его темных глазах мелькнуло подобие жалости, но быстро угасло под натиском черствого прагматизма. Жан резко выдохнул через нос, с намеренной силой постукивая по карману. — Невыполнимые условия? Дорогая, я просил элементарной компетентности. Стриптиз. Чувственный танец. Подползи ко мне на коленях и как следует поблагодари. — Он неопределенно указал на ожидающую толпу. — Вместо этого ты устраиваешь дилетантский час в психиатрической лечебнице. — Ах, — выдохнула Эмма. — Стриптиз? Настоящий? Реально? Но я не умею танцевать стриптиз! Вообще-то этому учатся! Я просто дворник. Я не танцую. Он приподнял одну бровь, усмехнувшись. — Тогда считай это первым уроком по продвижению по карьерной лестнице. Любой навык можно освоить при правильной… мотивации. — Его взгляд многозначительно опустился к нагрудному карману, а затем вернулся к испуганному выражению лица. Скрестив запястья за спиной, он начал, словно профессор, читающий лекцию недалекому студенту: — Выгни спину. Проведи руками по волосам. Возьмись за край этой ужасной толстовки так, будто действительно хочешь ее снять. Даже уборщик знает, как себя вести, когда от этого зависит зарплата. Из него вышел бы ужасный стриптизер, не так ли? Выгни спину, проведи руками по волосам, возьмись за край… Ну какой же это стриптиз? Из тени кто-то пробормотал: — Боже, Жано, просто стащи ее уже оттуда! Эмма сузила глаза, сжала ведро, которое всё еще обнимала, и покосилась на крикливую выскочку. — Стащить меня? С какой стати? Зачем я тебе там, внизу?? Жан даже не стал смотреть на крикуна. Всё внимание было сосредоточено на Эмме. Он опасно улыбнулся. — Вот оно. Люблю эту искру, этот дерзкий огонь. Будет так приятно его погасить. Он хочет, чтобы ты была здесь, потому что вблизи представление гораздо интереснее. — Жан протянул руку. — Дай мне ведро. — Не просьба. Приказ. — Давай упростим. Тебе не обязательно быть профессиональной танцовщицей. Тебе просто нужно желание. А сейчас ты прячешься за этим ведром, словно за щитом. Спускайся. Эмма крепче обняла ведро. — Э… Мне здесь нравится. Я… я буду танцевать… Спину выгнуть, задницу выпятить, кофточку задрать… Я справлюсь. Но мне нужна музыка, а то иначе я чувствую себя глупо. Жан долго смотрел на нее, выражение его лица было нечитаемым. Затем он улыбнулся. — Музыка. Конечно. Какая оплошность. Каждому выступлению нужен саундтрек. Он вытащил из внутреннего кармана смартфон, большой палец заскользил по экрану. Жан не спрашивал о музыкальных предпочтениях, не советовался. Просто выбрал песню и нажал «воспроизвести». Медленная, чувственная, насыщенная басами аренби-композиция начала заполнять комнату, звучание было дорогим и гипнотическим. Он положил телефон на стол, громкость была ровно настолько высокой, чтобы доминировать в пространстве, но не чрезмерно. — Вот. Ну что ж… Эмма начала переступать ногами. Делать это в паре с ведром было психологически комфортней. Она представила, что ведро — партнер. Виляя задом и извиваясь, она изображала танец. Она старалась! Когда штаны упали до щиколоток, она просто перешагнула, оставляя их лежать на столе. Ну упали и упали. Все и так уже видели ее хлопковые брифы. Жан с хищным вниманием следил за неуклюжими па. Другие мужчины одобрительно кричали, но его молчание было громче — напряженная атмосфера между ними сгущалась. — Лучше, — сухо пробормотал он, подойдя ближе и проведя кончиком пальца по ее голой икре. — Но всё еще слишком много мыслей. — Его ноготь слегка скользнул по внутренней стороне бедра. — Танец — это не движения бедрами, маленькая мышка. Это растворение. Резко отступив назад, он сел, вульгарно раздвинув ноги. Достав футляр с ключ-картой, он поднял его двумя пальцами. — Покажи мне, что ты это хочешь. Она даже не особо и хотела. Она просто не хотела упускать шанс, потому что знала, что до конца жизни будет мучить себя «а что, если бы?..». Танцуя, Эмма всё думала, что с ней не так… Не в смысле, какого чёрта она творит, продавая себя за материальный объект. А в смысле, почему она никак не может станцевать красиво и соблазнительно… Это странно. Она словно какой-то асексуальный робот. Даже обидно. Ведь она… ну, любит секс. И потом до нее дошло. Она не возбуждена. Вот вообще. Если бы она возбудилась, то могла бы что угодно им станцевать. Она не возбуждена. Она смущена, она боится, ей неловко и стыдно. Но она продолжала двигаться, надеясь, что аппетит приходит во время еды. — Скажи мне что-нибудь пошлое, Жан, — потребовала она, играя с краем толстовки во время танца. Он, усмехаясь, перекатил между пальцами ключ-карту, словно фокусник, готовящийся к трюку. Его голос зазвучал греховно: — Как тебе это, принцесса? Прямо сейчас пятнадцать пар глаз прикованы к твоим отчаянным движениям. Каждый мужчина здесь представляет, как снимает с тебя эту потрепанную тряпку, как ты ахаешь, когда прохладный воздух касается твоей обнаженной груди. Но вот что самое грязное — все они знают, что чем ближе я поднесу этот чертов ключ, тем шире раздвинутся твои бедра. Вот почему ты там наверху дрожишь, как текущая сука, вместо того чтобы уйти. Потому что в глубине души?.. — Он медленно облизнул губы, его взгляд прожигал ее глаза. — Тебе нравится быть нашей жадной маленькой выставочной пони. Мужчины одобрительно закричали. Продолжая плавно двигаться в ритме, Эмма усмехнулась. Неплохо-неплохо. — А тебе нравится покупать женщин, Жан? Его ухмылка исчезла, сменившись ледяной неподвижностью, которая заставила комнату замолчать быстрее выстрела. Ключ-карта замерла в его руках. Он поднялся и приблизился снова. — Эмма, я не покупаю женщин. Я покупаю послушание. И прямо сейчас ты доказываешь, насколько дешево продается твое — прыгаешь на моем столе в дешманском нижнем белье и торгуешься, как портовая проститутка. Он резко вдохнул, словно впитывая ее стыд, а затем прошептал: — Настоящий вопрос в том… нравится ли тебе, как сильно возбуждается твоя пизда, когда я тебя унижаю? Эмма нагнулась, отставила ведро и оттянула ворот, чтобы дать некоторый вид на бубсы. Под толстовкой у нее была простая майка, но не было лифчика. — Старайся лучше. Когда в поле его зрения попало обнаженное декольте, у него дернулся мускул на челюсти. Дыхание почти незаметно прервалось, слегка кроша маску ледяного презрения. С намеренной медлительностью он протянул руку и зацепил пальцем растянутый вырез майки, потянув вниз, пока из-под ткани не показался один розовый сосок. — Лучше? — насмешливо переспросил он, жестоко скручивая ткань между пальцами. — Посмотри на себя — никакого бюстгальтера, как у какой-то шлюхи из подворотни, выпрашивающей внимание. — Другой рукой он резко сжал обнаженную попку, наслаждаясь потрясенным вздохом. — Ты просто подтверждаешь то, что мы все подозревали: что под этим колючим видом скрывается отчаянная маленькая любительница членов. Она повиляла задом под музыку, пока его ладонь была на ягодицах. — Молодец. Уже лучше. Только отпусти, ты мешаешь мне танцевать. Хотя он и расслабил одну руку, высвобождая, другая крепче вцепилась в выпуклость ягодиц, пальцы собственнически впились в них, и он издал мрачный смешок. — О, я тебе не мешаю, детка. — Он потирал кожу ладонью в такт музыке. — Я дирижирую. Чувствуешь? — Его хватка на мгновение усиливалась с каждым выделенным словом. — В этом разница между тем, чтобы дрыгаться, как пьяная студентка... и танцевать для мужчин, которые имеют значение. — Он провел ключ-картой по обнаженному бедру, словно ножом, оставляя за собой мурашки. — Не отставай. Эмма усмехнулась и продолжила извиваться. Она выпрямилась, покачивая бедрами — хотя теперь уже с меньшей координацией из-за его властной хватки. Ткань задиралась всё выше с каждым движением, обнажая подтянутый живот. Капелька пота стекла по виску, когда Эмма выпятила грудь и позволила рукаву сползти наполовину вниз по плечу в расчетливой неосторожности. Его пальцы напряглись на ягодицах, ногти впились в тонкие хлопчатобумажные трусики; он отвечал на извилистые движения бедер силой и напором. — Посмотри на себя, — выдохнул он, проводя ключ-картой вверх, чтобы зацепить край толстовки, приподнимая еще выше и обнажая пупок. — Ты выступаешь с неохотой, в то время как твое тело умоляет о внимании публики. — Рука, покинув ягодицы, сжала талию. — Вот тебе музыка, Эмма, — звук пятнадцати расстегивающихся молний. Кажется, это работало. Он отпустил ее — и она дошагала до чьего-то напитка в бокале. Подняв бокал, сделала несколько глотков крепкого алкоголя. Потом — стакан с водой запить горечь. И всё это — стараясь танцевать. Она вдруг почувствовала бурлящую в ней энергию розово-фиолетового цвета. Полутьма, чувственная музыка, похотливые взгляды пятнадцати мужчин… Она их не считала, но Жан, видимо, знал количество. Эмма затанцевала, прикрыв глаза, получая удовольствие от энергии, страсти, своего тела и тепла. Она сняла толстовку и откинула подальше. Она не знала, куда та приземлилась. В бездну. Остались лишь кеды, носки, трусы и майка. В комнате все затаили дыхание, когда ткань пронеслась по воздуху. Кажется, что-то разбилось неподалеку… Ах, пофиг. — Наконец, — прохрипел Жан. — Огонь, который, как я всегда знал, в тебе есть, теперь виден всем. Он двинулся вдоль края стола, пока она покачивалась в такт с непринужденной уверенностью. Сняв с десертной тарелки клубнику, он медленно откусил кусочек, наслаждаясь вкусом, а затем предложил ей остальное. — Вот. Для тебя. Ты это заслужила. Вокруг раздался одобрительный ропот. Кто-то прибавил громкость музыки ровно настолько, чтобы она соответствовала нарастающей жаре. Эмма нагнулась, глядя в его глаза. Высунула язык и лизнула его пальцы, обхватывая губами надкушенную ягоду. Взяв сладость в рот, Эмма отстранилась и продолжила танцевать. Она не спешила глотать, демонстративно посасывая, словно соску. Темные глаза Жана вспыхнули. Он завороженно наблюдал, как она ласкала клубничку ртом, втягивая щеки, — откровенная, непристойная мимика. Медленно, обдуманно, он поднес свои блестящие пальцы к губам. Это действие было электрическим, безмолвным подтверждением перемирия, которое они только что заключили в слюне и сахаре. Он едва заметно кивнул мужчине, находящемуся ближе всего к оставленному телефону. Музыка изменилась на что-то более медленное, тяжелое, атмосферное — томный, блюзовый гитарный рифф, который окутал их, словно дым. Смена музыки органично влилась в смену настроения и состояния Эммы. Алкоголь горячил кровь, воспалял, туманил разум. И музыка обволакивала и двигала тело в расслабленном ритме. Эмма чувствовала себя уверенней и беспечней. Двигаясь под новые звуки, она взяла край майки и слегка приподняла, обнажая живот. Она наконец проглотила сочный плод и облизала губы. Пристальный взгляд Жана проследил за движением языка, его собственные губы неосознанно приоткрылись. Атмосфера среди собравшихся мужчин заметно изменилась — телефоны забыты, сигареты тлеют в пепельницах. Некоторые подались вперед, сжимая в руках стаканы с напитками, другие же с нетерпеливым беспокойством ослабили галстуки. Один из боссов открыто и бесстыдно поглаживал себя через брюки. Одобрительные возгласы и грубые комментарии разносились по комнате. В глазах Жана промелькнуло самодовольное удовлетворение. Эмма продолжала двигаться, чувствуя себя королевой этого вечера, этого ресторана, этого здания… Она ласкала свое тело, гладила, задевая ткань, смещая ее, открывая больше кожи. И ласкала свои соски сквозь тонкий трикотаж. По комнате прокатился вздох, когда ее пальцы нежно поглаживали выступающие соски. Стаканы нервно звенели о столы. Два босса протянули по купюре третьему… Придя в себя, Жан хрипло сказал: — Какая быстрая ученица. Скажи, Эмма… — Он протянул руку и провел кончиком пальца по обнаженным ребрам. — Ты возбуждаешься от прикосновений к себе перед незнакомцами? Или ты жаждешь только моего взгляда? Эмма усмехнулась. Дерзко подняв майку и оголив грудь для всех, она сказала: — О нет, вы нужны мне все, мальчики. — Она подмигнула — всем и никому конкретно. Казалось, мир на мгновение замер, а затем разразился оглушительным ревом тестостерона и одобрения. Комната взорвалась. Воздух пронзил свистки, за которыми последовали оглушительный топот ног и звон бокалов. Мужчины встали, некоторые выкрикивали грубости, другие просто смотрели, завороженные. Жан не двигался. Не ликовал. Стоял совершенно неподвижно посреди хаоса, словно статуя изо льда и похоти. Его темные, пожирающие глаза были устремлены исключительно на нее. Дикая улыбка медленно завладевала его губами. Он поднял руку — простой жест, который, как ни удивительно, прорезал какофонию. Шум стих, сменившись томным гудением. Поддержав молчание, наслаждаясь своей властью и позволяя ей наслаждаться той властью, которую она только что обрела, он затем начал хлопать. Не громкие аплодисменты остальных, а медленный, размеренный ритм. Каждый хлопок был точным, уважительным и всё более устрашающим. Закончив хлопать, он снова достал футляр из нагрудного кармана — и с помпезностью положил на отполированную столешницу к ее ногам. — Условие выполнено, — сухо констатировал он с тоном окончательности. — Квартира твоя. Музыка продолжала звучать. Но Эмма остановилась, глядя на ключ от ее квартиры. Она опустила майку, прикрыв грудь. И посмотрела Жану в глаза. — Хорошо. Спасибо. Они смотрели несколько секунд друг другу в глаза, не моргая. Но в конце концов она озорно усмехнулась, прикусила губу и сняла майку через голову, отбросив куда подальше. — Тогда это надо отметить! — Она затанцевала более энергично и весело.