1980.

Школьные дни в забытой богом тайге тянулись с унылой, тягучей обыденностью. Костя, головная боль для собственных родителей и учителей, снова чуть не встрял на учет — на этот раз за разгромленный в ходе драки мужской туалет на втором этаже. И вот теперь, под гнетом семейных скандалов и отцовских угроз порки — батя сидевший военный, для него даже убить раз плюнуть, — ему приходилось в подобии спокойствия терпеть бесконечные зимние будни. Ему едва стукнуло восемнадцать. Юноша, считавшийся вожделенной мечтой почти всех местных девчонок, грезил о том, чтобы поскорее уехать в город после выпуска и выучиться на кинолога. Мысли о личной жизни казались ему сейчас пустой тратой времени. Куда ближе были пацанские посиделки на пронизывающем ветру, с шелухой от семечек в карманах потертой кожаной куртки, с леденящей пальцы бутылкой в руках и неизменными подворотами на штанах, открывающими щиколотки. — Я вот останусь в поселке, — Ваня, один из немногих друзей Кости, сплюнул в сугроб слюну, горькую от табака. — Нафиг мне ехать куда-то. Я, считай, везде сгнию. — Хорош ныть, — Костя толкнул его в плечо, хруст снега под подошвами берцев взвыл в морозном воздухе неожиданно громко. Их бедокурящая компания, вопреки здравому смыслу, снова решила испытать судьбу и свернула на заснеженную тропу, ведущую через лес. Тот самый лес, где за последние месяцы бесследно пропали трое детей. Тот самый лес, на опушках которого местные, крестясь, клялись, что видели меж вековых стволов призрак Черного гаража. Места, из которого Костя чудом выбрался живым несколько лет назад и о котором с тех пор не проронил ни слова правды. На любой вопрос о том, что же он видел, юноша лишь бессмысленно хмурился и твердил заученную, как молитву, фразу: «Не помню, хоть убейте». Но это была удобная, отточенная ложь. Потому что никому и никогда он не мог рассказать подлинный ужас того вечера. Ни смрад ржавчины и плесени, ни кромешную тьму, ни то, что он мастурбировал при виде детских, обезображенных тел, где в полумраке угадывалось темное пятно крови. Он не мог признаться, что сидел в гробовой тишине, слыша, как она, багровая капля за каплей, стекает с подвешенного на мясной крюк тела и падает на бетонный пол, и звук этот навсегда врезался в его память, слившись с собственным стыдом. Именно поэтому он молчал. Даже думать было страшно о том, что бы с ним сделали, узнай кто-нибудь об этой порочной тайне. — Ну а че? Я уже сидел, меня со сроком никуда не возьмут, — Ваня пинает ногой комок слежавшегося снега, и тот с сухим хрустом рассыпается по протоптанной ими же тропинке. — Бошкой надо было думать, — причмокнул губами второй, самый старший в их компании, которого все дружески звали Якорем. Он тоже сидел — только не за воровство, как Ваня, а за убийство. — Ты на моем примере уже понять мог, что хорошо не кончишь, если на нары попадешь. — Да знаю я. Вся эта свора ему давно опостылела. Убийца, вор, насильник, двое живодеров — и он. Костя, которого уже подташнивало от собственных друзей. Костя, который старательно отрицал простую истину: ничем от них он не отличался. Возможно, именно поэтому так с ними и спелся. Казалось, все останется на своих местах. Его мечты, его нездоровые мысли, которые он научился ловко прятать даже от самого себя, — все это оставалось при нем, как сросшаяся с кожей грязь. До окончания школы — чуть меньше года. Он покинет эту кошмарную деревушку в глухой тайге, рванет к своей будущей жизни и наконец-то забудет о том, что приключилось с ним в детстве. Или так ему хотелось верить. Но постоянству не было суждено длиться вечно. Душный, пропахший пылью мела и старыми партами кабинет вдруг накрыла волна свежего, чужеродного аромата — сладковатых импортных духов. Учительница с натянутой, уставшей улыбкой встречала вошедшую девушку, которая стеснительно перебирала пальцами лямку портфеля. Костя смотрел на нее заворожённо, даже не заметив, как сосед по парте боднул его в плечо, уже подначивая на пошлую шутку или, что хуже, на начало травли. Они обожали травить новеньких. Особенно девчонок. Но юноша не слышал. Он, не отрываясь, смотрел на нее с восхищённым трепетом, будто перед ним было не просто скромное создание в опрятной белой блузке, мягко облегающей стан, не в строгой юбке-карандаше, изящно огибающей бедра, и не блондинка с двумя тугими косами, лежащими на плечах. Перед ним, в этом затхлом захолустье, стояло живое, хрупкое и невероятное произведение искусства. — Садись с Филимоновым, — кивнула учительница в сторону последней парты, где, уронив голову на сложенные руки, мирно посапывал очередной дружок из банды Тихонова. Она шла, не поднимая глаз, но всем робким существом ощущая на себе его пристальный взгляд. Когда она проходила между рядами, почти касаясь его парты, он непроизвольно втянул носом воздух. Шлейф свежести — стиральный порошок, тонкие ноты духов и что-то неуловимо теплое, сама кожа — ударил в голову, заставив сердце дрогнуть, а Тихонова сглотнуть. — Ты че, уснул, собачник херов? — Ваня щелкнул пальцами прямо перед его глазами, и Костя вздрогнул, морщась от резкого вторжения в свои мысли. — Рот закрой, — рявкнул Тихонов, отводя руку приятеля и снова замирая в прежней позе. Его массивная спина, казалось, нависала над партой. На столе лежала пустая, чистая тетрадь и несколько ручек. Весь урок прошел словно в густом тумане. Время потеряло четкие границы. Костя то и дело, под предлогом что-то поправить, оборачивался назад. Его взгляд неизменно находил ее за последней партой. Он видел, как она, слегка склонившись, водит карандашом по синему блокноту. Тихий скребущий звук, который он, конечно, не мог слышать на расстоянии, его воображение дорисовывало само, и от этого в горле пересыхало, заставляя сглатывать пустоту. После того случая в гараже — а было ему тогда двенадцать, он только перешел в седьмой класс и еще смел строить планы, не омраченные тенью, — он дал себе железный обет: держаться подальше от девчонок. О каких увлечениях могла идти речь? Он не чувствовал к ним ничего, кроме отчуждения и смутной тревоги, и был благодарен тем временам, когда был одинок. Но в декабре все изменилось. *** Оказалось, что это было не так опасно. Любить. Испытывать симпатию к такой девчонке, как Ошана. Она была гордостью своей семьи, дочерью учительницы иностранных языков и известного ученого, любила рисовать и ненавидела громкую музыку. Ее изворачивало от запаха курева, перегара после алкоголя и пота. Косте пришлось изрядно попотеть, чтобы избавиться от насмешек своих друзей и принять собственные чувства. Нет, он не говорил ей об этом напрямую. Они вообще не очень уж часто общались. Но для него было достаточно одного лишь взгляда, лишь мимолетного намека на ее голос где-то за углом школьного коридора, чтобы уже начать ругать себя за любые возможные мысли. — Да позови ты ее уже на свидание, — Якорь усмехается, опираясь спиной о стену, пока они с Тихоновым мирно покуривали в мужском туалете, который все таки восстановили после погрома и драки Тихонова. — Тебе легко говорить, — брюнет вытаскивает сигарету изо рта, выдыхая клуб дыма, — Вот позову я ее на свидание, а дальше что? — Ну… Все как у людей, — снова усмехнулся, опуская голову, — Букетики, секс, любовь и дети. — Ага, если бы я еще в поселке остался — возможно. Зачем девчонке жизнь рушить, если я все равно уеду, а она здесь будет жить. — Ты говоришь прям как взрослый мужик, — Якорь скидывает бычок в мусорное ведро у стены и хлопает друга по плечу, — Всю жизнь один так проживешь. Костя усмехнулся уголком губ, чувствуя, как в груди засвербело неприятное чувство. О, это одиночество было ему так близко и приятно, пока не появилась Ошанка. И все бы могло быть иначе — он мог бы позвать ее на свидание, они бы полюбили друг друга и жили счастливо. Только вот детская травма и осознание ужаса собственных мыслей мешали этому не меньше, чем их разные взгляды на будущее. Выйдя из затхлого, пропахшего стылым табаком и сыростью школьного туалета, Костя инстинктивно шарахнулся в сторону, прижавшись спиной к холодным кафельным стенам первого же поворота. В дальнем конце коридора, залитом тусклым светом из окон, стоял объект его немого обожания в окружении подружек. — Ты видела, как он на тебя смотрит? — рыжая Лисецкая, одна из тех, чья красота в этой школе была притчей во языцех, кокетливо шептала Ошане через плечо. Насмешка ее дополза до юноши сквозь гул толпы. — Видно же, что втюрился по уши… — Перестань, — ласковый, но твердый голос Ошки обрывал подругу на полуслове. Она лишь комично махнула рукой. — Еще мне мальчиками голову забивать. — Ну-ну, — вторая девушка, идущая чуть позади, хмыкнула себе под нос. — Любишь ты мальчишек за нос водить. — А вот и не правда, — парировала Ошанка, и в ее голосе зазвучали такие легкие, почти даже невесомые нотки беззаботности, которые заставили сердце Кости сжаться. Это был звук обычной, здоровой жизни — жизни, в которой для него не было места. — Тогда почему тебе Филимонов не нравится? Посмотришь — хороший мальчишка. Очень даже симпатичный. — Мне другой нравится. Костя, затаив дыхание, чуть высунулся из-за угла, ловя каждое слово. Ни для кого не было секретом, что вокруг новенькой, появившейся в школе всего пару недель назад, уже вился рой поклонников — небольшой, но весьма настойчивый. Тихонов не ревновал. Ну, может, лишь чуть-чуть, легким едким уколом где-то под ребрами. Она не давала поводов, и мысль о том, что с кем-то другим, нормальным и неиспорченным, ей будет куда лучше, отчего-то даже согревала его изнутри, оставляя на душе лишь тихую, смиренную грусть. — А кто? Скажи! — настаивала рыжуха, и в ее голосе звенело азартное любопытство. — Не скажу. — Голос Ошаны прозвучал тихо, но отчетливо, и в нем слышалась уже не девичья шутливость, а какая-то особенно хрупкая осторожность. Она чуть повернула голову, и ее взгляд, скользнув по стене, будто на секунду коснулся Тихонова, царапая. — Он итак подслушивает. *** Холодный воздух, чистый и колкий, приятно обжигал щеки, но внутри наоборот все пылало. Сердце стучало где-то в горле, заставляя Костю невольно приподниматься на цыпочки — то ли от пронизывающего мороза, то ли от этого глупого, щемящего волнения. Прямо у ноги раздался резкий, оглушительный хруст снега. Тихонов опустил глаза и встретился с ее взглядом. Карие, теплые и чуть удивленные. Она пришла. Даже не верится. — …Привет, — произнесла Ошана, слегка приподняв одну бровь. В голосе слышалось смущенное любопытство. Костя откашлялся, беспомощно покачиваясь на месте. Она казалась такой хрупкой и крошечной рядом с его грузной фигурой, и в этом контрасте была особо странная прелесть. — Привет, — пробормотал он, шмыгнув носом и засунув руки поглубже в карманы кожаной куртки, пряча напряженные кулаки. — Как… с учебой? — Нормально, — кивнула она, ее дыхание превратилось в легкое облачко пара. — Куда идем? — На озеро могу сводить. Оно недалеко. — Можно. Ошанка улыбнулась одними уголками губ, покрасневших от мороза. И, не говоря больше ни слова, легко ступила следом, пока Тихонов, сбивая с пути комья снега, уже зашагал к заветной просеке, ведущей к озеру. Тишина между ними то и дело нарушалась хрустом снега под ногами и гулким биением его собственного сердца. *** Учеба в вузе закончилась. Шесть лет пролетели, как один затяжной, туманный день — незаметно, и Костя так и не сумел до конца вытравить из памяти образ родного поселка и немую клятву, данную самому себе в его смрадных подворотнях. А вот о девушке, которую все-таки бросил, уехав в столицу и оставив здесь, в тайге, — одну, с разбитым сердцем и своим же пустым обещанием вернуться, — он уже не помнил. Теперь он — старший лейтенант Константин Владимирович Тихонов. Он вернулся следователем, ответственным за дело о пропаже детей в местном лесу. Каждый раз, останавливаясь перед разыскной доской, где на него смотрели бездонные глаза с фотографий пропавших детей, он чувствовал не ужас, а холодную, стальную решимость. Желание найти того, кто это сделал, было единственным и всепоглощающим. Он все забыл. Забыл тот мрак, что всю школьную жизнь провел у него под сердцем тяжелым, тлеющим грузом. Забыл то, из-за чего пророчил себе вечное одиночество. Теперь у него была работа, о которой он мечтал. Дело, которым он теперь дышал. Холодная, безмолвная тайга встретила его, все еще молодого, но уже с проседью у висков и казенной уверенностью в плечах, распахнув ледяные объятия. Не стало людей из прошлого, тянувших на дно. Не стало тех мучительных мыслей, что разрывали душу. Не стало никого, кто мог бы его отвлечь. Так он думал. Его пригласили в школу провести инструктаж по безопасности для младших классов. Он так давно не видел эти желтоватые в трещинах стены, так давно не вдыхал этот специфический запах мела, старого дерева и детской суеты. Не ступал за порог места, где когда-то каждый день был пропитан скукой, от которой сводило зубы. И уж точно он так давно не видел ее. Девушка, которая теперь сидела на стуле у учительского стола, уверенным, спокойным голосом объясняла что-то у доски. Девушка, превратившаяся в женщину — сдержанную, сосредоточенную, лишенную ее прежней воздушности и невинности. Когда он вошел в кабинет, то даже не сразу ее узнал. Спутанные блондинистые пряди, когда-то ниспадавшие на плечи, были коротко острижены и собраны в тугой, строгий пучок. Лицо, которое он помнил живым и открытым, теперь наполовину скрывали очки с массивной оправой и толстыми линзами. Училка как училка. Вот только духи… Этот тонкий сладковатый аромат, едва уловимый в воздухе, смешавшийся с запахом мела и пыли, ударил в память, точно обухом. Он мгновенно перенес мужчину на шесть лет назад. Туда, где в душном классе впервые пересеклись их взгляды. Где он, запинаясь, позвал ее на замерзшее озеро. Там они молча расстались под густым, беззвучным снегопадом, который похоронил все, что могло бы у них быть. И в душе, с выстроенными им же бетонными стенами, что-то болезненно дрогнуло и потеплело — почти забытый шрам напомнил о себе. Он явно не ожидал встретить ее здесь, хотя знал, что она останется в тайге, в этом треклятом поселке. И даже несмотря на это внезапное, дикое ликование, прорвавшееся сквозь толщу лет, Константин вел себя безупречно: строго, сдержанно, по-служебному четко. Ни один мускул на его лице не дрогнул, не выдавая бурю, разбуженную внутри. А она его не узнала. Профессиональный, слегка отстраненный взгляд скользнул по его форме, задержался на лице без тени былого узнавания и вернулся к детям. Просто еще один чужой мужчина в погонах. Мент ментом — будет создавать видимость бурной деятельности, слушая Кино в отделе милиции, потягивая коньяк и закусывая сушеной рыбкой. Мужчина вернулся в участок в немом разочаровании, которое было куда горше, чем он мог предположить. Он швырнул тяжелую папку с бумагами на письменный стол, устало плюхнулся в кресло и закрыл лицо ладонями. Ему уже двадцать четыре. Он взрослый, уверенный в себе мужчина, старший лейтенант с перспективами. Привлекательный, как говорили некоторые. У него есть дело всей жизни, карьера, которая неумолимо идет вверх. Он оставил свое прошлое в этой самой тайге, похоронил его под слоем протоколов и служебных обязанностей. Костя так искренне в это верил. Так почему же эта женщина так зацепила его? Прошло шесть долгих лет — не мудрено, что она его не узнала. Тихонов и не смел надеяться на иное. Если бы он тогда знал, какой осколок боли вонзится в женское сердце, развернись он и уйди под ночным снегопадом. Если бы мог представить, как она будет рыдать навзрыд, судорожно сжимая пальцы, и как откинет в сугроб те самые, нарванные им с риском для жизни с клумбы сумасшедшей бабки, первые подснежники. Может, тогда все сложилось бы иначе. Но история не терпит сослагательного наклонения. Дверь кабинета скрипнула. Вошел Доронин, напарник Тихонова и его новый начальник, с кружкой дымящегося кофе в руках. Он направился к своему столу, шумно переставляя стопки дел, лишь через пару мгновений заметив странную напряженность подчиненного. — Сынок? Ты чавой задумался? — проронил он с привычным деревенским растягиванием гласных, отпивая глоток обжигающего заварного. Тихонов резко помотал головой и откинулся на спинку стула. — День выдался тяжелый, — его голос, некогда юношеский и срывающийся, теперь огрубел и пропитался легкой хрипотцой от частого, слишком частого курения. Он перебрал несколько папок на столе, пытаясь зацепиться взглядом за что-то — за даты, фамилии, маршруты патрулей. Но внутри все еще сидела та же тяжесть, что и в школе. И странное дело — ему было не так больно думать о том, что когда-нибудь она могла выбрать кого-то другого. Эта мысль даже приносила какое-то горькое облегчение. Гораздо хуже, невыносимее оказалось другое — быть никем. Превратиться в ноль, в пустое место в чужой биографии. Оказаться забытым оказалось куда сложнее, чем быть отвергнутым. *** За сутки Тихонов с напарником обошли и обзвонили, кажется, полпоселка. Они допросили каждого мужчину с хоть каким-то намеком на неблагонадежность, всех водителей местного автобуса, а школьную администрацию подняли на уши так, что директриса, кажется, поседела на глазах. И все было впустую. Ответ всегда был один: никто ничего не видел, не слышал, не знает. Словно Ошану, как и тех детей до нее, поглотила сама проклятая земля. Слухи поползли мгновенно, обрастая леденящими кровь деталями. Стали шептаться, что маньяк, устав от детей, переключился на взрослых. Молодая женщина, учительница, пропала так же бесшумно и внезапно, а поиски начались с подозрительной, почти панической быстротой. Но Костя сомневался. Это был не тот почерк. Зачем тому, кто годами оттачивал свой ужас на детях, вдруг менять жертву? Слишком рискованно и нетипично. Вымученное годами чутье подсказывало — это всего лишь попытка замести следы. Первые подозрения, конечно же, пали на бывшего мужа. Оказалось, он недавно заезжал в поселок — мрачный, неразговорчивый тип. Но алиби оказалось железным: укатил обратно в город за несколько часов до того, как Ошану видели в последний раз. Еще одна тупиковая ветка. Тихонов не опускал руки. Его даже не цепляла теперь мысль о том, что она успела побывать замужем и развестись — на фоне пропажи это было пустым, ничтожным фактом. Единственное, что имело значение, — найти. Живую. Даже если ее глаза, встретившись с его, так и останутся пустыми, без искры узнавания. Даже если они больше никогда не перекинутся и словом. Сейчас он, тяжело дыша, вместе с группой измученных добровольцев пробивался сквозь бурелом вдоль знакомой до боли лесной тропы. Этот лес прочесывали уже сто, если не тысячу раз. Земля была истоптана до грязи, каждый куст осмотрен. Но они не находили ничего, ни клочка ткани, ни следов борьбы, ни капли крови. Только тишину, густую, как патока, и равнодушный холод тайги. — Константин Владимирович, — один из добровольцев, парень лет двадцати с обветренным лицом, окликнул Тихонова, с усталостью в голосе. Костя развернулся к нему, оторвав взгляд от бесконечной снежной пелены. — Мы уже все проверили. На опушке — пусто. — Ищем дальше, — резко, почти грубо выпалил Костя, не оставляя места для дискуссий. Многие в группе уже внутренне смирились, потеряли ту надежду, что заставляет искать живого среди мертвой тишины. И только Тихонов продолжал надеяться. Погруженный в водоворот собственных мыслей, он не заметил, как отбился от группы. Дорога, точнее, едва заметная тропка, завела его в самую чащу, под сень вековых елей. Их могучие, темные кроны сомкнулись над головой, словно свод забытой даже Богом церкви, погрузив все вокруг в глубокий мрак. Воздух пах хвоей и промозглым снегом. Чувство, знакомое с детства, сдавило виски — ты загнан, потерян, в ловушке. Лес не изменился. Тихонов остановился, осмотрелся. Темнота висела непроглядным пологом, и лишь узкий луч фонаря, который он судорожно сжимал в замерзшей руке, прорезал ее, выхватывая из небытия корявые стволы да черные провалы между ними. Стояла не просто тишина, а мертвое безмолвие. Лишь где-то на краю леса глухо ухала сова, и звук этот лишь подчеркивал блядскую давящую тишь. Даже привычный шорох еловых ветвей был поглощен морозом. Хруст собственных шагов по насту звучал оглушительно, заставляя вздрагивать и лихорадочно водить лучом по заснеженным буреломам, выискивая то, что, он знал, может прятаться в тени. Взрослый мужик, вроде, а так леса боится. Точно маленький мальчишка. Еще один взгляд, брошенный вглубь чащи, заставил его кровь остановиться. Сердце, замершее на мгновение, тут же рванулось в бешеную, болезненную гонку, ударяя по ребрам. Он даже не сразу осознал, что увидел. Показалось? Игра света и тени в таежной глухомани? Черный гараж встречал его с приоткрытой железной дверью. Она зияла в темноте, будто вход на светский раут, где за столом собрались твои старые знакомые, готовые разделить с тобой, бедолагой, стопочку пшеничной. В висках застучало. Перед глазами всплыла кровавая пелена, а в ушах поднялся назойливый, мерный звук. Казалось бы — капанье воды. Но этот был совсем другим. Тише, глуше. Знакомым до тошноты. Тихонов сделал глубокий, судорожный вдох, и морозный воздух обжег легкие. Это был он. Тот самый Черный гараж, о котором в поселке и по сей день шептались, как о живом существе. Воспоминания о нем, казалось, были навсегда стерты, похоронены под слоями затхлых лет. Но теперь они возвращались потоком, как вспышки больной, лихорадочной памяти. Он приблизился. Скрип ржавых петель под дуновением ветра звучал точно похоронным маршем. Костя толкнул дверь плечом, тут же подняв фонарик. Сука, и вот именно в этот самый миг прибор предательски замигал и погас, погрузив все в абсолютную слепящую тьму. Он не успел рассмотреть ничего, лишь недовольно, почти зверино цокнул языком. Раздумий не было. Мужчина шагнул за порог. Его окутала сырость. Знакомая, въедливая, пропитанная запахом старого пота, землистой гнили и окислившегося металла. Воздух был густым, его приходилось проглатывать. Тихонов сморщился, пытаясь физическим усилием отринуть накатывающие видения, которые уже стучались в виски. И тогда перед глазами, в непроглядной черноте, возник размытый силуэт. Фигура, неестественно вытянутая, висящая под потолком. Мужчина резко моргнул — видение исчезло. Но в животе, глубоко внутри, заныла тупая, спазмирующая боль, а дыхание стало частым и поверхностным. Нет. Нет, нет, этого не может быть. Он отчаянно трясет фонарик, бьет его ладонью по корпусу, пытаясь встряхнуть севшие батарейки и заставить тусклый луч снова пробить тьму. Все впустую. В шорохе собственных шагов и резком шелесте дутого милицейского кителя с нашивкой на груди он вдруг явственно различает чье-то тяжелое, хриплое дыхание. Оно граничило со скулением, как у собаки, попавшей под колеса и доживающей последние секунды в агонии. Снова вглядывается в густую темноту гаража — ничего. Слышит, но не видит. Тихонов резко отступает на несколько шагов, протягивая руку вдоль холодной, шершавой стены. Пальцы скользят по влажному бетону, вызывая мурашки отвращения. И вот он — ржавый выключатель. Щелчок раздается оглушительно громко. Одинокая лампочка под потолком, затянутая паутиной, вспыхивает тусклым, желтоватым светом. Взгляд Тихонова прилипает к дальней стене. Глаза расширяются, челюсть немеет, рот приоткрывается в беззвучном, захлебывающемся крике. Блядь. На стене — она. Женское тело, залитое темными потеками крови, прибитое к бетону за запястья толстыми гвоздями. Забитыми наживую. Из рваных ран на ладонях медленно, с чудовищной неспешностью, сочатся алые капли. Голова бессильно опущена на грудь, скрывая лицо за спутанной, слипшейся от крови гривой волос. Вдох. Выдох. Воздух режет легкие как стекло. Это она. — Ошанка? — его собственный голос звучит чужим, хриплым шепотом и тут же тонет в смраде гаража, не получая ответа. Костя делает судорожный шаг вперед, но ноги вдруг, как, сука, назло, становятся ватными. И тогда из глубин памяти, из самого нутра, поднимается знакомое, давно похороненное чувство — тягучая, позорная боль внизу живота, за ней волна неконтролируемого, чудовищного возбуждения, а в горле встает давящий ком. Нет. Он не может. Этого не должно повториться. Только не с ней. Мужчина зажал рот ладонью, глухо рыча сквозь стиснутые зубы, пытаясь подавить подступающий рев. Шаг. Еще шаг. Он двигался, пока не оказался в нескольких сантиметрах от ее искалеченного тела. Запах — медный, сладковатый и тяжелый — ударил в нос. Вид крови, густой и темно-алой, точно такой же, как в ту зимнюю ночь в детстве, заставил сглотнуть. Его взгляд скользил по изуродованным ладоням, намертво прикованным к стене ржавыми гвоздями, вонзившимися в живое мясо. На лбу выступила холодная испарина, смешиваясь с оседающей пылью, поднявшейся от сквозняка. И тогда женщина, будто почувствовав его присутствие, медленно, с нечеловеческим усилием подняла веки. Он ахнул, задохнувшись. Глаза были залиты запекшейся кровью. Рот был превращен в чудовищную, растянутую от уха до уха гримасу, разорванную тупым предметом, оставившим клочья разодранной кожи. С раздробленного носа непрерывной тонкой струйкой сочилась алая влага. Сознание поплыло, как в густом тумане. Кровавая пелена застилала зрение, когда он опустился перед ней на корточки, вглядываясь в то, что осталось от ее лица. Изуродованное, обезображенное, но все еще ее лицо. Из растерзанного рта вырвался тихий, хриплый скул — последние силы уходили на едва заметное подрагивание головы. Его женщина. Та, которую он тайно обожал целый год, о которой грезил в самые темные ночи и которую был готов отпустить с миром, лишь бы в ее глазах светилось счастье. Контроль рухнул, как подточенная льдина. Член болезненно напрягся, пульсируя в такт бешеному стуку сердца, а в горле встал горький, спазмирующий ком. Все смыло — настоящее, долг. Тихонов снова был тем мальчишкой в Черном гараже, что испытал жгучий, постыдный восторг при виде искалеченной плоти. Тяжело, с присвистом вдохнув воздух, густо пропитанный запахом крови и смерти, он одним резким движением сорвал с головы теплую кубанку, не отрывая взгляда от закатившихся, невидящих глаз женщины. Ей уже не помочь. Так он думал. Так пусть она хоть на мгновение снова станет его. Она не может сопротивляться. Не отобьется, не позовет на помощь. Оша едва ли может мычать. Тихонов наклонился к ее шее и с животной силой впился зубами в холодную, липкую кожу. Он почувствовал, как под ним все тело женщины — последнее, что в ней оставалось живого, — содрогнулось в предсмертной судороге. Она не могла вырваться, лишь издала хриплый, захлебывающийся звук, перешедший в гортанный, жалобный рык. И от этого ему стало лишь приятнее. Теплая волна признания накрыла с головой. Он знал это с того самого раза. С самого начала, ебаный урод, это знал. Знакомый восторг затмил ужас. Он — садист. Неисправимый садист. И все эти годы воздержания, бегства, лжи самому себе… Вот чем закончилось его молчаливое покаяние. Рука, будто сама по себе, опустилась к промежности, сжимая себя через грубую ткань зимних штанов. Дышать становилось все тяжелее, каждый вдох обжигал легкие, а внизу живота тугая, скручивающая боль нарастала, превращаясь в невыносимое давление. Он впился зубами сильнее, до хруста — чувствуя, как тонкая преграда кожи и мышц поддается. В рот хлынула теплая, солено-медная струя. Костя жадно проглотил. Это не казалось ему чем-то ужасным. Это было естественно. Его слух ласкало это предсмертное скуление, эта абсолютная, божественная власть над беззащитным телом. Ее сердце, слабо и редко бьющееся где-то под его губами, вот-вот должно было остановиться. Костя снова впивается в ее шею с нечеловеческой силой. Его рот сполна наполняется теплым потоком, кровь заливает подбородок, стекает на воротник куртки, оставляя алые пятна. Он рвет плоть, пережевывая ее — она оказывается жесткой, волокнистой, не такой вкусной, как он думал. Поднимая глаза, он видит, как алая струя бьет из рваной раны на стену, а женщина в последнем, бессильном порыве дрожиь в предсмертных конвульсиях, и глаза, налитые кровью, выкатываются из орбит. Он опять глотает. Проглатывает кровь, смешанную с кусками плоти, и хищно, даже машинально, облизывает губы. Сознание отключено. Его не заботит, как это выглядит со стороны, насколько это чудовищно и нечеловечно. Да и могло ли что-то волновать его сейчас? Женское тело затихает. Конвульсии сменяются редкими подрагиваниями, а затем и полной неподвижностью. Тихонов, торопливо, почти суетливо, начинает отрывать ее руки от стены. Гвозди с глухим скрежетом выходят из древесины, оставляя на ржавом металле клочья кожи и мяса. Это сложнее, чем он думал — слишком много плоти остается на железных штырях. Но опускаться до того, чтобы обгладывать и их, — это уже слишком. Голова женщины бессильно падает на грудь, спутанные волосы, сбившиеся в кровавый колтун, тяжело свисают следом. Костя, с неожиданной, почти бережной аккуратностью, укладывает еще теплое тело на холодный бетонный пол. Его пальцы уверенно находят застежку на своей куртке, расстегивая. Ее тело под одеждой — ландшафт истязания. Бледная кожа в сетке порезов, из которых медленно сочится алая влага. Куртка отбрасывается в сторону, и его руки уже тянутся к своей ширинке, к напряженному, пульсирующему бугру в паху. Но сначала он стаскивает с ее ног колготки. Она была одета просто, по-рабочему, видимо, застигнутая убийцей после уроков. Колготки, грязные и порванные, летят на пол. Следом за ними — окровавленное, измятое нижнее белье, испачканное в пыли и мокрой земле. Теперь ничего не мешает. Она оказалась очень податливой. Худощавое, легкое тело не сопротивлялось, когда он раздвинул ее руки в стороны, сорвал пуговицы с блузы и грубо оттянул ткань, обнажив бледную, испещренную царапинами кожу груди. Мужчина опустил ладони на ее бедра, стоя на коленях, и притянул к себе безжизненный торс, подстроившись поудобнее. Дрожащими пальцами он навел свой член к ее половым губам. Осторожность диктовалась не заботой о мёртвой, а той лихорадочной дрожью, что колотила его изнутри. Интересно, как она трахалась со своим бывшим мужем? Кровь, сочившаяся из его рта, падала тяжелыми каплями на изорванную, грязную одежду, пока Тихонов нависал над постепенно остывающим телом. Резкий, решительный толчок — и он вошел почти на всю длину. Его собственный гортанный стон смешался с булькающим звуком, поднявшимся из его переполненной кровью глотки. Было ли ей хорошо? Один толчок, второй, третий. Медленно, методично, впиваясь окровавленными пальцами в ткань юбки, он входил в нее, в тишине гаража отдавался шелестящий скрежет — звук, с которым ее тело волочилось по холодному бетону. Шум их движений, скрип его брюк, тяжелое дыхание, наполнял железные стены, создавая интимную симфонию. Налившийся кровью член рвал оцепеневшие ткани. Костя, столько лет сковывавший эту темную слабость, теперь не сдерживался. Жалость, если она и придет, нахлынет позже. Она его любила? Тихонов наклонился ниже, к ее лицу — точнее тому, что от него осталось. Взгляд упал на кровавое месиво, зияющее на месте рта. Не думая, не рассуждая, не пытаясь даже одернуть себя словами «мужик, это слишком», он прильнул губами к холодной, липкой плоти, пропитанной запахом крови, разложения и желудочного сока. Язык Кости скользнул по разорванным краям, исследуя этот отталкивающий, но пьянящий вкус, игнорируя собственные рвотные спазмы. Так состоялся их первый и последний поцелуй — тот, которого никогда не могло быть при жизни. Лейтенант ускорил темп. Тело не выделяло смазки, каждый новый вход давался с мучительным трудом. Член болезненно терся о сухие, неподатливые стенки, заставляя его стискивать зубы от смеси боли и нарастающего, неконтролируемого напряжения. Блядь. Слишком туго. Мысли отключились. Разум сдал позиции, передав бразды правления голодному, первобытному садизму. Он вытащил член, отстранившись на миг. От дикого, животного жара, в который его бросило это соитие, все тело покрылось липким потом. Белая рубашка прилипла к жилистой спине, став мокрой и тяжелой. Что бы она сказала, почувствовав этот запах? — мелькнула в голове безумная, отщепенская мысль. Как у любого милиционера при исполнении, особенно в глухой тайге, где закон не писан, а из-за любого закоулка может выскочить свора одичавших шавок, у Тихонова на поясной сумке всегда висел выкидной нож. Даже сейчас, с торопливой, лихорадочной ловкостью он выудил его, лезвие с коротким, сухим щелчком блеснуло в полумраке. Дрожащей от возбуждения рукой он поднес острие к ее промежности. Первый надрез — вдоль, почти не глядя. Затем, видя, как темная гуща крови тут же хлынула на бетон, он вонзил лезвие глубже, проведя вторую линию. Алая волна брызнула фонтаном, и Костя, не в силах сдержать дрожь, просунул два пальца внутрь раны, проверяя, достаточно ли теперь простора, достаточно ли скользко. Нож со звоном упал на пол, его звук потерялся в хлюпающем гуле. Удостоверившись, он затем вошел снова. Теперь — да, это было иначе. Кровь обволокла его плотным саваном, стекая по напряженным венам члена, заливая кожу, впитываясь в грубую ткань брюк. Толчки стали глубже, увереннее, уже без прежней мучительной сухости. Он слышал, как хлюпает и чавкает кровь. Слышал, как рвутся остатки слизистой, как внутренности превращаются в кровавую вонючую кашу. И это заставляло его вдалбливать ее в бетон с новой, яростной силой, преврщая последние следы хоть какой-то его личности в безликую плотскую пустоту. Что бы сказал тот Костя, безумно влюбленный в свою Ошку, глядя на то, что творит сейчас он сам? Тихонов вновь приник к мертвому телу, уткнувшись лицом в холодную грудь. Свободной рукой отодвинул окровавленный край блузки, обнажив посиневший сосок. Губы, липкие от крови и слюны, прильнули к нему, оставляя грязные отпечатки на истерзанной коже. Сладковато-медный запах смерти впился в ноздри, оседая в легких густой и бархатистой пленкой. Он даже не осознал, как оргазм накрыл его, так внезапно, сокрушительной волной, вырвав из глубины сдавленный стон. Он кончил прямо внутрь, теплая сперма смешалась с еще не высохшей кровью, сочащейся из развороченной промежности. Казалось, наваждение должно было иссякнуть вместе с этим выбросом. И оно действительно схлынуло. Но не подернутое тишиной и пустотой, а оглушительным, леденящим душу осознанием. Оно обрушилось на него, как удар тупым предметом по затылку. Внезапная ясность была ужаснее любого бреда. Перед ним лежал не просто труп. Лежала Ошанка. Ее тело, изуродованное, оскверненное им. Перегрызенное горло, вспоротая промежность, кровавое месиво вместо лица. Тихонов попятился, спотыкаясь о собственную куртку. Ноги стали ватными, земля ушла из-под ног. Картинка в голове замигала, как плохой фильм: кровавая лужа у ее ног — и тут же, резким переходом, снежный пейзаж поселка. У ворот школы идет она. В пушистой шубке, в шапке с помпоном, из-под длинной юбки мелькают черные сапожки. Живая. Та, которую он должен был найти и спасти. *** Доронин с глубоким, усталым вздохом отложил толстую папку с делом о пропаже молодой учительницы, исчезнувшей около трех недель назад. Его взгляд зацепился за уголок фотографии из ее паспорта, чуть высунувшейся из-под стопки бумаг. Все в участке, да и в поселке, помнили, как в юности Тихонов за ней ухлёстывал. Словно пес на привязи, ходил за ней по пятам, а потом так же резко исчез, уехав в город. Потому-то Доронин и не удивлялся, видя, как Костя в последние дни беспробудно пет, запираясь в своём кабинете. Старый милиционер думал, что понимает эту боль: знать, что та, которую ты когда-то любил, пропала в тайге без вести, и не суметь ее найти, не суметь защитить. Он даже представить себе не мог, насколько тяжело на самом деле приходилось его напарнику. Ведь Тихонов свою любимую нашел. И эта находка обернулась тем, что было в тысячу раз страшнее самой мучительной потери. Ему пришлось совладать не с горем, а с чудовищем внутри себя. И он проиграл.