Часть 7

Гарри уже был на ногах — слишком рано, слишком тревожно, слишком много мыслей о предстоящем занятии по рунам и ритуалистике. Он терпеть не мог ощущение, что может выглядеть неподготовленным. Особенно перед теми, кто однажды станет сильнейшими магами своего поколения. Утро, которое началось не так уж мягко, сразу же обозначило свои контуры — серый свет пробивался сквозь щели в шторах, оставляя бледные полосы на полу, а воздух в комнате всё ещё хранил тяжёлую дремоту. Гарри проснулся первым, хотя его внутренний будильник никогда не был надёжным союзником; сегодня он сработал, подгоняемый нервным напряжением, которое уже успело укорениться в груди. Дадли, как всегда, спал мёртвым сном. Его массивное тело покоилось на кровати, издавая ровное, глубокое дыхание, похожее на работу старого механизма. Гарри попытался сначала по‑человечески подходом — мягко, почти деликатно, понимая, что любые резкие звуки здесь бесполезны. Он чуть наклонился. — Дадли, вставай… — тихо тронул его за плечо, ощутив под пальцами плотную ткань пижамы и мягкое тепло спящего тела. В ответ — нечленораздельное бурчание, что-то вроде «ммфф… уйди…», сопровождаемое вялым движением руки, пытающейся отмахнуться от раздражителя. Дадли перевернулся на другой бок, натянув одеяло выше — к самому подбородку, словно пытаясь защититься наступающего дня. Гарри закатил глаза. Ну конечно. Он молча вышел в ванную, и его шаги — лёгкие и уверенные — эхом отозвались в тишине пустого коридора. Пластиковый стакан, стоявший на раковине, был холодным на ощупь, и Гарри набрал воды, позволив струе течь до тех пор, пока поверхность не задрожала от избытка. Вода была ледяной — как раз то, что нужно. Он вернулся обратно в спальню, держа стакан на уровне груди, и, не колеблясь ни секунды, одним уверенным движением опрокинул содержимое прямо на голову Дадли. Влага растеклась по волосам, впиталась в подушку и одеяло, просочилась внутрь — резкий, отрезвляющий холод. В комнате повисло мгновенное напряжение. — Вставай. Скоро занятие. Нам же говорили — до поздна не сидеть. Ребята вот-вот придут, — произнёс Гарри, и его голос был ровным, почти сухим, лишённым какой-либо эмоции раздражения — только деловая необходимость. Дадли взвыл, как раненый барсук — глубокий, низкий звук, переходящий в недовольное сопение и ворчание, — но Гарри уже не слушал. Его внимание переключилось на другое, на то, что давно уже пульсировало в голове. Сегодня — руны и ритуалистика. Сегодня — партнёры, которые будут смотреть на него. Сегодня — шанс показать, что он не просто «племянник своей целеустремленной тёти», не просто мальчик с необычной родословной, а кто-то, кто достоин места среди них. Каждая деталь сегодняшнего занятия имела значение. Каждый жест, каждая фраза, каждое движение руки при начертании рун должны были быть безупречными. Он не позволит себе выглядеть слабым. Не позволит ошибиться. Не позволит, чтобы кто-то запомнил его провал. Поэтому он уже полностью собран: волосы хотя и торчат в стороны, как всегда, но глаза ясные, взгляд острый, а движения быстрые и точные. Он спускается в гостиную, где воздух ещё хранит запах утренней прохлады, и как раз в этот момент дверь открывается — без предупреждения, без лишнего шума. Входят Драко, Тео и Блейз — свежие, ухоженные, будто не дети, а маленькие наследники древних родов, что, впрочем, было правдой. Одежда сидела на них безупречно, даже в такой ранний час они излучали ту врождённую уверенность, которую Гарри уже привык замечать, но каждый раз это вызывало в нём смешанные чувства — от уважения до лёгкой зависти. Драко первым поднимает взгляд — серые глаза цепко скользят по фигуре Гарри, и на его лице мелькает лёгкое удивление: Гарри уже здесь, бодрый, собранный, раньше всех. Это было необычно, но приятно. Тео кивает коротко, оценивающе — его взгляд задерживается на мгновение дольше, чем нужно, но это не было знаком враждебности, скорее, привычкой анализировать всё вокруг. Блейз улыбается уголком губ — лениво, но тепло, словно он уже знает, что день сложится удачно. Гарри делает шаг вперёд. — Доброе утро, — произносит он ровно, но в голосе есть что-то… стальное. Не вызов и не угроза, а тихая уверенность, которая не требует доказательств. И троица отвечает почти хором — каждый по-своему, но одинаково уважительно. Драко бросает короткое «утро», Тео добавляет лёгкий наклон головы, а Блейз произносит что-то неразборчивое, но дружелюбное. Хорошее начало дня. И Гарри это чувствует — глубоко внутри, где обычно гнездится тревога, сейчас царит спокойствие, почти торжественное предвкушение. Он готов. Он справится. Гарри провёл их в гостиную — шаг уверенный, но внутри всё ещё дрожит лёгкое волнение перед занятиями. Однако картина, что открылась перед ними, мгновенно сбила серьёзность. Это было утро взрослых, которые вчера перебрали с огневиски или чем-то покрепче, и оно явно было не самым добрым. На диване сидели Северус Снейп и тётя Петунья Дурсль. Северус — бледный, как призрак, с глубокими тенями под глазами, одной рукой держится за виски, словно пытаясь удержать голову на месте, другой медленно помешивает кофе, который, судя по всему, был его единственным спасением. Петунья — удивительно спокойная, но тоже с видом человека, который слишком поздно лёг и слишком рано встал, её чай остывал в руках, пока она смотрела в пустоту. Драко наклонился к Гарри, почти касаясь плечом. — Отец с утра такой же замученный был, — прошептал он, едва сдерживая ехидство в голосе. — Я слышал, как он бормотал что-то про «непростительные ошибки молодости». Гарри почувствовал, как уголки его губ предательски дёрнулись. Он едва удержался, чтобы не расхохотаться вслух, и прикусил губу, сдерживая смех. — Они вчера все часов до двух сидели, — так же тихо ответил он, понизив голос до шёпота. — Хотя… я не уверен. Мы же вчера уснули прямо в саду, когда звёзды уже начали бледнеть на рассвете. И вот тут Гарри увидел, как Драко моментально краснеет — яркий румянец разлился от ушей до шеи, заливая даже кончики его бледных пальцев. Вчерашний вечер всплыл в памяти слишком ясно: Драко, который сначала бодро рассуждал о древних рунах и их магических свойствах, потом начал клевать носом, а в итоге уснул, прислонившись к Гарри плечом, будто это было самым естественным в мире. Его голова мягко легла на плечо Гарри, дыхание стало ровным и глубоким, и Гарри не решился пошевелиться, чтобы не разбудить его. Блейз Забини тихо хмыкнул, заметив яркий румянец на лице своего друга. Его тёмные глаза блестели от едва скрываемого веселья. Тео Нотт поднял одну бровь, но промолчал — он всегда умел наблюдать и собирать информацию молча. Драко попытался сохранить достоинство, выпрямив спину и вздёрнув подбородок, но получилось… ну, по-детски мило. Его попытка выглядеть серьёзным и невозмутимым провалилась, когда он начал нервно теребить манжету своей рубашки. — Я… я просто устал, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону камина. — День был долгий. И вообще, эти руны… они высасывают энергию. Гарри едва не улыбнулся шире, чувствуя, как тепло разливается в груди. Он видел, как дрогнули ресницы Драко — тот вспоминал, как Гарри аккуратно поправил ему плащ, закутывая его плотнее, чтобы тот не замёрз в ночной прохладе. Северус медленно поднял глаза на вошедших мальчишек — его взгляд двигался с трудом, словно каждый миллиметр движения причинял физическую боль его воспалённым глазам. — Тише, — произнёс он хрипло, голос звучал как скрежет гравия. — У некоторых… голова. И я бы предпочёл, чтобы она осталась на моих плечах, а не взорвалась от вашего шума. Петунья фыркнула, но сдержанно, прикрывая рот рукой, чтобы не усиливать его страдания громким звуком. — Я предупреждала, — сказала она, отпивая чай с видом полного превосходства. — Но мужчины никогда не слушают советов женщин, особенно когда речь идёт о количестве выпитого. Драко тихо шепнул Гарри, наклонившись почти вплотную к его уху: — Он выглядит так, будто готов убить нас за громкое дыхание. Смотри, как он сжимает чашку — ещё немного, и она треснет. Гарри кивнул, сдерживая смех, который уже щипал его горло: — Лучше не проверять. Давай просто тихо сядем и будем надеяться, что сегодняшние занятия пройдут без взрывов. И всё же в этом утре было что-то тёплое. Домашнее. Почти семейное. Запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом чая Петуньи, утренний свет мягко струился через окна, и даже головная боль взрослых казалась частью уютной рутины. Гарри вдруг понял, что не хочет, чтобы это мгновение заканчивалось. Дадли появился на лестнице так, будто его вела не сила воли, а сам воздух. Его шаги были тяжёлыми, но в то же время какими-то неестественно плавными, словно он плыл сквозь утренний полумрак, ещё не полностью проснувшись. Пряный, густой запах имбирного чая тянулся по дому мягкой, тёплой нитью, обволакивая каждую комнату, проникая в щели и заставляя даже стены казаться более уютными. Этот аромат, с нотками корицы, гвоздики и имбиря, был таким насыщенным, что, казалось, его можно было потрогать рукой. И Дадли, ещё сонный, с растрёпанными волосами, торчащими в разные стороны, с покрасневшими от сна глазами, буквально плёлся за ним, как зачарованный, не в силах сопротивляться этому притяжению. Он остановился на последней ступеньке, тяжело опершись на перила. Пальцы вцепились в дерево, которое было слегка влажным от утренней прохлады. Он моргнул несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд, протёр глаза кулаком, сбрасывая остатки сна — и замер на месте, словно наткнулся на невидимую стену. Перед ним открылась сцена, от которой даже самый угрюмый человек, даже тот, кто потерял всякую веру в добро, улыбнулся бы. Солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески, рисовал на полу длинные золотистые полосы, словно кто-то разлил жидкое золото. В центре этого света, на старом, потёртом ковре с восточным узором, сидел Гарри, скрестив ноги по-турецки, и рядом с ним — Драко, Тео и Блейз. Их позы были расслабленными, почти ленивыми, но в каждом движении, в каждом повороте головы чувствовалась выученная с детства грация — та самая, что свойственна детям старинных магических родов, для которых изящество и осанка были не просто манерами, а второй натурой. Перед ними на низком столике стояла большая керамическая тарелка, расписанная под хохлому, полная пряников, исходящих паром. Золотисто-коричневые, с глянцевой глазурью, посыпанные сахарной пудрой и маленькими кусочками цукатов. И мальчишки… вплетали их в узоры. Но это было не то, что мог представить себе обычный человек. Они не просто хаотично раскладывали их по тарелке — они выстраивали их с пугающей сосредоточенностью, будто это были не пряники, а рунические символы, требующие высочайшей точности и глубокого смысла. Каждое движение было выверено: Драко поправлял расположение пряника на миллиметр, Тео что-то шептал, водя пальцем над сладким хаосом, а Блейз, нахмурившись, сравнивал их узор с листком пергамента, испещрённым древними знаками. Свет из окна падал на них так удачно, что казалось: это не дети, а маленький совет магов, собравшийся на рассвете для великого таинства. Тени от их фигур плясали на стене, создавая причудливые силуэты. — Это что вы делаете? — пробормотал Дадли, ещё наполовину во сне, голос был хриплым и сонным. Блейз медленно поднял на него глаза — ленивые, тёмные, почти чёрные в этом свете, и блестящие, как полированный обсидиан. — Ритуал подготовки к уроку, — произнёс он с такой абсолютной, непоколебимой серьёзностью, с таким каменным лицом, что Дадли на секунду поверил. Но уголки губ Блейза едва заметно дрогнули. Он сдерживался изо всех сил, пытаясь сохранить маску загадочного волшебника, но смех уже рвался наружу. Гарри, улыбаясь, вытянул руку и протянул Дадли пряник. Он был ещё тёплым, и от него пахло мёдом и ванилью. — Это называется завтрак, — спокойно сказал он. — Мы просто… тренируемся. Пытаемся понять, как расположение сладостей влияет на восприятие утренней руны. Считается, что сладкие узоры привлекают удачу. Драко фыркнул, поправляя идеально уложенную прядь светлых волос, которая ниспадала на лоб. Его тон был язвительным, как всегда. — Если Северус увидит, что мы вплетаем пряники в руны, он нас всех… превратит в хомяков и заставит чистить котлы до конца года. Он осёкся на полуслове. Потому что Северус уже видел. Северус Снейп, который пережил слишком много за одну жизнь и тем более за это утро. Он сидел в глубоком кожаном кресле у камина, держась за виски, словно его голова была наполнена раскалёнными иглами, которые ввинчивались в мозг при каждом звуке. Тёмные, сальные волосы падали на лицо, скрывая бледную кожу, глаза были прищурены до узких щёлочек — и в этом взгляде, направленном куда-то в пустоту, читалось всё: глубокая, всепоглощающая усталость, острое сожаление о вчерашних посиделках с друзьями и тихая, почти молитвенная мольба о тишине. Казалось, что любое движение воздуха причиняет ему боль. Петунья стояла рядом с ним, наливая ему из фарфорового чайника дымящийся чай. Она не сюсюкала, не суетилась вокруг него, не причитала — просто действовала спокойно, уверенно, с чёткостью человека, который знает, что делает. Её движения были отточены годами ведения хозяйства. Она была его союзником в быту, практичным и надёжным, как он — её проводником в странном, пугающем, но одновременно завораживающем магическом мире. — Северус, — сказала она мягко, но без излишней нежности, — выпей. Это поможет. Он принял из её рук чашку, кивнув ей благодарно — коротко, по-дружески, по-товарищески. В этом молчаливом жесте было больше признательности, чем в сотне слов. — Если вы… ещё хоть раз… громко засмеётесь… — начал он низким, угрожающим шёпотом, похожим на шипение змеи. Гарри, Драко, Тео и Блейз переглянулись. В их глазах заплясали смешинки. И, конечно же, они рассмеялись. Тихо, почти беззвучно, зажимая рты ладонями, но всё равно этот смех, раздирающий их изнутри, был слишком громким для страдающего зельевара. Северус закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла и, похоже, начал беззвучно молиться всем богам магического и немагического мира. Дадли, наконец, решился и тяжело сел рядом с Гарри на пол, крякнув от неудобства. Он взял один из самых красивых пряников, покрытых белой глазурью, и откусил кусок. Его лицо тут же просияло, а глаза расширились от удивления. — Ого… это вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Потому что их делала тётя Петунья, — заметил Гарри с лёгкой усмешкой. — А не ты. Если бы ты их пёк, они были бы похожи на подошву от ботинок. — Эй! — возмутился Дадли, но в его голосе не было ни капли злости. Это было скорее привычное, давно забытое возмущение, ритуал из детства, который они оба теперь вспоминали с улыбкой. Драко наклонился к Тео, понизив голос до заговорщического шёпота, будто обсуждал план свержения правительства: — Он всегда такой по утрам? Гарри, не дожидаясь ответа Дадли, ответил за него, весело сверкнув глазами за очками: — Хуже. Гораздо хуже. Он мог не разговаривать до обеда, если ему не давали бекон. Дадли ткнул его локтем в бок, но сделал это скорее для вида, чем от обиды. Он улыбался — по-настоящему, широко, открыто, как человек, который наконец-то нашёл своё место в этом мире. Пока мальчишки снова вернулись к своему занятию — вплетали пряники в смешные, замысловатые узоры, обсуждали предстоящие занятия по древним рунам и яростно, но беззлобно спорили, кто сегодня точно ошибётся первым и кто лучше всех понял символ «ансуз», — атмосфера в гостиной становилась всё теплее. Пахло мёдом, чаем и деревом от горящего камина. Петунья, закончив с чаем, бесшумно вернулась на кухню, чтобы приготовить ещё тостов. Северус сделал ещё один глубокий, успокаивающий вдох, словно пытаясь впитать в себя это спокойствие и заменить им головную боль. Дети смеялись, но уже тише, щадя его измученные нервы. Дадли окончательно проснулся и теперь сидел, скрестив ноги, жуя уже второй пряник и яростно споря с Блейзом о том, какой пряник вкуснее: с корицей или с мятной начинкой. Этот спор, глупый и детский, был наполнен такой жизнью и теплотой, что даже хмурый Северус, краем глаза наблюдавший за ними из-под полуопущенных век, позволил себе едва заметную тень улыбки. После этого громкого и шумного завтрака, когда тарелка опустела, а чайник был выпит до дна, они, собрав свои рюкзаки и свитки с рунами, направились к выходу. Теперь им предстояло идти к учителю по рунам, которого для них наняла тётя Петунья. Учитель был старым, эксцентричным профессором, и занятия с ним всегда были полны неожиданностей, но после такого тёплого утра даже перспектива изучать сложные вязы древних символов казалась им увлекательным приключением. После шумного завтрака, когда чашки с чаем опустели, а тарелка с пряниками превратилась в хаотичное нагромождение крошек и обрывков некогда искусно выложенных фигур, мальчишки нехотя, но с ощутимой внутренней собранностью привели себя в порядок. Тётя Петунья, с характерной для неё деловитой мягкостью, собрала посуду, бросив короткий, но тёплый взгляд на компанию, и направилась к раковине. Северус, осушив вторую чашку чая и обретя некоторое подобие человеческого облика, поднялся с кресла, одёргивая мантию. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах уже не было той безнадёжной усталости, что царила здесь полчаса назад. — Если вы думаете, что пряничные руны хоть как-то подготовили вас к сегодняшнему занятию, — произнёс он ледяным тоном, который, впрочем, был лишён настоящей угрозы, — то вы глубоко заблуждаетесь. Мистер Малфой, поправьте галстук. Мистер Нотт, уберите крошку с воротника. Вы идёте к Антону Фридриху фон Бергу, а не на прогулку в парк. — Но Северус, все учителя же договорились жить в одном доме у наставника Грея, там же сделать обучающую базу для наших детей, — проговорила Туни, — или что-то успело измениться за одну ночь. — Нет, мы сейчас камином переместимся в дом Грея, но у Антона есть своё личное крыло, стоящее отдельно от общего особняка. Просто этот эксцентричный человек любит уединение, а Грей и уединение — это не совместимые между собой понятия, — ухмыльнулся Снейп и шагнул к камину. Переместившись в поместье Грея, ребята попали сразу в объятия Оливии, которая их покрутила, повертела, обняла и сказала, что они очень милы. Забрав Петунью, она сбежала к Нарциссе, которая начнёт обучать её этикету, выходу в свет, поведению высокородной леди и всему, что должен знать аристократ. Политикой и генеалогией с ней и с детьми будет заниматься Люциус.