Часть 18

В гостиной поместья Малфоев царила глубокая, почти осязаемая тишина. Единственным звуком, нарушавшим это безмолвие, было тихое, ритмичное потрескивание дров в камине. Языки пламени танцевали, отбрасывая на полированные стены тёплые, мерцающие блики, которые, казалось, дышали в такт сгущающейся атмосфере. В отражении оконных стёкол мелькали причудливые тени, создавая иллюзию движения в неподвижном мире. Петунья Дурсль сидела в глубоком кожаном кресле, её руки были плотно сжаты на коленях до побеления костяшек. Лицо её, обычно хранившее маску надменного равнодушия, было напряжено, но взгляд её серых глаз был необычайно твёрд и решителен. Она больше не была той испуганной женщиной, что когда-то боялась даже упоминания о магии, той, что отвергала свою сестру и всё, что с ней связано. Теперь перед ней стояла цель, ради которой она была готова бороться — защитить тех, кого она, пусть и с трудом, но приняла как свою новую семью. Люциус Малфой стоял у высокого, стрельчатого окна, его стройный силуэт вырисовывался на фоне тёмного вечернего неба. Он был неподвижен, его поза была выверена и строга, словно он был высечен из цельного куска мрамора. В руках он держал пожелтевший от времени лист пергамента — письмо, которое он перечитывал уже не один десяток раз. Печать Министерства Магии, потускневшая и стёртая, всё ещё угадывалась на сгибе. Это было не просто письмо — это был приговор, запечатанный бюрократией и равнодушием. — Они сидят там уже двенадцать лет, — тихо произнесла Петунья, её голос звучал глухо, почти безжизненно, но в нём чувствовалась затаённая боль. — И всё это время, целых двенадцать лет, никто даже не потрудился пересмотреть их дело, никто не усомнился в справедливости приговора. Люциус медленно повернулся, его взгляд был холоден, как зимний лёд. — Потому что дело было закрыто намеренно. Быстро, грязно, без суда и следствия, без права на защиту и без единого шанса на оправдание. Это была не правосудие, это была расправа. Он подошёл ближе, его шаги были бесшумны, и аккуратно положил письмо на полированную поверхность стола. — Рабастан и Рудольфус Лестрейндж никогда не были безгрешными ангелами. Их верность Тёмному Лорду известна. Но они не заслужили Азкабан за то, что они сделали в тот день. Они не заслужили забвения. Петунья подняла на него взгляд, в котором смешались решимость и едва сдерживаемая ярость. — Они защищали Беллатрису. Беременную Беллатрису. — В её голосе звучала не просто констатация факта, а острая, пронзительная боль. Это была боль не за Беллатрису, которую она почти не знала, а за любую женщину, потерявшую самое дорогое из-за жестокости и беззакония. Люциус кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. — Аластор Долгопупс, — произнёс он эту фамилию с ледяным презрением, словно выплёвывая яд, — превысил свои полномочия. Он ворвался в дом Лестрейнджей без ордера на обыск, без малейшего предупреждения. Он был уверен, что Беллатриса прячет запрещённые тёмные артефакты, и эта уверенность застила ему глаза. Петунья сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. — И довёл её до выкидыша. — Это прозвучало не как вопрос, а как приговор, который она выносила в своей душе. Люциус на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь отогнать мрачное видение. — Да. И когда братья, её муж и деверь, попытались остановить его, остановить этот произвол... их объявили нападавшими. Правда была искажена, реальность перевёрнута с ног на голову. Он опустился в кресло напротив неё, и впервые за весь разговор его лицо утратило маску холодного политика, обнажив усталость и глубокое отвращение к несправедливости, которую он не смог предотвратить. — Министерство тогда, в разгар войны, отчаянно искало врагов. Любых, на кого можно было указать пальцем. И Лестрейнджи стали удобной, идеальной мишенью, чтобы показать, что правосудие вершится. Петунья тихо, но с нарастающей уверенностью произнесла: — Но теперь всё иначе. Время изменилось. Люциус поднял на неё взгляд, в котором блеснул огонёк надежды. — Да. Теперь у нас есть не просто надежда, а реальный шанс. Он разложил на столе несколько старых, пожелтевших документов: копии протоколов допросов, отчёты авроров, и, что самое важное, медицинское заключение о состоянии Беллатрисы Лестрейндж в день её ареста. — Я нашёл свидетеля, — сказал он, его голос стал твёрже. — Старого аврора, который был в группе Долгопупса. Он ушёл на пенсию, живёт тихо, но он готов дать показания. Он видел всё своими глазами, он помнит, что произошло на самом деле. Петунья подалась вперёд, её глаза загорелись. — Он подтвердит, что братья не нападали первыми? — Он подтвердит под присягой, — сказал Люциус, — что они защищали женщину, свою жену и сестру. И что Долгопупс действовал незаконно, нарушив все возможные процедуры. Петунья выдохнула, словно сбрасывая многолетнее напряжение. — Этого достаточно, чтобы открыть дело заново? Люциус медленно, но уверенно кивнул. — Если подать прошение правильно, в соответствии со всеми нормами. Если собрать все документы и свидетельства воедино. Если заручиться поддержкой как минимум двух влиятельных членов Визенгамота, которые не побоятся пойти против системы. Он посмотрел на неё внимательно, изучая её реакцию. — И если ты подпишешь заявление как свидетель. Петунья замерла. — Я? — Ты была в больнице Святого Мунго в тот день, когда привезли Беллатрису, — напомнил он. — Ты видела её состояние своими глазами. Ты слышала, что говорили целители, видела её травмы. Твоё слово — слово магглорождённой, не связанной с политическими интригами, — будет иметь невероятный вес для общественности. **Флешбек:** За несколько лет до этого разговора, когда ментальные закладки, внушённые Дамблдором, ещё не окончательно разрушили её волю и не исказили её воспоминания, Петунья получила официальное письмо из Министерства Магии. В нём её просили явиться для участия в расследовании по делу о трагической гибели её сестры Лили и её мужа Джеймса Поттеров. Собрав всю свою волю в кулак, она, оставив Вернону детей под предлогом поездки к старой подруге, отправилась в Лондон. Возле невзрачного входа для посетителей её встретил молодой, но серьёзный аврор, который проводил её через длинные, гулкие коридоры Министерства в кабинет Амелии Боунс. Боунс, глава Департамента магического правопорядка, держала дело семьи Поттер под своим личным, неусыпным контролем. Идя по длинному мраморному коридору, Петунья вдруг увидела процессию, которая заставила её сердце сжаться. Конвоиры вели Беллатрису Лестрейндж. Она была бледна, как полотно, её некогда шикарные, длинные, чёрные как смоль волосы потускнели и сбились в грязные колтуны. Её глаза, некогда живые, горящие фанатичным огнём, почти чёрные, теперь потускнели и напоминали омуты бездонной боли и затаившегося безумия. На ней было чёрное, грязное, изодранное платье, всё в засохшей и свежей крови. Ей даже не дали возможности привести себя в порядок после чудовищной потери ребёнка — кровь всё ещё была видна на её теле и платье. Целители, сопровождавшие её, перешёптывались, их лица были мрачны. Чуть позади, в тяжёлых магических кандалах, шли два брата-близнеца, Рабастан и Рудольфус Лестрейндж, мужья Беллатрисы. Их лица были каменными, но в глазах горело то же безумие отчаяния. Вместе с женой они были приговорены к пожизненному заключению в Азкабане. Рядом, у стены, стояли молодой Северус Снейп и Люциус Малфой. Они сжимали кулаки так сильно, что костяшки побелели, а на лицах застыла маска бессильной ярости. — Раби и Руди, — прошептал Люциус дрожащим, но полным решимости голосом, когда процессия поравнялась с ним. — Я сделаю всё, чтобы вас оттуда достать. Не смейте умирать, не смейте сдаваться. Вы будете свободны, и род Лестрейндж снова будет великим. **Конец флешбека.** — Я подпишу, — сказала она сейчас, в поместье Малфоев, тихо, но с непоколебимой твёрдостью в голосе. — Если это поможет вернуть их домой, я сделаю это. Она была готова бороться за своё счастье, наконец-то обрести настоящую, истинную семью, а не то жалкое подобие, которое для неё когда-то создал Дамблдор. Помимо всего прочего, недавно в магических газетах появилась скандальная, нашумевшая статья о том, что Беллатриса Лестрейндж якобы скончалась в Азкабане от поцелуя дементора. Время поджимало катастрофически. Надо было действовать очень быстро, чётко и качественно, чтобы не опоздать, пока эта ложь не стала официальной. Люциус медленно выдохнул, словно сбросил с плеч огромную тяжесть, которая давила на него долгие годы. — Тогда у нас есть реальный шанс. Настоящий, а не призрачный. — Он поднялся, его движения обрели уверенность. — Я обращусь к гоблинам из адвокатской конторы «Грохх и сыновья». Они лучшие в своём деле, в магическом праве им нет равных. Думаю, есть все шансы, что в течение месяца, максимум двух, ребята будут дома. Он поднялся из-за стола. — Я подготовлю все необходимые документы. Северус поможет нам собрать и систематизировать медицинские отчёты, поднять старые архивы целителей. А ты... — Он посмотрел на неё с новым, глубоким уважением, смешанным с благодарностью. — Ты сделаешь то, что не смог никто из магического мира, погрязшего в предрассудках и политике. Ты скажешь правду. Петунья поднялась вслед за ним, её спина была прямой, а подбородок гордо поднят. — Я скажу. И пусть Министерство попробует отвернуться от неё. Я больше не буду молчать. Люциус слегка поклонился, выражая почтение. — За справедливость, Петунья. Она кивнула, и в её глазах блеснула решительная искра. — За семью. В этот самый момент пламя в камине ярко вспыхнуло, будто соглашаясь с их решением, будто сама стихия огня одобряла их намерение восстановить справедливость. И в этот миг стало ясно: долгая и изнурительная борьба только начинается. Но у братьев Лестрейндж наконец-то появился реальный, осязаемый шанс вернуться домой, к свету и свободе.